Предисловие
В предисловии к книге «Цепочки ритуалов взаимодействия» Рэндалл Коллинз помещает свою теорию в линию, идущую от Эмиля Дюркгейма к современной микросоциологии. Дюркгейма часто читают как теоретика общества в целом: его интересовало, каким образом коллективные ритуалы создают моральное единство группы. Коллинз переносит этот механизм на уровень непосредственного взаимодействия людей и соединяет идеи Дюркгейма с работами Ирвинга Гоффмана, этнометодологией и социологией эмоций.
В центре его анализа находится ситуация встречи. Социальные связи, убеждения и идеи складываются в конкретных эпизодах взаимодействия, которые могут быть краткими, неустойчивыми, конфликтными и неравными по своему устройству. Общество поэтому следует рассматривать как множество таких ситуаций, соединённых в цепочки. Человек переходит из одной встречи в другую, а пережитые взаимодействия постепенно влияют на его настроение, уверенность, привязанности и дальнейшее поведение.
Ритуал взаимодействия складывается, когда участники сосредоточивают внимание на общем предмете или друг на друге и эмоционально настраиваются друг на друга. Чем сильнее общий фокус внимания и эмоциональная синхронизация, тем интенсивнее совместное переживание. Удачный ритуал оставляет после себя эмоциональную энергию — чувство уверенности, инициативы, подъёма и готовности действовать. Неудачная встреча, напротив, может снижать эту энергию и усиливать пассивность или отчуждение.
Так Коллинз связывает микросоциологию с культурой. Совместные переживания закрепляются в символах: словах, жестах, образах, идеях, предметах. Символ сохраняет часть эмоционального заряда ситуации, в которой приобрёл значение. Поэтому отношение человека к идее или знаку зависит от пережитых взаимодействий, где этот знак был связан с сильными эмоциями и принадлежностью к группе.
После непосредственной встречи символ продолжает жить в разговорах и мышлении. Люди обсуждают значимые события, повторяют связанные с ними выражения и воспроизводят пережитый опыт во внутреннем диалоге. Так локальный ритуал получает продолжение за пределами исходной ситуации, а культурные идеи сохраняются и распространяются.
Коллинз предлагает смотреть на социальную структуру как на неравномерное распределение эмоциональной энергии. Властные и привилегированные позиции чаще дают человеку уверенность, инициативу и ощущение контроля. Подчинённое или отчуждённое положение, напротив, может снижать активность. Социальное неравенство поэтому проявляется не только в распределении денег, статусов и полномочий, но и в различиях эмоционального состояния людей.
Из этой логики вырастает представление о своеобразном рынке ритуалов. Люди тяготеют к ситуациям, которые приносят им больше эмоциональной энергии, и избегают взаимодействий, после которых чувствуют себя слабее. Такой выбор может быть осознанным или происходить без ясного расчёта. В этом ограниченном смысле Коллинз говорит о рациональности поведения: человек стремится туда, где ожидает более выгодного эмоционального результата.
Отсюда следует и более радикальный тезис о связи материальной и социальной жизни. Коллинз спорит с представлением, будто материальные интересы первичны, а ритуалы принадлежат к вторичной сфере культуры. Деньги, труд, вещи и другие ресурсы входят в социальные взаимодействия и помогают создавать ситуации, которые дают людям эмоциональную энергию, статус и чувство принадлежности. Материальные и ритуальные процессы поэтому нельзя рассматривать как два независимых мира: экономические ресурсы становятся частью механизма, который организует взаимодействие людей и поддерживает их мотивацию.
Глава 1
Первая глава «Цепочек ритуалов взаимодействия» задаёт теоретическую программу Рэндалла Коллинза. Отправной точкой социологического анализа для него служит ситуация непосредственного взаимодействия людей. Общество складывается из множества таких эпизодов, связанных друг с другом, а человек несёт в новую встречу эмоциональные и символические последствия предыдущих. Поэтому индивидуальность Коллинз понимает как результат особого жизненного пути по цепочке социальных ситуаций.
Такой подход направлен против представления о человеке как об устойчивой и автономной социальной единице. Личность кажется постоянной, поскольку человек сохраняет память, привычки, символические привязанности и эмоциональные следы прежних взаимодействий. Но с социологической точки зрения его состояние постоянно поддерживается и меняется новыми встречами. В одной компании человек может чувствовать себя уверенным и деятельным, в другой — скованным и зависимым. Для Коллинза различие объясняется устройством ситуаций, в которые он попадает.
Центральным механизмом этих ситуаций служит ритуал взаимодействия. Коллинз употребляет слово «ритуал» гораздо шире, чем в повседневной речи. Речь идёт не только о церемониях, праздниках или религиозных обрядах. Ритуалом может стать обычный разговор, собрание, дружеская встреча, политический митинг или совместная работа, если участники сосредоточены на одном происходящем и эмоционально настроены друг на друга.
В этом отношении Коллинз продолжает Эмиля Дюркгейма, но переносит его идеи на микросоциологический уровень. Дюркгейм исследовал ритуалы как источник коллективной солидарности. Коллинз соединяет эту линию с анализом повседневного взаимодействия Ирвинга Гоффмана. Его интересует, каким способом групповая энергия рождается непосредственно во встрече людей и почему одни ситуации оставляют после себя чувство подъёма, а другие — усталость, неловкость или отчуждение.
Для успешного ритуала обычно требуется несколько условий. Участники должны находиться в непосредственном контакте, различать тех, кто входит в группу, и посторонних, удерживать общий фокус внимания и разделять эмоциональное состояние. Эти элементы усиливают друг друга. Люди замечают реакции окружающих, подстраиваются под общий ритм, всё сильнее сосредоточиваются на общем объекте или действии. В удачных случаях группа достигает состояния, которое Дюркгейм называл «коллективным бурлением»: участники переживают эмоциональный подъём, превосходящий первоначальные чувства каждого из них.
Такой ритуал производит несколько взаимосвязанных результатов. Участники сильнее ощущают принадлежность к группе. Отдельный человек получает эмоциональную энергию — уверенность, бодрость, инициативность, готовность действовать. Одновременно группа связывает свои переживания с определёнными символами: именами, лозунгами, жестами, предметами, идеями или фигурами. Символ сохраняет эмоциональный заряд встречи и позднее способен напоминать человеку о пережитом чувстве солидарности.
Поэтому символы у Коллинза работают как своеобразные аккумуляторы группового опыта. Люди могут разойтись, но знак остаётся. Флаг, имя лидера, религиозный образ, профессиональный жаргон или даже памятная шутка сохраняют связь с ситуациями, где группа переживала сильное эмоциональное единство. Нарушение или оскорбление такого символа вызывает моральное возмущение, поскольку человек воспринимает нападение на символ как нападение на группу и на пережитое чувство принадлежности.
