Пьер Бурдьё рассматривает капитал шире, чем экономисты. Деньги и собственность составляют лишь одну его разновидность. В обществе действуют также культурный и социальный капиталы, причём один вид капитала при определённых условиях можно превращать в другой. Экономический капитал сравнительно легко переводится в деньги и закрепляется правом собственности. Культурный капитал может приносить экономическую выгоду и получать официальное подтверждение дипломами и квалификациями. Социальный капитал складывается из устойчивых связей и обязательств между людьми и тоже способен давать материальную отдачу.
Рядом с ними Бурдьё вводит понятие символического капитала. Особого, четвёртого ресурса оно не обозначает. Любой капитал становится символическим, когда окружающие признают его ценность и считают преимущества его владельца законными. Богатство может давать престиж, образование — авторитет, принадлежность к известной семье — уважение. В таком случае экономический, культурный или социальный ресурс действует ещё и как символический капитал.
Культурный капитал существует, по Бурдьё, в трёх состояниях. Первое связано с человеком — его знаниями, навыками, вкусами, речью, привычками мышления и поведения. Второе закреплено в вещах: книгах, картинах, музыкальных инструментах, научных приборах, технических устройствах и других произведениях культуры. Третье получает официальное признание институтов — прежде всего образовательных учреждений, выдающих дипломы и квалификации.
Наиболее важна первая, инкорпорированная, то есть усвоенная человеком форма. Культура здесь становится частью личности. Человек приобретает язык, манеры, знания, умение понимать книги или произведения искусства, способы рассуждения. Такие свойства нельзя передать другому так же быстро, как деньги или вещь. Их приходится осваивать самому.
Поэтому главным ресурсом при накоплении культурного капитала служит время. Можно подарить ребёнку библиотеку, оплатить хорошую школу, нанять преподавателей, но нельзя передать ему готовое знание актом дарения. Учиться всё равно придётся ему. По этой причине культурный капитал напоминает физическую подготовку: чужими усилиями его приобрести невозможно.
Отсюда Бурдьё выводит важное следствие. Образование начинается задолго до школы. Семья уже в первые годы передаёт ребёнку язык, словарный запас, способы общения, отношение к книгам, привычку задавать вопросы, представления о допустимом и ценном. Ребёнок семьи с большим культурным капиталом приходит в школу с накопленным запасом навыков, которые образовательная система позднее может оценить как способности или прилежание.
Различия между семьями поэтому выражаются не только в количестве денег, потраченных на образование. Важен возраст, с которого начинается накопление культурного капитала. В одной семье ребёнок с раннего детства слышит сложную речь, видит книги, посещает музеи, обсуждает с взрослыми историю и политику. В другой подобного опыта может не быть. К моменту поступления в школу дети уже располагают разными культурными ресурсами.
Школа не обязательно создаёт это различие. Она часто получает его в готовом виде и затем закрепляет. Некоторые навыки, возникшие дома, совпадают с требованиями образовательной системы и потому дают преимущество. Другие оказываются для школы менее ценными. Поэтому одинаковое число лет обучения ещё не означает одинакового культурного капитала.
Бурдьё обращает внимание и на стоимость времени. Продолжительное образование возможно там, где семья может освободить ребёнка от необходимости рано зарабатывать на жизнь. Экономический капитал позволяет покупать свободное время, а оно превращается в культурный капитал. Семья оплачивает жильё, питание, обучение и тем самым даёт человеку несколько дополнительных лет для накопления знаний и квалификаций.
Связь экономического и культурного капитала поэтому сложнее прямой покупки образования. Деньги нельзя просто обменять на знания. Экономические ресурсы создают условия, в которых человек получает время, доступ к книгам, преподавателям, культурной среде и возможности долго учиться.
Приобретённая культура постепенно становится настолько привычной, что её происхождение перестают замечать. Произношение, манера разговаривать, уверенность в определённой социальной обстановке, вкус или способ рассуждать воспринимаются как естественные качества человека. Но Бурдьё подчёркивает: за многими такими свойствами стоит длительная история социализации.
