В октябре 1917 года в России произошёл беспрецедентный захват власти небольшой, но исключительно дисциплинированной группой радикальных интеллектуалов – внуков Века Просвещения, детей нигилистов а-ля Базаров и Карамазов. Эти люди выдвигали своевременные лозунги и моментально отказывались от неработающих, умело мобилизуя и используя в своих стратегических целях энергию массы. Они обладали чётко сформулированной теорией социальной борьбы за существования (теорией власти) и были готовы действовать без колебаний ради сокровища господства над миром. Их стратегия отличалась своеобразным политическим цинизмом: они не цеплялись за тактические программы ради стратегических целей и не были склонны жертвовать властью ради утопических мечтаний. Власть для них — не инструмент компромисса, а условие выживания и реализации самой цели. Сохранить контроль — минимум. Перекроить общество — максимум. Потому что старое общество они ненавидели.
Их подход заключался в том, чтобы быть гибкими в средствах, но неизменными в стремлении к результату. Они могли менять курс на ходу, отказываясь от собственных программ, если те переставали работать. Не удался военный коммунизм — значит, его следует отбросить. Не сработал НЭП — значит, нужно уничтожить его социальную опору, прежде всего крестьянство, даже если ещё вчера оно воспевалось в официальной риторике. Такая пластичность, такая готовность отказываться от прежних позиций ради удержания и усиления власти не имела прецедентов в российской политической истории.
Эта партия была новой не только по названию, но и по сути. Её не связывали устойчивые институты, процедуры, традиции. Она не была партией в привычном смысле слова — скорее, это была оперативная группа революционного действия, способная перестраиваться, как живой организм, ради достижения главного. Они создали уникальный прецедент: впервые в мировой истории власть взяла группа не генералов, не банкиров или политиков высшего ранга, а людей, долгое время находившихся на интеллектуальной периферии — маргиналов мысли, подпольных теоретиков, десятки лет протиравших штаны в трактирах всех закоулков мира
Это стало символом. Это стало моделью, универсальным образцом того, как можно предложить альтернативу не сверху, а снизу — из глубин подполья, а не из центра богатства или силы. Они показали, что системные противоречия капитализма — неравенство, эксплуатация, социальная закрытость, невозможность для одарённых и зрелых людей пробиться вверх — могут быть взломаны не путем реформ, а радикальным действием. Силой мысли, опирающейся на решимость и бескомпромиссность. Так родился новый политический архетип: подпольный интеллектуал, способный мечтать, выдвигать утопии и брать власть, чтобы изменить ход истории.
Первой программой, которую начали проводить пришедшие к власти интеллектуалы, стал военный коммунизм. Возник ли он как отклик на вызовы гражданской войны или всё же проистекал из внутренней убеждённости в необходимости немедленного строительства нового мира — вопрос открытый и, по-своему, важный. Для нас важно, что военный коммнизм проводился жестко и решительно, одОднако на практике он быстро показал свою несостоятельность. Экономика разрушалась, социальная напряжённость росла, и сама власть оказалась под угрозой. В ответ был принят Новый экономический курс — НЭП. Он стал своеобразным компромиссом между стратегическими установками и реалиями хозяйственной жизни.
НЭП временно стабилизировал ситуацию, но дал интеллектуалам повод для тревоги. В их глазах страна всё больше превращалась в аграрно-сырьевой придаток капиталистического мира — в лучшем случае полупериферийное государство на обочине истории. А ведь эта группа мыслила себя не как администраторов провинции, а как авангард глобальной утопии, тех, кто показывает всему миру путь в неизвестное — в новую реальность, в общество будущего, самое индустриальное и самое развитое государство мира. Логика момента диктовала жёсткий вывод: нас должны уничтожить. Если бы мы сами были буржуями, мы бы себя задушили — без пощады. Иначе быть не может: слабая страна крестьянских надежд не выдержит давления. Россия — страна Муравтя, в которой коренится мечта о простом, общинном, медленном бытии — не могла стать опорой для великого скачка.
Продолжать НЭП, в этой логике, значило обречь коммунистическую власть на бессилие и зависимость. Чтобы выжить и остаться независимыми не только от внешних сил, но и от внутренней неустойчивости, нужно было создать новый мир, если уж не в масштабах всей планеты, то хотя бы в пределах собственного государства. Так, к концу 1920-х формулируется новая цель: страна одна, союзников нет, и она должна быть сильной — иначе её просто не станет.
Ответом на этот вызов стала вторая советская революция. Она длилась почти десятилетие — с 1929 по 1938 годы. Это уже не была вспышка стихийного восстания, не захват власти снизу. Напротив — революция была спланированной и жёстко управляемой. Её запустила сама власть. Речь шла о масштабной трансформации общества — сверху и целиком. Индустриализация стала краеугольным камнем новой стратегии. Её сопровождало систематическое уничтожение общинного крестьянства — той самой силы, которая ещё недавно обеспечивала выживание страны и поддерживала НЭП, но теперь стала рассматриваться как угроза.