Эмоциональная энергия становится одной из главных переменных всей теории Коллинза. Люди тяготеют к взаимодействиям, которые повышают уверенность и активность, и стараются избегать ситуаций, оставляющих чувство слабости или унижения. В таком ограниченном смысле их поведение можно назвать рациональным: участники социальных отношений ищут наиболее выгодную эмоциональную отдачу, хотя подобный выбор далеко не всегда совершается сознательно.
Эта модель позволяет Коллинзу перейти от микроситуаций к социальному неравенству. Участники ритуала занимают неодинаковые места. Люди, оказавшиеся в центре внимания и контролирующие значимые символы, обычно получают больше эмоциональной энергии. Периферийные участники могут чувствовать зависимость, скуку или отчуждение. Повторение подобных ситуаций закрепляет различия в уверенности, инициативе и способности влиять на других. Стратификация тем самым воспроизводится не только распределением денег и формальных полномочий, но и повседневным распределением эмоциональной энергии.
Ритуалы могут поддерживать существующий порядок, хотя их действие не сводится к сохранению традиций. Сильная ритуальная мобилизация способна быстро создавать новые группы, символы и формы солидарности. Политические движения, массовые протесты и революционные ситуации становятся понятнее, если рассматривать их как цепочки взаимодействий, в которых общий фокус внимания и эмоциональное возбуждение резко усиливают друг друга. Новые символы получают высокий эмоциональный заряд, а прежние могут за короткое время потерять значение.
Коллинз распространяет ту же логику на мышление. Внутренний монолог человека складывается из языка и символов, приобретённых в социальных взаимодействиях. Мысль продолжает прежние разговоры уже без физического присутствия собеседников. Поэтому даже индивидуальное мышление сохраняет социальное происхождение: человек оперирует символами, эмоциональная значимость которых сформировалась в пережитых им ситуациях взаимодействия.
Глава 2
Во второй главе Рэндалл Коллинз подробно разбирает механизм, который лежит в основе ритуалов взаимодействия: взаимную фокусировку внимания и эмоциональную синхронизацию участников. Ритуал развивается во времени. Люди следят друг за другом, реагируют на жесты, интонации и движения, постепенно подстраиваются к общему ритму. Если взаимодействие складывается удачно, общий фокус и эмоции взаимно усиливаются и могут привести к состоянию, которое вслед за Дюркгеймом Коллинз называет «коллективным бурлением».
Для запуска такого процесса нужны несколько условий. Люди должны физически находиться рядом, понимать, кто принадлежит к данной группе, а кто остаётся за её пределами, сосредоточиваться на общем объекте или действии и в какой-то мере разделять эмоциональное состояние друг друга. Ни одно условие само по себе не гарантирует успеха. Значение имеет их сочетание и то, насколько они усиливаются по мере взаимодействия.
Успешный ритуал оставляет после себя четыре связанных результата. Участники сильнее чувствуют принадлежность к группе, получают эмоциональную энергию — уверенность, бодрость и готовность действовать, связывают пережитое с определёнными символами и приобретают чувство моральной правоты, которое особенно заметно при защите этих символов. Поэтому эмоциональный подъём не исчезает вместе с окончанием встречи: часть пережитой солидарности сохраняется в знаках, образах, именах и предметах.
Коллинз подчёркивает, что ритуал не обязан быть церемонией. Захватывающий разговор, совместный смех или напряжённое обсуждение могут сильнее объединить людей, чем тщательно организованный официальный обряд. Подобные «естественные» ритуалы подчиняются тому же механизму: внимание участников всё плотнее сходится на общем предмете, реакции синхронизируются, а эмоциональная вовлечённость растёт.
Особое значение Коллинз придаёт телесной стороне взаимодействия. Во время удачного разговора люди бессознательно согласуют движения, темп речи, громкость голоса и паузы. В дружеской беседе смена говорящих происходит почти без задержек: один заканчивает фразу, другой вступает в нужный момент. Такая точность показывает, насколько тесно участники настроились друг на друга. Ритм взаимодействия складывается из множества микрособытий, которые обычно остаются незамеченными.
Отсюда Коллинз выводит преимущество личного присутствия. Телефон, телевидение и интернет позволяют передавать слова и образы, но сокращают число каналов обратной связи и затрудняют полную телесную синхронизацию. Поэтому наиболее интенсивные коллективные переживания, по его мнению, чаще складываются там, где множество людей физически присутствуют вместе. Толпа позволяет участникам видеть и слышать реакции окружающих, подхватывать общий ритм и усиливать эмоции друг друга.
Мимолётность такого эмоционального подъёма создаёт другую проблему: группа должна каким-то образом сохранять солидарность после того, как участники разошлись. Эту функцию выполняют символы. Предмет, слово, образ или человек получают особое значение, если были связаны с сильным коллективным переживанием. В дальнейшем символ способен напомнить участникам о группе и частично восстановить прежнее эмоциональное состояние. Чем интенсивнее ритуалы, связанные с символом, тем сильнее его эмоциональный заряд.
Коллинз связывает этот механизм с происхождением символического мышления. Опираясь на исследования развития ребёнка, в частности работы Майкла Томаселло, он обращает внимание на появляющуюся примерно в девять месяцев способность к совместному вниманию. Ребёнок и взрослый могут одновременно сосредоточиться на одном предмете и понимать, что внимание разделено. Такая координация создаёт основу для последующего освоения жестов, языка и более сложных социальных взаимодействий. Способность совместно удерживать объект внимания становится одним из биологических условий будущих ритуалов.
Работу ритуального механизма Коллинз показывает на событиях 11 сентября 2001 года. Толпа непосредственных свидетелей в первые минуты испытывала сильные эмоции, но не обладала единым планом действий и общим ритмом. Шок и страх скорее дезорганизовывали людей, чем объединяли их. Само присутствие множества людей и высокая эмоциональная интенсивность ещё не создают успешного ритуала.
Совсем иначе вели себя пожарные. Их объединяли профессиональные навыки, распределённые роли, общий фокус внимания и привычка действовать совместно в опасной обстановке. Коллективная работа позволяла преобразовывать страх и напряжение в более устойчивое состояние собранности. Коллинз описывает такую уверенность как разновидность эмоциональной энергии, менее шумную, чем массовый энтузиазм, но социально столь же значимую.
Позднее пожарные стали одним из главных символов коллективной солидарности после терактов. По логике Коллинза, символический статус объяснялся не только героизмом отдельных людей. Пожарные оказались группой, которая в момент общего кризиса демонстрировала наиболее скоординированное действие и эмоциональную устойчивость. Общественное внимание сосредоточилось на них, а связанные с событиями переживания закрепились в их образе.