Здесь культурный капитал тесно соприкасается с символическим. Если общество перестаёт видеть социальные условия приобретения культурных преимуществ, они выглядят личными достоинствами владельца. Хорошая речь кажется свидетельством природного ума, уверенное поведение — внутреннего достоинства, знакомство с искусством — тонкого вкуса. Социально приобретённые качества получают признание как законная компетентность.
Поэтому культурный капитал способен приносить «прибыль от различия». Редкий навык ценен в значительной мере потому, что им обладают не все. Умение читать почти не выделяет человека в обществе всеобщей грамотности, но становится большим преимуществом там, где грамотность редка. Аналогично работают знание иностранных языков, владение сложной профессиональной терминологией или знакомство с определёнными культурными кодами.
Ценность культурного капитала, следовательно, зависит от его распределения. Если определённым знанием обладают все, оно перестаёт давать заметное преимущество. Если доступ к нему ограничен, владельцы получают возможность отличаться от остальных и использовать это различие в конкуренции.
Так Бурдьё связывает капитал с устройством социального поля. Люди борются за ограниченные блага и позиции, располагая неодинаковыми ресурсами. Распределение капитала определяет не только то, кто получает большую долю преимуществ, но и то, кто способен влиять на правила самой игры. Обладатели значительного капитала чаще могут добиваться таких правил, которые помогают сохранять и воспроизводить их преимущества.
Передача культурного капитала внутри семьи особенно важна потому, что она плохо заметна. Деньги, недвижимость или акции передаются сравнительно открыто. Наследование культурных навыков происходит постепенно, в повседневной жизни. Родители разговаривают с ребёнком, выбирают книги и школы, знакомят его со своим кругом общения, формируют привычки и ожидания. Никакого отдельного акта наследования здесь нет.
Поэтому общество может считать образовательный успех результатом индивидуальных способностей, хотя часть необходимых для успеха ресурсов была получена задолго до экзамена. Чем меньше заметны механизмы передачи капитала, тем легче представить социально унаследованное преимущество как личную заслугу.
Вторая форма культурного капитала закреплена в предметах. Книга, картина, музыкальный инструмент, машина или научный прибор содержат накопленный культурный труд. Такие вещи можно купить, подарить или передать по наследству.
Но собственность на культурный объект ещё не означает способности им пользоваться. Человек может владеть картиной и не понимать живописи, иметь библиотеку и не читать находящиеся в ней книги, купить сложное оборудование и не знать принципов его работы. Материальный объект передаётся сравнительно легко; способность культурно его присвоить требует уже усвоенного знания.
Поэтому объективированный культурный капитал зависит от инкорпорированного. Для покупки рояля достаточно денег, для исполнения музыки нужны годы обучения. Предприятие может приобрести сложную машину, но для её работы потребуются инженеры и специалисты, обладающие соответствующим культурным капиталом.
Отсюда Бурдьё объясняет двойственное положение квалифицированных специалистов. Инженер или менеджер обычно не владеет средствами производства, поэтому экономически зависит от собственника. Одновременно собственник зависит от знаний специалиста, без которых дорогостоящее оборудование невозможно эффективно использовать. Чем больше научных и технических знаний заключено в производстве, тем большую ценность получает культурный капитал людей, которые умеют с ним работать.
Объективированный мир культуры обладает и некоторой самостоятельностью. Язык, наука, литература или искусство складывались усилиями многих поколений и не сводятся к знаниям отдельного человека. Каждый новый участник получает уже существующий массив текстов, понятий, методов и проблем. Но этот накопленный культурный мир становится социально действенным лишь тогда, когда люди умеют его осваивать и использовать.
Третья форма культурного капитала появляется тогда, когда компетентность получает официальное подтверждение. Диплом превращает индивидуальные знания в признанную квалификацию. Между человеком, который утверждает, что хорошо знает предмет, и обладателем диплома появляется институциональное различие.
