Фуко показывает, что дискурс никогда не нейтрален: он всегда связан с механизмами власти и тем, какие интересы (желания, влечения) могут в нём проявляться. В «Порядке дискурса» и «Археологии знания» он разбирает, почему одни идеи получают право быть услышанными, а другие остаются подавленными или маргинальными. Например, в «Надзирать и наказывать» можно увидеть, как определённая «истина» о преступнике (диагноз, характеристика, понятие «делинквента») появляется благодаря судебно-пенитенциарным институтам, которые устанавливают правила, кому говорить и на каком языке (врачи, психологи, судьи). Всё, что не вписывается в этот язык (самооправдание заключённого, его «неподтверждённые» объяснения), часто отсекается как не имеющее силы.
В «Истории сексуальности» Фуко раскрывает взаимосвязь дискурса и желания: исповедальный язык, медико-научные исследования сексуальности, психиатрические теории — все эти практики дают форму, в которой можно (или нельзя) говорить о своих желаниях. Он иллюстрирует это примером перехода от религиозной исповеди (где требовалось признание грехов) к психиатрическому собеседованию (где требуется признание «симптомов»). И в том, и в другом случае речь человека направляет институт (церковь, клиника), который формирует его речь и определяет, какая именно правда о себе допустима.
Таким образом, Фуко показывает, что «желание» участвует в становлении знания не напрямую («хочу и говорю»), а через фильтры власти и дискурсивных норм. Институты (церковь, медицина, право) не только дают человеку право произнести «истину» о себе, но и формируют то, что в итоге считается истиной, позволяя одним желаниям легитимно звучать, а другие табуируя или стигматизируя.