Такая трактовка позволяет Коллинзу предложить способ анализа символов вообще. Сначала следует выяснить, насколько сильно люди почитают данный символ и какую реакцию вызывает его оскорбление. Сила морального возмущения показывает степень эмоционального заряда. Затем необходимо восстановить ритуалы, придавшие символу значение: кто участвовал, сколько людей собиралось, на чём сосредоточивалось их внимание и какие эмоции сопровождали взаимодействие.
После первоначального ритуала символ продолжает обращаться в обществе. Люди обсуждают его, повторяют связанные с ним истории, используют в новых встречах и тем самым поддерживают прежний эмоциональный заряд. Коллинз называет такую жизнь символа вторичной циркуляцией. Позднее символ входит и во внутренний мир человека: становится частью воспоминаний, мысленного разговора и оценки происходящего. Так коллективное взаимодействие продолжается уже в индивидуальном мышлении, сохраняя след прежних социальных ситуаций.
Глава 3
В третьей главе Рэндалл Коллинз подробно разбирает понятие эмоциональной энергии. Оно связывает краткие эпизоды взаимодействия с более устойчивыми различиями между людьми и социальными группами. Коллинз предлагает рассматривать многие привычные социологические понятия — солидарность, статус, власть, легитимность — как результат повторяющихся эмоциональных процессов.
Он различает кратковременные эмоции и более устойчивое состояние, которое называет эмоциональной энергией. Гнев, страх или радость могут быстро вспыхнуть и исчезнуть. Эмоциональная энергия сохраняется дольше. Она проявляется как уверенность, инициативность, бодрость, готовность вступать в новые взаимодействия и влиять на других. Удачный ритуал повышает такую энергию, неудачный — снижает.
Поэтому ритуал взаимодействия работает как эмоциональный преобразователь. Люди могут входить в ситуацию со страхом, тревогой или печалью, но согласованное взаимодействие способно превратить эти чувства в солидарность и уверенность. Коллективный ритуал не стирает исходные эмоции механически. Он перестраивает их, когда участники сосредоточиваются на общем предмете и эмоционально настраиваются друг на друга.
Коллинз связывает эту модель с работами Томаса Шеффа о гордости и стыде. Успешная связь с другими переживается как гордость: человек чувствует, что его принимают и признают. Нарушенная связь сопровождается стыдом, ощущением отвержения или собственной несостоятельности. В терминах Коллинза гордость обычно соответствует высокой эмоциональной энергии, а стыд — её снижению.
Эмоциональную основу повседневного порядка хорошо показывают эксперименты Гарольда Гарфинкеля. Он просил участников намеренно нарушать привычные правила общения: например, вести себя дома так, словно они постояльцы, или требовать от собеседника буквальных пояснений самых обычных фраз. Реакции окружающих оказывались неожиданно сильными — раздражение, тревога, иногда ярость. Для Коллинза такие реакции показывают, что повседневная реальность держится не только на знании правил. Люди эмоционально привязаны к привычному порядку и защищают его почти как нечто священное.
Из этой логики следует важный тезис о мотивации. Люди стремятся возвращаться в ситуации, после которых чувствуют себя сильнее и увереннее. Взаимодействия, связанные с унижением, стыдом, скукой или подавленностью, они стараются избегать. Поэтому участника социальной жизни можно описать как своеобразного «искателя эмоциональной энергии». Речь не идёт о сознательном расчёте каждого шага: человек чаще ориентируется на накопленный опыт и ожидаемое эмоциональное состояние.
Неравенство Коллинз рассматривает также как неравномерное распределение эмоциональной энергии. Люди, регулярно оказывающиеся в центре успешных взаимодействий, получают больше уверенности и легче входят в следующие ситуации. Те, кто чаще занимает подчинённое или периферийное место, теряют инициативу. Повторение таких различий закрепляет социальную стратификацию.
Особенно хорошо эта логика видна в отношениях власти. Приказ создаёт асимметричную ситуацию. Тот, кто отдаёт распоряжение и видит, что другие ему подчиняются, получает подтверждение своей позиции и обычно усиливает эмоциональную энергию. Подчинённый, напротив, может переживать отчуждение и потерю контроля. Если такие взаимодействия повторяются, различие между уверенным руководителем и пассивным исполнителем становится устойчивее.
Статус действует несколько иначе. Здесь главным становится доступ к центру группового внимания. Популярный участник постоянно получает подтверждение своей значимости: к нему обращаются, его слушают, на его реакции ориентируются остальные. Такое положение поддерживает высокий уровень эмоциональной энергии. Аутсайдер остаётся на периферии ритуалов и получает меньше эмоционального подкрепления.
Поэтому борьба за внимание имеет для Коллинза самостоятельное значение. В споре, дискуссии или соревновании участники соперничают за возможность задавать ритм взаимодействия. Тот, кто удерживает внимание окружающих, определяет тему, темп и эмоциональный тон разговора, получает преимущество. Остальные начинают ориентироваться на него, а их внимание усиливает его уверенность.
Негативные взаимодействия подчиняются похожей логике. Коллинз обращает внимание на превращение стыда в гнев. Нарушение солидарности может вызвать чувство унижения, которое человек не признаёт даже перед собой. Тогда стыд выражается агрессией. Ответная агрессия усиливает первоначальное чувство отвержения, и конфликт воспроизводит себя в последующих встречах. Так формируются цепочки отрицательных ритуалов, где участники всё глубже втягиваются в взаимную враждебность.
Та же модель помогает Коллинзу объяснять легитимность и харизму. Доминирующие люди и группы часто производят впечатление уверенных, деятельных и эмоционально сильных. Их положение постоянно подтверждается вниманием окружающих и успешными ритуалами власти и статуса. Для людей с меньшей эмоциональной энергией такая уверенность может служить доказательством права руководить. Легитимность поэтому поддерживается не только убеждениями и формальными нормами, но и повторяющимися ситуациями, где неравенство эмоционально переживается и закрепляется.
Глава 4
В четвёртой главе Рэндалл Коллинз переносит теорию ритуалов взаимодействия на область выбора и обмена. Социальную жизнь он описывает как множество встреч, между которыми люди постоянно перемещаются. Одни ситуации обещают признание, интерес и чувство уверенности, другие — скуку, унижение или потерю энергии. Поэтому выбор партнёров, групп и занятий зависит от ожидаемой эмоциональной отдачи, хотя человек редко производит такой расчёт сознательно.
