Возьмём шахматы. Что означает фигура «король»? Если показать человеку деревянную фигурку отдельно от игры, из самой её формы невозможно вывести её значение. Значение короля определяется тем, какое место он занимает в игре: как может ходить, что значит шах, мат, рокировка, какие действия других фигур имеют к нему отношение. Нельзя полностью понять ход «конь f3», рассматривая только движение деревянной фигурки. Нужно знать игру.
В футболе можно взять мяч руками, но тогда это уже либо нарушение, либо действие вратаря в разрешённой ситуации. Само физическое движение рукой не говорит нам, что произошло. Его значение определяется правилами игры.
Слова работают внутри некоторой системы правил, ролей и обстоятельств. Поэтому язык у Витгенштейна лучше представить не как одну огромную логическую машину, а как множество различных игр. Витгенштейн предлагает сначала спросить: «Что люди делают с помощью этого выражения?».
Например, фраза: «Я тебе это припомню». Если рассматривать её только как описание будущего психического состояния говорящего, мы почти наверняка неправильно поймём происходящее. В определённой ситуации это угроза.
То есть понимание языка требует понимания самой человеческой ситуации. И поэтому «языковая игра» у Витгенштейна — не просто метафора языка как шахмат. Более точная схема такая: языковая игра = слова + правила их употребления + действия людей + ситуация + социальная практика.
А отсюда уже появляется его гораздо более сильное понятие — «форма жизни». Правила языковой игры в конечном счёте опираются не на другие слова и определения, а на то, как люди совместно живут и действуют.
И вот здесь начинается, на мой взгляд, самое интересное: почему два человека могут знать словарное значение всех слов и всё-таки не понимать друг друга, потому что они участвуют в разных «языковых играх». Это уже напрямую выводит к спорам в политике, морали, религии и даже науке.
***
Социальная жизнь напоминает витгенштейновскую игру. Шахматисту не требуется перед каждым ходом вспоминать текст правил. Опытный игрок видит допустимые ходы и понимает ситуацию практически. Похожую мысль позднее развивал Пьер Бурдьё, говоря о «чувстве игры»: человек действует в знакомой социальной среде без постоянного сознательного расчёта, поскольку усвоенные способы поведения стали для него привычными.
Отсюда меняется и предмет социологического исследования. Социолога интересуют официальные нормы, законы и институты, но столь же важны практические правила, которыми люди пользуются в повседневной жизни. Многие из этих правил нигде не записаны. Они обнаруживаются по тому, как участники оценивают поступки друг друга, чего ожидают, что считают нормальным и на какие нарушения реагируют.
Социальный смысл поэтому принадлежит не действию, взятому отдельно, а отношению между действием, ситуацией и участниками. Снятая шляпа может выражать почтение, следование этикету, религиозную обязанность или вообще ничего не значить. Физическое движение остаётся тем же, а его социальное значение меняется вместе с правилами ситуации.
Для исторической социологии этот вывод особенно важен. Одинаковые слова и внешне похожие действия в разные эпохи могли принадлежать разным социальным практикам и поэтому обладать разным смыслом.
Хороший пример даёт слово «свобода». Современный человек нередко связывает свободу с индивидуальной автономией и правом самостоятельно выбирать образ жизни. Средневековая libertas могла обозначать совсем другое: привилегии города, монастыря, корпорации или сословия, их право жить по собственным обычаям и быть освобождёнными от определённых повинностей или чужой юрисдикции. Историк видит знакомое слово, но социальная практика, в которой его употребляли, отличается от современной.
Поэтому недостаточно установить словарное значение исторического понятия. Нужно выяснить, кто им пользовался, в каких обстоятельствах, к кому обращался, какие притязания с его помощью обосновывал и какие права или обязанности из него следовали. Такой подход сближает историю понятий с исследованием социальных практик.
То же относится к словам «государство», «народ», «нация», «сословие», «собственность», «религия», «империя», «гражданин», «раб», «семья». Современный термин легко создаёт иллюзию, будто за знакомым словом во все эпохи стоял знакомый институт. Историческая социология должна проверять такую предпосылку.
Допустим, исследователь говорит, что в определённом обществе существовало государство. Одного названия недостаточно. Следует установить, кто собирал налоги, кто имел право применять насилие, кто принимал обязательные решения, кому приносили присягу и кому люди считали себя обязанными подчиняться. В некоторых обществах человек мог одновременно зависеть от нескольких господ и признавать разные источники власти. Современное слово «государство» в таком случае объединяет исторически неодинаковые порядки.
Понятие языковой игры позволяет по-новому посмотреть и на исторические изменения. Меняются институты, вместе с ними меняются правила, по которым люди понимают свои действия.
При феодальном порядке вассал служил определённому господину, приносил ему клятву и получал землю или защиту в рамках личного отношения. В бюрократическом государстве служащий занимает должность, определённую безличными правилами. Люди по-прежнему платят, служат и выполняют распоряжения, но смысл этих действий меняется. Дань становится налогом, личная верность — служебной обязанностью, владение землёй постепенно оформляется как юридически определённое право собственности.
Поэтому историческое изменение можно исследовать как изменение социальных правил, придающих действиям значение. При таком подходе институт оказывается устойчивым комплексом взаимосвязанных практик.
Хорошо видно это на примере денег. Денежный порядок существует постольку, поскольку люди знают, что признаётся деньгами, кто вправе их выпускать, как фиксируется долг, что означает оплата и в какой момент обязательство считается исполненным. Металлическая монета остаётся физическим предметом, но денежную функцию получает благодаря системе социальных правил. Подобным образом действуют брак, собственность, должность, гражданство, суд, университет и парламент.
Такой взгляд не означает, что общество сводится к языку. Голод, насилие, болезни, технологии, природные условия и доступные ресурсы воздействуют на жизнь людей независимо от того, какими словами их называют. Но общество придаёт этим обстоятельствам социальное значение и включает их в определённые практики. Земля существует как физический объект независимо от языка; «частная собственность», «лен», «общинная земля», «священная территория» или «государственная территория» принадлежат уже разным социальным порядкам.
Поэтому историческому социологу мало знать, что люди делали. Ему приходится восстанавливать правила той социальной игры, внутри которой участники понимали свои поступки, права, обязанности и отношения друг с другом.