Для Бурдьё здесь особенно важна власть учреждения давать официальное имя компетентности. Два человека могут иметь близкий уровень знаний, но диплом одного превращает его способности в социально признанный ресурс. Квалификация сохраняет ценность относительно независимо от того, насколько полно человек в данный момент способен подтвердить когда-то приобретённые знания.
Экзамен хорошо показывает работу этого механизма. Между последним человеком, прошедшим конкурс, и первым не прошедшим может быть минимальное различие в знаниях. Решение комиссии превращает небольшую разницу в устойчивое социальное различие: один получает официальную квалификацию, другой — нет.
Институционализация делает культурный капитал сравнимым и облегчает его обмен на экономический. Работодатель может не проверять полностью знания каждого кандидата, а ориентироваться на диплом. Образовательная квалификация получает определённую рыночную стоимость, выраженную в шансах занять должность и получить соответствующий доход.
Но стоимость диплома не фиксирована навсегда. Она зависит от редкости квалификации. Если число дипломированных специалистов быстро растёт, диплом, прежде обеспечивавший заметное преимущество, может потерять часть своей ценности. Бурдьё описывает такой процесс как инфляцию образовательных квалификаций.
Социальный капитал устроен иначе. Его образуют ресурсы, которыми человек может пользоваться благодаря устойчивым отношениям с другими людьми. Родство, дружба, принадлежность к профессиональному сообществу, школе, партии, клубу или известной семье дают доступ к ресурсам группы.
Количество социального капитала зависит от двух вещей: от размера сети, которую человек может реально мобилизовать, и от ресурсов людей, входящих в эту сеть. Сто знакомых с небольшими возможностями и несколько влиятельных связей дают разные социальные преимущества.
Поэтому одинаковый экономический или культурный капитал у разных людей может приносить неодинаковую отдачу. Один специалист обладает хорошим образованием, но почти не имеет профессиональных связей. Другой располагает сходной квалификацией, однако учился в престижном университете, поддерживает отношения с бывшими однокурсниками и знаком с влиятельными коллегами. Формально их образовательные ресурсы похожи, практически возможности различаются.
Социальный капитал усиливает действие уже имеющихся ресурсов. Связи помогают найти работу, получить информацию, рекомендацию, кредит, доступ к закрытому кругу. Важна и репутация группы. Принадлежность к известной семье, элитному университету или престижному профессиональному объединению позволяет пользоваться частью коллективного авторитета.
Сеть связей при этом не существует автоматически. Её приходится поддерживать. Люди встречаются, обмениваются услугами и подарками, помогают друг другу, присутствуют на важных событиях, подтверждают дружбу и взаимное признание. Поддержание социального капитала требует времени, внимания и иногда денег.
Такие вложения редко воспринимаются как расчёт. Человек может помогать другу из привязанности и не думать о будущей выгоде. Бурдьё не утверждает, что за каждым дружеским жестом скрывается сознательная стратегия. Его интересует объективный результат: устойчивые отношения создают обязательства и ресурсы, которыми позднее можно воспользоваться.
Обмен подарками хорошо показывает отличие социального обмена от экономического. В обычной покупке расчёт закрывается сразу: товар переходит покупателю, деньги — продавцу. Подарок обычно не предполагает немедленной равноценной компенсации. Между людьми остаётся связь, память о полученной услуге, благодарность или обязательство. Экономический расчёт отступает на второй план, но обмен продолжает иметь социальные последствия.
Группы также регулируют доступ к своему социальному капиталу. Семьи контролируют браки, клубы — членство, профессиональные сообщества — допуск к статусу, учебные учреждения — поступление и выдачу дипломов. Тем самым они определяют, кто получит право пользоваться коллективными ресурсами и репутацией.