Коллинз предлагает считать эмоциональную энергию общим показателем, который позволяет сравнивать совершенно разные возможности. Деньги, власть, дружба, профессиональный успех или любовь ценны по-разному, но каждый из этих ресурсов способен привести человека к взаимодействиям, повышающим или снижающим его эмоциональную энергию. Поэтому выбор между дополнительной работой и встречей с друзьями можно рассматривать как выбор между двумя возможными цепочками будущих ситуаций. Работа принесёт деньги, которые позднее откроют доступ к другим взаимодействиям; встреча может сразу дать чувство принадлежности и эмоциональный подъём.
Такое понимание рациональности отличается от обычной экономической модели. Люди не вычисляют полезность каждого действия и не располагают полной информацией о последствиях. Они скорее движутся к ситуациям, которые прежде приносили им эмоциональную энергию, и избегают тех, после которых чувствовали себя слабее. Успешный опыт создаёт своеобразное притяжение, неудачный — отталкивание. В среднесрочной перспективе множество таких решений образует достаточно устойчивую траекторию поведения.
Полученная в успешных взаимодействиях энергия влияет и на следующие встречи. Уверенный человек легче привлекает внимание, активнее вступает в разговор, лучше использует символы своей группы и располагает большим выбором партнёров. Эмоциональная энергия тем самым напоминает ресурс, который можно вкладывать в новые ситуации. Успешные ритуалы увеличивают возможности дальнейшего участия в успешных ритуалах, тогда как цепочка неудачных встреч способна постепенно сужать эти возможности.
Коллинз поэтому не проводит жёсткой границы между материальными рынками и рынками взаимодействия. Деньги, имущество и другие ресурсы важны, поскольку позволяют организовывать определённые ситуации, получать доступ к людям и поддерживать желательный образ жизни. Материальные средства входят в производство социального опыта. Их ценность зависит в том числе от того, какие отношения, статусы и эмоциональные состояния они помогают поддерживать.
Такой подход позволяет иначе взглянуть на социальный капитал. Экономическая деятельность требует доверия: люди должны верить обещаниям, соблюдать договорённости и рассчитывать на предсказуемое поведение партнёров. Коллинз связывает подобное доверие с историей успешных взаимодействий. Совместные ритуалы создают солидарность, общие символы и ощущение принадлежности, благодаря которым участники легче доверяют друг другу. Материальный обмен поэтому опирается на эмоционально поддерживаемые социальные связи.
Даже экономические подъёмы и спады Коллинз предлагает рассматривать с учётом коллективной эмоциональной динамики. Когда участники рынка уверены друг в друге и в будущем, они активнее заключают сделки, инвестируют и принимают риски. Ослабление доверия меняет поведение в противоположную сторону. За экономическими решениями в таком случае стоят цепочки взаимодействий, которые распространяют уверенность либо тревогу.
Эта модель помогает объяснить и поведение людей, для которых работа становится главным источником эмоциональной энергии. Так называемый трудоголик может быть заинтересован не столько в очередной прибавке к доходу, сколько в ритуалах профессиональной деятельности: совещаниях, переговорах, соревновании, признании коллег и ощущении контроля. Деньги при этом служат символом успеха и подтверждением положения внутри соответствующего мира взаимодействий.
Похожим образом Коллинз трактует альтруизм. Человек может жертвовать временем, деньгами или даже безопасностью ради группы, если сильная идентификация с её символами приносит высокую эмоциональную отдачу. Такое поведение перестаёт выглядеть загадочным исключением из рациональности: принадлежность к группе и участие в её солидарности сами становятся ценным результатом действия.
Коллинз пытается связать свою модель и с открытиями психологии принятия решений. Люди часто пользуются готовыми стереотипами, избегают сложных расчётов и особенно болезненно реагируют на потери. Он объясняет такие особенности тем, что мышление опирается на символы, уже получившие эмоциональный заряд в прежних взаимодействиях. Чем сильнее символ связан с пережитым опытом, тем легче он приходит на ум и тем больше влияет на решение. Поиск альтернатив требует усилий и не всегда обещает сопоставимую эмоциональную отдачу.
Даже выбор, который человек совершает в одиночку, сохраняет след коллективных ситуаций. Покупатель в магазине или избиратель у бюллетеня физически отделён от группы, поэтому непосредственное ритуальное давление слабее. Но решение всё равно направляют слова, образы, репутации и другие символы, получившие значение в прежних разговорах, встречах и коллективных переживаниях. Индивидуальный выбор в этой модели остаётся продолжением предшествующей социальной истории человека.
Глава 5
В пятой главе Рэндалл Коллинз переносит свою теорию ритуалов взаимодействия в область мышления. Его интересует, можно ли объяснить внутреннюю жизнь человека теми же механизмами, которые действуют во внешних социальных ситуациях. Ответ Коллинза положительный: мышление продолжает прежние взаимодействия и готовит человека к будущим. Внутренний монолог складывается из голосов, образов, воспоминаний и символов, полученных в социальной жизни.
Коллинз называет мышление третичной циркуляцией символов. Первичная циркуляция происходит при непосредственной встрече людей, когда символ получает эмоциональный заряд в совместном ритуале. Вторичная начинается позднее, когда участники обсуждают событие с другими и переносят символ по социальной сети. На третьем уровне человек воспроизводит его уже во внутреннем разговоре. Символ продолжает действовать даже без присутствия других людей, поскольку сохраняет связь с прежними ситуациями и переживаниями.
Так появляется идея внутреннего ритуала взаимодействия. Во внешнем ритуале участвуют реальные собеседники, а во внутреннем — их мысленные образы, голоса и воображаемые аудитории. Человек спорит с отсутствующим оппонентом, мысленно объясняет свою позицию другу, репетирует будущий разговор или возвращается к уже произошедшей сцене. В подобных эпизодах сохраняются знакомые элементы социального взаимодействия: внимание, эмоциональное напряжение, символы и ожидаемые реакции других людей.
Коллинз связывает эту модель с социальной психологией Джорджа Герберта Мида. Мид рассматривал человеческое «Я» как внутренний диалог между спонтанным импульсом к действию и усвоенным образом себя глазами окружающих. В мышлении поэтому присутствует «обобщённый Другой» — внутренняя модель социальной аудитории, перед которой человек оценивает свои поступки и мысли. Даже размышляя в одиночестве, он продолжает ориентироваться на реальные или воображаемые реакции других.
Направление мысли Коллинз связывает с эмоциональной энергией. Одни воспоминания и идеи притягивают внимание сильнее других, поскольку были связаны с удачными взаимодействиями, признанием, конфликтом или сильным чувством принадлежности. Мыслительный поток поэтому движется преимущественно по эмоционально заряженным символам и сценариям. Человек мысленно возвращается к ситуациям, где чувствовал себя уверенно, или пытается переиграть сцены, в которых потерпел поражение.
