Аналитическая философия возникла в начале XX века как попытка изменить сам способ философской работы. Вместо построения огромных систем, объясняющих мир в целом, философам предлагалось внимательнее посмотреть на то, как устроены наши рассуждения, понятия и язык. К аналитической традиции относятся довольно разные направления: логический позитивизм, философия обыденного языка, теория речевых актов и многие другие. Их объединяет не столько общий набор убеждений, сколько определённый стиль работы: прежде чем отвечать на философский вопрос, следует выяснить, правильно ли сам вопрос поставлен и что именно означают употребляемые в нём слова.
У истоков этого направления стояли Бертран Рассел и Джордж Эдуард Мур. Рассел вместе с Альфредом Нортом Уайтхедом пытался показать, насколько далеко можно продвинуться в обосновании математики средствами формальной логики. Одновременно он развивал логический атомизм, согласно которому сложное описание мира в конечном счёте должно разлагаться на простейшие утверждения, соответствующие простейшим фактам. Мур пошёл другим путём. Он подвергал критике идеалистическую философию своего времени и стремился прояснять философские проблемы с помощью тщательного анализа понятий и обычного здравого смысла.
Однако одной из центральных фигур аналитической философии стал Людвиг Витгенштейн. Причём его влияние оказалось парадоксальным: за свою жизнь он предложил фактически две разные программы философии. Ранний Витгенштейн, автор «Логико-философского трактата», стремился показать логическую структуру языка и установить границу между тем, что вообще можно осмысленно сказать, и тем, что не поддаётся ясному высказыванию. Поздний Витгенштейн почти полностью пересмотрел эту картину и стал рассматривать язык не как идеальную логическую схему, а как огромное множество человеческих практик.
Для ранней аналитической философии особенно характерно убеждение, что многие традиционные философские проблемы возникают из-за неправильного обращения с языком. Одно слово употребляется в разных смыслах, грамматическая форма предложения вводит нас в заблуждение, выражение кажется осмысленным просто потому, что внешне похоже на обычное предложение. В результате философ начинает спорить о сущностях, свойствах или отношениях, которые, возможно, существуют лишь благодаря устройству языка.
Поэтому анализ языка первоначально воспринимался почти как средство интеллектуальной гигиены. Нужно было очистить рассуждение от двусмысленностей, скрытых предпосылок и грамматических ловушек. Отсюда возник интерес к созданию максимально точного логического языка, в котором каждому знаку соответствовало бы строго определённое значение, а структура предложения позволяла бы сразу видеть структуру рассуждения.
Эта программа получила особенно последовательное развитие у философов Венского кружка, среди которых были Мориц Шлик, Отто Нейрат и Рудольф Карнап. Они стремились провести строгую границу между научными высказываниями и утверждениями, которые лишь внешне выглядят содержательными. Одним из главных инструментов такого разграничения стал принцип верификации.
Его смысл можно передать достаточно просто. Если мы утверждаем нечто о мире, нужно понимать, какой опыт мог бы подтвердить или опровергнуть наше утверждение. Высказывание «на улице идёт дождь» связано с вполне понятной процедурой проверки. Но если предложение сформулировано так, что никакой возможный опыт ничего не может сказать в его пользу или против него, возникает вопрос, сообщает ли оно вообще какой-либо факт.
Логические позитивисты надеялись в конечном счёте связать научные утверждения с наиболее простыми сообщениями о наблюдаемом опыте, так называемыми протокольными предложениями. Замысел состоял в том, чтобы построить цепочку от сложной научной теории к наблюдениям, которые позволяют её проверять. Позднее сама эта программа столкнулась с многочисленными трудностями. Оказалось, что наблюдение никогда не бывает настолько простым и независимым от теории, как первоначально предполагалось, а научные теории нельзя проверять по одному предложению за раз.
Постепенно стало ясно и другое. Создать идеально точный искусственный язык можно для специальных задач, например для математической логики. Но обычный человеческий язык устроен иначе. Его задача состоит не только в описании фактов. Люди спрашивают, приказывают, шутят, обещают, угрожают, молятся, рассказывают истории, признаются в любви, дают имена, сочиняют стихи. Язык, полностью очищенный от неоднозначностей, оказался бы очень удобным вычислительным инструментом, но крайне бедным средством человеческой жизни.