Членство приходится постоянно подтверждать. Границы группы поддерживают ритуалы, встречи, совместные занятия и обмены. Поэтому социальный капитал принадлежит не отдельному человеку в полной независимости от остальных. Его существование зависит от взаимного признания.
Группа может сосредоточить часть своего социального капитала в одном представителе. Глава семьи говорит от имени семьи, лидер партии — от имени партии, руководитель организации — от имени организации. Представитель получает власть, значительно превосходящую его личные ресурсы, поскольку за ним стоит коллектив.
Здесь Бурдьё обнаруживает характерный парадокс представительства. Группа передаёт человеку право действовать от своего имени, но полученная власть позволяет представителю воздействовать и на саму группу. Лидер существует благодаря тем, кого представляет, а группа одновременно получает видимое единство благодаря лидеру.
Особенно ясно эта логика видна в аристократии. Известное имя концентрирует историю, репутацию и связи большой группы. Человек получает социальный капитал ещё до личных достижений. Другие стремятся познакомиться с ним уже потому, что знакомство само по себе может иметь ценность.
Так социальный капитал также превращается в символический. Связи работают эффективнее, когда группа известна и признана. Репутация семьи, университета, профессии, партии или клуба увеличивает ценность принадлежности к ним.
Различные капиталы постоянно превращаются друг в друга. Деньги позволяют оплачивать долгое образование и тем самым накапливать культурный капитал. Культурный капитал даёт квалификацию и высокооплачиваемую профессию, возвращаясь в экономической форме. Деньги помогают поддерживать социальные связи; социальные связи облегчают получение выгодной должности или контракта.
Но такое превращение никогда не происходит автоматически и без затрат. Для превращения денег в образование нужны годы. Для создания социальных связей требуется длительное общение. Для превращения культурной компетентности в доход необходимо добиться её признания на рынке труда.
Поэтому Бурдьё предлагает смотреть на капитал как на накопленный труд. Деньги сохраняют результаты прежнего труда в экономической форме. Знания сохраняют вложенное в обучение время. Социальные связи содержат время и усилия, потраченные на отношения. При переходе от одного вида капитала к другому часть ресурсов может теряться.
В этом смысле время служит общей мерой разных форм капитала. Семья, обладающая деньгами, может покупать время других людей и освобождать собственных членов от части повседневного труда. Освободившееся время можно вложить в образование, культурные занятия или поддержание полезных связей.
Бурдьё поэтому не принимает два противоположных объяснения общества. Первое сводит все преимущества непосредственно к деньгам. Такое объяснение не замечает самостоятельной силы образования, репутации и социальных связей. Второе рассматривает культуру и общение так, будто они существуют отдельно от материальных ресурсов. Тогда исчезает экономическая основа многих культурных различий.
Связь гораздо сложнее. Экономический капитал создаёт возможности для накопления других ресурсов, но после преобразования они начинают действовать по собственным правилам. Диплом нельзя свести к деньгам, хотя получение престижного образования обычно требует материальных ресурсов. Дружескую связь нельзя купить как товар, хотя её поддержание требует времени и иногда расходов.
Особенно важна скрытость таких превращений. Прямая передача собственности хорошо заметна и регулируется законом. Передача культурного капитала внутри семьи происходит гораздо менее явно. Общество может контролировать наследование титулов или имущества, но значительно труднее контролировать язык, привычки, знания, связи и уверенность, которые родители передают детям годами повседневного общения.
По мере того как открытая передача привилегий становится менее приемлемой, возрастает роль образования. Наследнику уже недостаточно принадлежать к определённой семье; всё чаще требуется диплом. Но семья может заранее снабдить его культурным капиталом, необходимым для успешного прохождения образовательного отбора, а социальные связи способны дополнительно скорректировать его результаты.
Поэтому образовательная система одновременно ограничивает прямое наследование привилегий и предоставляет новый способ их воспроизводства. Социальное преимущество получает менее заметную форму: место наследственного титула занимает признанная квалификация, за которой нередко стоит длительное накопление культурного капитала в семье.