Отсюда Коллинз выводит социальную природу воображения. Фантазия часто служит репетицией будущего взаимодействия или продолжением прошлого. Человек может мысленно предвидеть спор, готовить выступление, возвращаться к обиде или придумывать удачный ответ, который не успел произнести. Даже далёкие от текущей задачи воспоминания нередко связаны общей эмоциональной темой — поиском признания, восстановлением уверенности или переживанием конфликта.
Коллинз иллюстрирует такую логику примерами повседневного мышления. Офисный служащий, официантка или профессор могут выполнять конкретную работу, но их внимание постоянно перескакивает между текущей задачей, воспоминаниями и воображаемыми ситуациями. На поверхности мысли выглядят случайными. При внимательном рассмотрении их часто связывает общий эмоциональный сюжет: недавний успех, ожидание встречи, раздражение на другого человека или стремление вернуть утраченное чувство контроля.
Мышление экономит усилия, используя уже знакомые и эмоционально нагруженные символы. Вместо полного перебора возможных объяснений человек чаще обращается к готовым образам, стереотипам и интуитивным схемам. Такие символы легко активируются, поскольку получили сильный заряд в прежних взаимодействиях. Эмоционально нейтральный поиск требует больше усилий и хуже удерживает внимание.
Этим же механизмом Коллинз объясняет часть интеллектуального творчества. Новые идеи не рождаются в полностью изолированном сознании. Они складываются в сетях, где мыслители спорят, объединяются, заимствуют понятия и противопоставляют себя конкурентам. Оригинальность зависит от положения человека в такой сети и от его доступа к различным интеллектуальным традициям.
Коллинз подчёркивает ограниченность пространства общественного внимания. В каждом поколении обычно существует лишь несколько заметных интеллектуальных позиций, между которыми идёт борьба. Эту закономерность он называет «законом малых чисел»: одновременно в центре внимания удерживается примерно от трёх до шести основных направлений. Поэтому творческая мысль развивается в условиях конкуренции за внимание, а новые концепции часто рождаются при столкновении и рекомбинации уже существующих идей.
Даже ругательства Коллинз рассматривает как простой внутренний ритуал. Если водитель сталкивается с неожиданной помехой и начинает повторять эмоционально насыщенные слова, внешнего адресата может не быть. Ритм речи и знакомая формула помогают сосредоточить внимание и вернуть чувство контроля. Такое словесное действие работает как микроритуал самоподдержки после внезапного падения эмоциональной энергии.
Отдельный аргумент Коллинза касается скорости мышления. Внутренняя мысль может двигаться значительно быстрее публичной речи. Человеку не требуется полностью разворачивать каждое предложение, соблюдать грамматику или объяснять подразумеваемое. Достаточно фрагмента слова, образа или намёка, чтобы активировать целый комплекс значений. Чем ближе мысль подходит к публичному выражению — устной речи, статье, книге, — тем сильнее действует воображаемая аудитория и тем более развёрнутой и формальной становится мысль.
Такой механизм помогает понять и интеллектуальные тупики. Писательский блок Коллинз связывает с нарушением привычной цепочки взаимодействий или конфликтом между внутренними аудиториями. Человек одновременно пытается удовлетворить несколько несовместимых ожиданий и теряет эмоциональный ритм работы. Иногда выйти из тупика помогают привычные действия: перечитывание уже написанного, возвращение к знакомому месту работы или повторение устойчивой последовательности действий. Они восстанавливают ритм и возвращают мыслительный процесс в ранее успешную цепочку.
Глава 6
В шестой главе Рэндалл Коллинз применяет теорию ритуалов взаимодействия к сексуальности. Сексуальный контакт он рассматривает как особенно интенсивный случай той же социальной механики, которая действует в разговоре, празднике или коллективном переживании. Партнёры физически находятся рядом, сосредоточены друг на друге, разделяют возбуждение и обычно изолируют ситуацию от посторонних. При удачном взаимодействии эти элементы взаимно усиливаются.
Коллинз поэтому не сводит сексуальное поведение к биологическому влечению и физиологической разрядке. Биология задаёт необходимые возможности и ограничения, но конкретные объекты желания, способы возбуждения и значение отдельных действий складываются в социальных ситуациях. Люди учатся замечать реакции партнёра, отвечать на них и постепенно синхронизировать своё поведение. Удовольствие зависит в том числе от этой взаимной настройки.
Успешный сексуальный ритуал производит результаты, сходные с другими ритуалами взаимодействия. Между партнёрами усиливается солидарность, которая в данном случае может переживаться как любовь или интимная близость. Отдельный участник получает эмоциональную энергию, связанную с сексуальной уверенностью и желанием новых контактов. Одновременно определённые части тела, жесты и предметы приобретают особый эмоциональный смысл и становятся эротическими символами.
Так Коллинз объясняет, почему сексуальное внимание направляется далеко не только на органы, связанные с размножением. Грудь, волосы, губы, ноги и множество других частей тела получают эротическое значение в результате повторяющихся взаимодействий и культурных ожиданий. Разнообразие сексуальных практик между эпохами и обществами также показывает, что биологического объяснения для их конкретного содержания недостаточно.
Для Коллинза особенно важна взаимность. Даже в коммерческом сексе, где отношения можно было бы свести к обмену денег на физическую услугу, клиенты нередко ожидают признаков ответного возбуждения и вовлечённости партнёра. Имитация взаимного желания оказывается частью услуги. Коллинз видит в этом подтверждение своей модели: физиологического контакта недостаточно, поскольку сексуальное возбуждение усиливается реакциями другого человека.
С той же точки зрения он рассматривает приватность. Сексуальные взаимодействия обычно отделяются от посторонних наблюдателей, поскольку присутствие третьих лиц меняет фокус внимания. Партнёры начинают учитывать внешнюю аудиторию и хуже концентрируются друг на друге. Ритуальная изоляция поэтому помогает удерживать взаимное внимание и эмоциональную синхронизацию.
Телесный ритм играет в сексуальном взаимодействии особую роль. Движения, дыхание, прикосновения и реакции партнёров образуют систему обратной связи. Каждый участник реагирует на состояние другого, вследствие чего возбуждение может усиливаться у обоих. Коллинз рассматривает такую ритмическую синхронизацию как сексуальный вариант коллективного эмоционального подъёма, описанного им для других ритуалов.
Отсюда становится понятнее значение поцелуев, объятий и других действий, которые напрямую не связаны с размножением. Они обозначают степень интимности и одновременно усиливают взаимный фокус. Последовательность прикосновений может работать как постепенное сокращение социальной дистанции: партнёры получают доступ к областям тела, которые в обычном взаимодействии закрыты для посторонних.