Именно к этому выводу пришёл поздний Витгенштейн. После возвращения в Кембридж в 1930-е годы он постепенно разрабатывал идеи, которые позднее были собраны в «Философских исследованиях». Он по-прежнему считал язык центральной философской проблемой, но теперь понимал его совершенно иначе.
В «Логико-философском трактате» основное внимание уделялось предложениям, описывающим положение дел: нечто существует, нечто произошло, предмет обладает каким-либо свойством. Но огромная часть нашей речи вообще ничего не описывает. «Закрой дверь» не является сообщением о состоянии мира. Вопрос «Который час?» нельзя признать истинным или ложным. Восклицание, просьба, приказ, обещание или шутка также не работают по образцу научного утверждения.
Отсюда появляется одно из важнейших понятий позднего Витгенштейна, языковая игра. Говорить на языке значит не просто обозначать предметы словами, а участвовать в определённых видах деятельности. Одни слова используются в суде, другие в семье, третьи в лаборатории, четвёртые на футбольном стадионе. Значение выражения зависит от того, что люди с его помощью делают.
Поэтому Витгенштейн сравнивал язык с большим городом. В нём есть старые кварталы, новые районы, прямые улицы, узкие переулки, здания разных эпох. Нельзя понять город, сведя его к одному архитектурному принципу. Точно так же нельзя понять язык, пытаясь вывести все его формы из одной логической схемы.
Отсюда меняется и задача философии. Философ больше не должен конструировать идеальный язык, который исправит естественную речь. Его задача состоит в том, чтобы разобраться в том языке, которым мы уже пользуемся, и увидеть, где именно мы сами запутались в собственных понятиях. Витгенштейн выразил это знаменитым образом: философия должна помочь мухе выбраться из бутылки. Муха продолжает биться о стекло не потому, что выход закрыт, а потому, что не видит устройства ловушки.
С этой точки зрения знаменитая формула Витгенштейна «значение есть употребление» приобретает вполне конкретный смысл. Чтобы понять слово, недостаточно найти объект, который оно обозначает. Нужно посмотреть, как этим словом пользуются люди в разных ситуациях.
Одно и то же слово может работать по-разному в зависимости от контекста. Слово «старик» может обозначать пожилого человека, но может быть дружеским обращением к ровеснику. Слово «вторник» каждый раз относится к разной календарной дате, хотя правило его употребления остаётся тем же. Поэтому значение нельзя всегда представить как неподвижную бирку, прикреплённую к вещи.
Эту мысль Витгенштейн развивал с помощью понятия семейного сходства. Рассмотрим членов большой семьи. У одного нос отца, у другого глаза матери, третий похож на деда выражением лица. При этом может не существовать единственной черты, которая была бы общей абсолютно для всех. Тем не менее мы хорошо видим сходство между родственниками. Подобным образом устроены многие понятия. Различные случаи их употребления перекрываются, но не обязательно обладают одним общим признаком.
Хороший пример самого Витгенштейна связан с понятием «игра». Шахматы, футбол, детские прятки и карточная игра очень различны. Где-то есть соревнование, где-то его нет. Где-то важна победа, где-то удовольствие от самого действия. Иногда существуют строгие правила, иногда они почти отсутствуют. Мы всё же называем эти занятия играми, поскольку между ними существует сеть частичных сходств.
Поздняя аналитическая философия всё больше обращалась и к вопросу о том, каким образом язык связан с обществом. Витгенштейн утверждал, что язык не может существовать исключительно как личная система знаков, понятная одному человеку. Смысл слова предполагает возможность различать правильное и неправильное употребление, а такое различие требует правил и практики их применения. Язык поэтому оказывается не частной собственностью сознания, а частью совместной человеческой жизни.
Отсюда возникает проблема чужого сознания. Мы непосредственно имеем доступ только к собственным ощущениям и мыслям. О чужой боли, страхе или намерении мы узнаём через слова и поведение другого человека. Но человек может лгать, скрывать чувства или притворяться. Поэтому возникает старый философский вопрос: на каком основании мы вообще говорим, что у других существуют сознание и внутренние переживания?