Некоторые практики Коллинз объясняет действием обратной связи. Человек может возбуждаться, вызывая возбуждение у партнёра, поскольку наблюдаемая реакция другого усиливает его собственное состояние. Взаимность превращает действие, первоначально направленное на партнёра, в источник эмоционального и телесного возбуждения для обоих.
Для части сексуальных практик значение имеет и нарушение запретов. Действия, связанные с культурно табуированными частями тела или особенно сильным нарушением обычной дистанции, получают дополнительный эмоциональный заряд от пересечения социальной границы. Коллинз описывает такую динамику как антиномическое возбуждение: интенсивность усиливается благодаря осознанию того, что участники делают нечто запрещённое или обычно недоступное.
Сексуальность формируется и в более широких социальных сетях, которые Коллинз называет «сценами». Молодёжная компания, школьная среда, клубная культура или определённое сообщество создают собственные стандарты привлекательности и распределяют эротический престиж. Одни люди оказываются в центре внимания, другие остаются на периферии. Привлекательность поэтому зависит не только от внешности отдельного человека, но и от его места в сети взаимодействий.
В таких средах сексуальная активность может становиться показателем статуса. Успех в отношениях повышает престиж, а высокий престиж, в свою очередь, облегчает доступ к новым партнёрам. Формируется положительная обратная связь между эротическим статусом и последующими возможностями. Для Коллинза подобная динамика помогает объяснить, почему сексуальное желание иногда заметно усиливается в определённых социальных средах: человек получает дополнительную эмоциональную энергию не только от близости, но и от признания своего положения среди других.
Сексуальное влечение в этой модели формируется во взаимодействии тела и социальной среды. Повторяющиеся ситуации направляют внимание на определённые признаки, связывают их с возбуждением и постепенно закрепляют эмоциональное значение людей, действий и частей тела.
Глава 7
В седьмой главе Рэндалл Коллинз рассматривает социальное неравенство на уровне конкретных ситуаций. Доход, профессия, образование и другие привычные показатели показывают положение человека в обществе лишь приблизительно. Для Коллинза стратификация становится реальной тогда, когда один человек отдаёт приказ, другой подчиняется, кто-то получает внимание и уважение, а кто-то остаётся за пределами взаимодействия.
Такой подход позволяет увидеть расхождение между общим социальным положением и статусом в отдельной ситуации. Богатый посетитель ресторана может вынужден подчиняться правилам, которые устанавливает обслуживающий персонал. Профессор обладает высоким профессиональным престижем в университете, но за его пределами этот статус может почти ничего не значить. Социальный ранг поэтому требует постоянного подтверждения в конкретных взаимодействиях.
Коллинз применяет ту же логику к экономическому классу. Деньги он рассматривает не как однородный ресурс, одинаково работающий во всех обстоятельствах. Здесь он опирается на исследования Вивианы Зелизер, показывающие, что денежные отношения организованы в разные социальные контуры. Одни деньги обращаются в семейных отношениях, другие — в деловых, благотворительных или финансовых сетях, причём каждому типу обмена соответствуют свои правила и значения.
Поэтому богатство определяется не только количеством денег. Значение имеет доступ к определённым сетям сделок и переговоров. Финансовая элита участвует в личных контактах, где принимаются крупные решения, распределяется информация и формируются союзы. Другой состоятельный человек может владеть значительным капиталом, но оставаться простым участником анонимного инвестиционного рынка и не иметь доступа к этим кругам.
Положение знаменитостей показывает ту же разницу. Актёр, спортсмен или телеведущий может получать очень высокий доход и находиться в центре массового внимания, оставаясь при этом далеко от сетей, где распоряжаются крупными финансовыми потоками или принимают политические решения. Слава даёт один вид социального ресурса, деньги — другой, доступ к деловым сетям — третий. Они могут соединяться, но такого совпадения нельзя считать автоматическим.
На противоположном полюсе находятся группы, чьи возможности обмена ограничены. Получатель продуктовых талонов располагает ресурсом, который разрешено тратить только определённым способом. Формально это тоже средство оплаты, но свобода его использования значительно меньше. Для Коллинза подобные различия важны потому, что материальный ресурс влияет и на участие человека в социальных ритуалах: где он может появляться, с кем взаимодействовать и какие формы обмена ему доступны.
Современное общество, по Коллинзу, постепенно утратило многие жёсткие статусные категории прошлого. В сословном мире одежда, титул, манеры и специальные церемонии сразу обозначали положение человека. Джентльмен, крестьянин, слуга или офицер должны были вести себя согласно своему месту. Современная культура во многих сферах требует внешней непринуждённости и демонстративного равенства.
Исчезновение формальных знаков не уничтожило статусные различия. Они стали сильнее зависеть от репутации и конкретной ситуации. Человеку приходится заново подтверждать своё положение в каждой новой среде. Коллинз сравнивает такую жизнь с плутовским романом, где герой перемещается между разными социальными мирами и всякий раз располагает лишь тем положением, которое способен приобрести или защитить здесь и сейчас.
Хорошую модель подобного порядка даёт дорожное движение. На шоссе политический деятель, профессор и крупный предприниматель теряют большую часть привычных знаков своего положения. Водители формально подчиняются одинаковым правилам. Ситуативное преимущество получает тот, кто действует увереннее, агрессивнее или располагает подходящим материальным ресурсом — например, более мощным автомобилем. Макростатус не исчезает полностью, но в данной ситуации его трудно превратить в непосредственное преимущество.
Коллинз различает два вида власти. Первый связан с почтением и непосредственным подчинением: человек отдаёт приказ и видит, как другой его выполняет. Такая власть разворачивается в личном взаимодействии. Второй вид связан с эффективностью — возможностью добиваться нужных результатов на расстоянии при помощи организационных сетей.
В современном обществе непосредственная власть почтения стала менее заметной и более раздробленной. Руководитель может обладать широкими полномочиями, но редко получает постоянные демонстрации личного подчинения, характерные для патримониального порядка. Власть эффективности, напротив, позволяет воздействовать на множество людей, которых её обладатель никогда не увидит. Но такая власть часто зависит от длинных организационных цепочек, поэтому конечный результат может расходиться с намерениями человека, находящегося наверху.
Исторически эти виды неравенства были теснее соединены. В патримониальном домохозяйстве хозяин одновременно контролировал имущество, работу зависимых людей, домашний порядок и ритуалы почтения. Класс, статус и власть концентрировались в одном пространстве. Современное общество разделило работу, потребление, семью, развлечения и политическую жизнь на разные сферы, поэтому человек может занимать высокое положение в одной из них и низкое либо неопределённое в другой.
Особое внимание Коллинз уделяет тем случаям, где категориальные границы всё ещё заметны. Молодёжь остаётся группой, для которой общество устанавливает формальные возрастные ограничения: доступ к алкоголю, определённым заведениям, сексуальным отношениям и другим действиям регулируется отдельно. Такие запреты помогают поддерживать ощущение возрастной границы и могут способствовать развитию молодёжных контркультур.