Эта проблема занимала многих аналитических философов. Гилберт Райл, например, выступал против представления о сознании как о некой скрытой внутренней вещи, находящейся внутри тела и управляющей им. Его интересовало, каким образом слова о мыслях, намерениях, способностях и переживаниях реально используются при описании человеческого поведения.
Идеи позднего Витгенштейна оказали огромное влияние на англоязычную философию середины XX века. Философы всё чаще изучали не идеальный логический язык, а обычную речь и те действия, которые совершаются посредством слов.
Особенно важной стала теория речевых актов, разработанная Джоном Остином и продолженная Джоном Сёрлом. Они обратили внимание на очевидный, но философски важный факт: иногда произнести слова значит совершить действие. Когда судья объявляет приговор, человек даёт обещание, председатель открывает заседание или молодожёны произносят слова согласия, речь не просто описывает происходящее. При определённых условиях она сама становится частью события.
Поэтому вопрос «истинно ли это предложение?» оказывается применим далеко не ко всякой речи. Обещание может быть искренним или неискренним, приказ законным или незаконным, просьба уместной или неуместной. Для понимания языка приходится исследовать не только отношения между словами и фактами, но также правила социальных ситуаций, в которых эти слова произносятся.
Параллельно аналитические методы начали применяться к религии, этике, сознанию, литературе и вымышленным объектам. Например, возникает вопрос, что именно мы утверждаем, говоря о Шерлоке Холмсе. Мы прекрасно понимаем предложение «Шерлок Холмс жил на Бейкер-стрит», хотя знаем, что Холмс является литературным персонажем. Отсюда вырастает целая философия вымысла, изучающая, каким образом язык позволяет говорить о несуществующих, возможных и воображаемых объектах.
Важный вклад в дальнейшее развитие аналитической философии внёс Сол Крипке. Он исследовал, каким образом имена и описания обозначают объекты в различных возможных обстоятельствах. Для этого он ввёл понятие жёсткого десигнатора. Так называется выражение, которое обозначает один и тот же объект во всех рассматриваемых возможных ситуациях, где этот объект существует. Собственное имя, согласно Крипке, обычно работает именно таким образом. Описания вроде «нынешний президент страны», напротив, могут относиться к разным людям в разных обстоятельствах.
Понятие возможных миров здесь не означает существование каких-то параллельных вселенных в буквальном смысле. Это способ рассуждать о возможностях. Мы спрашиваем: что было бы, если бы обстоятельства сложились иначе? Например, человек мог выбрать другую профессию или жить в другой стране, но при этом мы продолжаем говорить об одном и том же человеке. Анализ таких контрфактических ситуаций позволяет точнее понять, как работают имена, необходимость, возможность и причинность.
Со временем аналитическая философия перестала быть прежде всего философией языка. Из первоначальной программы выросло множество направлений: философия сознания, философия науки, эпистемология, этика, политическая философия, метафизика, философия действия, теория аргументации, исследование искусственного интеллекта. Общим осталось стремление максимально точно формулировать вопросы, различать разные значения понятий и проверять, действительно ли вывод следует из посылок.
Поэтому аналитическую философию трудно свести к одной доктрине. Рассел, ранний Витгенштейн, логические позитивисты, поздний Витгенштейн, Остин, Крипке и современные философы нередко расходились между собой по фундаментальным вопросам. Их объединяет скорее интеллектуальная привычка: прежде чем решать проблему, разобрать её на части, уточнить понятия, исследовать структуру аргумента и выяснить, не создаётся ли часть загадки самим способом постановки вопроса.
В этом смысле главный урок аналитической традиции состоит не в утверждении, что вся философия сводится к языку. Скорее она показала, насколько трудно провести простую границу между языком, мышлением и реальностью. Мы говорим о мире с помощью понятий, но сами понятия получают смысл в человеческой практике. Поэтому, пытаясь понять, где кончается язык и начинается реальность, аналитическая философия обнаружила гораздо более интересную проблему: язык не просто стоит между человеком и миром, он является одним из основных средств, с помощью которых человек вообще способен этот мир различать, описывать и обсуждать.