Расовые различия также сохраняют значение там, где они поддерживаются повторяющимися моделями взаимодействия. Коллинз сопоставляет «гражданское невнимание», характерное для части среднего класса, с «кодексом улиц» в бедных городских районах. В первом случае люди стараются не вторгаться в пространство незнакомца и избегают демонстративной борьбы за статус. Во втором уважение приходится постоянно подтверждать, а пренебрежение может восприниматься как вызов. Угроза насилия тогда становится средством добиться ситуативного почтения.
Знаменитости показывают другой вариант того же механизма. Они действуют как современные объекты коллективного внимания. Их появление меняет обычный порядок взаимодействия: окружающие смотрят, фотографируют, пытаются приблизиться, просят автограф. Высокий статус знаменитости существует благодаря постоянному ритуальному подтверждению со стороны аудитории и может исчезнуть вместе с потерей внимания.
Коллинз поэтому описывает современную стратификацию как всё более фрагментированную и пространственно распределённую. Деньги, должность или известность дают человеку ресурсы, но эти ресурсы ещё нужно превратить в конкретное преимущество внутри данной ситуации. Социальное неравенство воспроизводится в цепочках встреч, где люди получают внимание, распоряжаются действиями других, допускаются в престижные сети или остаются за их пределами.
Глава 8
В восьмой главе Рэндалл Коллинз рассматривает табак как пример того, как вещества включаются в социальные ритуалы и становятся знаками групповой принадлежности. Его интересует не химия никотина сама по себе, а то, каким образом курение, жевание табака или употребление нюхательного табака связывались с определёнными стилями поведения, статусами и границами между людьми.
Физиологическое возбуждение, которое даёт никотин, Коллинз считает сравнительно неопределённым. Конкретный смысл этому состоянию придаёт социальная ситуация. Один и тот же табак может сопровождать спокойное уединение, шумную вечеринку или демонстрацию статуса. Человек переживает телесное действие по-разному в зависимости от того, с кем находится, что происходит вокруг и какое значение группа приписывает самому акту употребления табака.
Поэтому Коллинз выделяет несколько устойчивых типов табачных ритуалов. Один связан с расслаблением и уходом от внешней суеты: трубка, тишина, сосредоточенность, спокойное общение. Другой относится к кутежу — шумным компаниям, выпивке, возбуждению и временному ослаблению обычных норм. Третий строится вокруг элегантности и статуса: дорогие сигары, портсигары, манеры обращения с табаком, салонная или клубная среда.
Принадлежности для курения тоже получают символическое значение. Трубка, зажигалка, портсигар или определённая марка сигар могут напоминать о прежних ситуациях, где человек чувствовал себя частью группы. В этом смысле предмет хранит часть эмоционального заряда прошлого ритуала. Даже курение в одиночестве может воспроизводить прежние социальные сцены: человек пользуется знакомыми предметами, повторяет устойчивую последовательность действий и возвращается к связанным с ними ощущениям.
История табака показывает и работу социальных границ. В одни эпохи курение подчёркивало исключение. Мужские клубы, где сигары и трубки служили частью общего ритуала, одновременно обозначали пространство, закрытое для женщин. В другие периоды тот же символ мог использоваться уже для борьбы с прежними ограничениями. Сигарета у молодых женщин 1920-х годов стала знаком самостоятельности и отказа от старых норм поведения.
Форма употребления табака менялась вместе с устройством социальной жизни. Трубка и сигара лучше вписывались в более устойчивые ситуации, где человек долго находился в одной компании и мог демонстрировать определённый стиль. Сигарета оказалась гораздо мобильнее. Её легко было использовать в самых разных обстоятельствах, поэтому она хорошо соответствовала более подвижной городской жизни XX века, где люди быстро переходили из одной ситуации в другую.
Сигареты также стали частью ритуалов флирта, дружеского общения и военной солидарности. Предложить сигарету, попросить огня, закурить вместе — простые действия, которые создавали повод для контакта и временно объединяли людей. Во время войн сигарета могла работать как маленький символ общего положения и общей опасности.
Коллинз использует эту историю, чтобы поставить под сомнение объяснение курения одной лишь зависимостью. Люди регулярно употребляли трубочный или нюхательный табак и в те периоды, когда способы употребления давали значительно иной физиологический эффект, чем современное вдыхание сигаретного дыма. Значит, устойчивость привычки зависела не только от действия никотина, но и от ритуального значения самого поведения.
Жевательный табак в США XIX века показывает, насколько тесно такие формы были связаны со статусом. Он ассоциировался с более грубым демократическим стилем и мог служить демонстративным отказом от элитарной утончённости. Сигары, напротив, долго обозначали мужской успех и принадлежность к закрытым клубным кругам. Курение позволяло человеку не только получать физиологическое удовольствие, но и разыгрывать определённую социальную роль.
Поэтому упадок курения Коллинз объясняет не одним ростом медицинских знаний. Антитабачные кампании существовали и раньше, но долгое время не могли разрушить устойчивую ритуальную привлекательность табака. Ситуация изменилась, когда ослабли социальные сцены, где курение давало престиж, солидарность и эмоциональную энергию.
В конце XX века исчезла значительная часть старых ритуалов элегантности, а курение на рабочих местах всё чаще стало восприниматься как помеха дисциплине и совместному пространству. Одновременно вырос престиж образовательной и технической среды, где больше ценились самоконтроль, профессиональная компетентность и здоровье, а старый образ «крутого» курильщика потерял часть привлекательности.
Контркультура 1960-х годов тоже сыграла свою роль. Она подорвала многие традиционные представления о мужском статусе, корпоративной респектабельности и стандартных формах досуга. Позднее курильщика всё чаще изображали уже не как независимого и стильного человека, а как зависимого потребителя, которым манипулируют табачные компании.
Антитабачная кампания получила дополнительную силу, когда пассивное курение стало рассматриваться как угроза окружающим. Для Коллинза важен социальный эффект такого аргумента. Некурящий получил моральное право требовать изменения поведения другого человека в общем пространстве. Курильщик постепенно потерял прежнее ситуативное преимущество и оказался в положении того, кто должен просить разрешения, выходить наружу или оправдываться.
История табака поэтому служит для Коллинза примером того, как социальная судьба вещества зависит от связанных с ним ритуалов. Пока курение давало престиж, близость, ощущение свободы или принадлежности, медицинская критика долго оставалась ограниченной. Когда эти ритуальные выгоды ослабли, прежние символы потеряли эмоциональный заряд, и табак стал гораздо уязвимее для морального и политического давления.
Глава 9
В девятой главе Рэндалл Коллинз рассматривает индивидуальность и внутренний мир человека с позиций микросоциологии. Уникальность личности он связывает прежде всего с уникальностью её социальной биографии. Каждый человек проходит собственную последовательность встреч, групп, конфликтов, успехов и поражений. Эти цепочки взаимодействий оставляют разные эмоциональные и символические следы, поэтому даже люди с похожим социальным положением со временем заметно расходятся по характеру и поведению.
Коллинз предлагает отказаться от представления о личности как о готовой внутренней сущности, которая лишь проявляет себя в обществе. Человек постепенно складывается в ходе взаимодействий. Одни ситуации повышают его эмоциональную энергию и укрепляют уверенность, другие приучают к осторожности или подчинению. Вместе с этим он усваивает символы, способы поведения и ожидания разных групп. Индивидуальный характер становится накопленным результатом множества таких различий.
Для иллюстрации Коллинз предлагает простую модель. Если выделить десять возможных положений по степени власти и ещё десять по степени включённости в группу, их комбинации уже дадут сто различных социальных профилей. В реальной жизни параметров значительно больше, а человек неоднократно меняет своё положение. Поэтому социальная структура вполне может производить огромное разнообразие индивидуальных характеров без обращения к врождённой уникальности каждого «Я».
Современный индивидуализм Коллинз связывает также с изменением самих ритуалов. В традиционных обществах коллективная жизнь чаще строилась вокруг устойчивых сословных, религиозных и семейных церемоний. В современном обществе многие из этих форм ослабли, а личность приобрела особую ритуальную ценность. Уважение к частной жизни, личным убеждениям, чувствам и автономии превратило человека в своеобразный «священный объект», границы которого окружающие должны признавать.
Такой порядок проявляется в повседневных мелочах. Вторжение в личное пространство, публичное унижение или пренебрежение к чужим чувствам воспринимаются как моральные нарушения. Современный человек требует уважения к своей индивидуальности и одновременно обязан признавать подобное право за другими. Культ личности в таком понимании оказывается социальным институтом, поддерживаемым множеством повседневных ритуалов.
Эта логика помогает Коллинзу по-новому рассмотреть интроверсию. Он отказывается считать интроверта человеком, который просто «меньше нуждается в обществе». Под внешне сходным поведением могут скрываться очень разные социальные траектории. Некоторые люди избегают широкого общения потому, что получают больше эмоциональной энергии от работы, другие оказались вытеснены на периферию групп, третьи прекрасно чувствуют себя среди людей, но лишь в определённых кругах.
Один из вариантов Коллинз связывает с сильной профессиональной вовлечённостью. Человек может проводить большую часть времени в одиночестве и казаться необщительным, хотя его жизнь насыщена социальными символами и соревнованием. Учёный, писатель или программист взаимодействует с профессиональным сообществом посредством текстов, идей, задач и воображаемых оценок коллег. Физическое одиночество в таком случае сочетается с глубокой включённостью в социальную сеть.
Другая разновидность интроверсии связана с исключением. Человек, который регулярно оказывается на периферии компаний и не получает эмоциональной отдачи от общения, со временем может избегать новых встреч. Его замкнутость становится результатом цепочки неудачных ритуалов. Низкая эмоциональная энергия уменьшает инициативу, а отсутствие инициативы ещё сильнее затрудняет участие в успешных взаимодействиях.
Существуют и ситуативные интроверты. Человек может быть молчаливым и незаметным в одной среде, но полностью меняться среди людей, с которыми разделяет интересы и символы. Один и тот же участник способен оставаться на периферии рабочего коллектива и одновременно занимать центральное место в музыкальном клубе, игровом сообществе или кругу профессиональных единомышленников. Интроверсия в таком случае описывает отношение к конкретной социальной сцене, а не устойчивое качество личности.
Отчуждённый интроверт сознательно дистанцируется от ритуалов, которые считает пустыми или навязанными. Он может избегать массовых развлечений, официальных церемоний и стандартных форм общения, предпочитая небольшие субкультуры или интеллектуальные круги. Подобная дистанция не означает отсутствия потребности в солидарности. Человек ищет другие группы и другие символы, которые считает достойными эмоциональной вовлечённости.
Коллинз выделяет и людей, которые поддерживают ритуалы в одиночестве. Коллекционер, фанат или верующий может часами заниматься предметами своего увлечения без присутствия других людей. Но эти предметы получили значение в прежних социальных контактах и продолжают связывать человека с определённым сообществом. Одиночный ритуал сохраняет эмоциональную связь с группой даже тогда, когда группа физически отсутствует.
Особое место занимает интеллектуальная интроверсия. Чтение, письмо и размышление выглядят как предельно индивидуальные занятия, но Коллинз видит за ними плотную социальную сеть. Интеллектуал спорит с авторами, присоединяется к одним школам и отвергает другие, воображает реакции коллег и стремится занять место в пространстве профессионального внимания. Уединение здесь служит способом участия в интеллектуальной конкуренции.
Ещё один тип связан с гиперрефлексией. Современный человек участвует во множестве разных сетей и сталкивается с несовпадающими ожиданиями. Голоса этих аудиторий могут закрепиться во внутреннем диалоге. Человек оценивает поступок сразу глазами семьи, коллег, друзей и других значимых групп. Если требования конфликтуют, внутренний разговор становится бесконечным, а решительное действие затрудняется.
Коллинз связывает развитие такой внутренней жизни и с историческими переменами. Реформация ослабила часть коллективных религиозных ритуалов и усилила личное чтение, самоанализ и индивидуальную ответственность перед Богом. Некоторые формы религиозного переживания переместились из монастырей и церковных коллективов в частное пространство.
В XIX веке изменилось положение писателей и художников. Рынок книг и журналов позволил им меньше зависеть от отдельных покровителей и обращаться к рассеянной публике. Вместе с этим укрепился образ одинокого автора, который противопоставляет себя толпе и ждёт признания в будущем. Романтический культ непризнанного гения вырос из вполне определённого устройства интеллектуального рынка.
Материальные условия частной жизни тоже изменились. Распространение отдельных комнат, спален и коридоров позволило членам семьи чаще находиться вне непосредственного наблюдения друг друга. Дом постепенно разделился на общие и приватные пространства. Возможность физически уединяться дала больше времени для чтения, мечтаний, переписки и внутреннего монолога.
Поэтому чувство богатого и автономного внутреннего мира Коллинз не считает прямым проявлением «естественного Я». Современное общество создаёт множество пространств уединения и одновременно требует от человека иметь личные мнения, вкусы, чувства и особую биографию. Индивидуальность развивается внутри такого социального порядка и поддерживается его повседневными ритуалами.