Цель была не просто в том, чтобы перестроить экономику. Перед властью стояла задача создать общество, в котором все формы активности — от производственной до культурной — подчиняются централизованному контролю. Государство должно было стать всеобъемлющей системой: политической, идеологической, хозяйственной, и даже — в каком-то смысле — духовной. Это была попытка построить целый мир внутри одной страны, на месте прежней России. Место, где больше не оставалось пространства для автономии, случайности или компромисса.
Для нас, опять же, не важно, думали ли большевики о том, что они будут делать в 30-е годы, в 24-м году. Хотел ли Сталин проводить коллективизацию или не хотел. Вынужден был — не вынужден. Они это сделали. А раз они решили это делать — они это делали. Они это делали со всей эффективностью, с какой только могли.
Не важно, хотели ли мы — нет. Важен результат. Мы не хотим так поступать. Но во имя результата так будем поступать. Их подход можно выразить формулой: если поступки приближаются к цели — значит, они хороши. Они не хороши. Они правильны. Они должны быть сделаны.
Итогом политики 30-х годов, при всей её жестокости и противоречивости, стало то, что 9 мая 1945 года именно это государство победило в самой масштабной войне в мировой истории. В отличие от предыдущей формы российской государственности — империи — Советский Союз выдержал удар. Вышел победителем.
Российская империя, несмотря на все свои выдающиеся качества и ресурсы, не справилась. Рухнула. А новая система, сколь бы некрасивой, нехорошей, атеистической, безбожной, сколь бы репрессивной и закрытой она ни была, оказалась жизнеспособной и мощной. В тот момент она была сильнейшей на планете. Это просто социальный факт.
Ну вот смотрите, большевики могли бы не отвоёвывать у беляков и у интервентов национальные окраины. Да бог с ним — пускай Украина, Прибалтика, Кавказ, Азия живут как котят. Мы концентрируемся в рамках Российской Федерации. В рамках России. Возможно, они могли бы выбрать такой путь развития.
Но они пошли по пути отвоёвывания, включения национальных республик в состав нового государства. Раз вы это сделали — то нужно как-то их вмонтировать в стратегию. Как-то идеологически преподать, агитационно-пропагандистски.
Была найдена форма Советского Союза — Советской Федерации, равноправных национальных республик, которые в принципе могут выйти из состава. За ними было закреплено это право. Право, которое рикошетом должно было ударить всех спустя 70 лет.
Эта Советская Федерация равноправных республик не способна была существовать без всеобъемлющего диктата. Диктатуры бюрократического аппарата и футуристической идеологии Компартии.
Да, ожидаемая мировая революция социалистическая не свершилась. Ожидаемая мировая революция, о необходимости которой так долго говорили большевики, не состоялась. Но зато возник СССР как ледокол мировой революции.
Ах, какую замечательную метафору сделал предатель Родины Суворов — Резун. Этот линкор утопии, дредноут коммунизма, который создал прочные основы геополитической власти континентальных, межконтинентальных масштабов.
Что там НЭП — переходим от НЭПа, относительного социального разнообразия 30-х годов. Вы должны понимать, что если бы не это уничтожение крестьянства — ну и была бы Россия, что-то вроде современной Турции или Мексики. Болталась бы на задворках индустриального мира, без атомного оружия, без великой науки, без восхитительной литературы.
Как развиваться Советскому Союзу решал не Сталин, не партия большевиков, а решали обстоятельства, в которых они оказались, и их методология, которая позволяла им использовать эти обстоятельства в своих целях. Любые обстоятельства. Они бы выжили хоть где, хоть как. Они были сильнее всех в тот момент в мире. Умнее всех. Хитрее всех. Эффективнее всех. В борьбе за существование побеждали они.
А что мы имеем? Мы имеем государство. Огромное государство, со всех сторон окружённое врагами — от Японии до Англии. Страна, которая непосредственно соприкасается с Европой. Граница европейская, которая может стать линией фронта в любой момент. Это ситуация Петровской России, допетровской и Петровской России.
И эта страна имела традиции модернизации. Как выжить, имея воинственные планы в отношении всего мира, ощущая свою слабость и в то же время желая дать этим иностранцам жару? Задать жару.
Да, Россия — такая страна, в которой геополитика диктовала стратегическую мощь сухопутных войск, которые находятся вблизи Европы, и использование периодов анархии внутри Европы. Это страна конкуренции — экономической конкуренции, политической конкуренции. Там постоянно войны. Они никогда не договорятся между собой. И поэтому Россия будет расти.
И в начале XVIII века, пока там, в Европе, делили испанское наследство, Пётр I отнял у Швеции контроль над транспортными путями Балтики, над ресурсами, и практически переключил на себя голландскую торговую сеть, созданную в XVII веке. Именно тогда были заложены взятие Парижа в 1814 году, штурм Берлина в 1945 году.
И самое интересное, что эта диктаторская, авторитарная, тоталитарная Россия, нависшая над Европой, дважды предотвращала Европу от уничтожения её конкурентной основы — включения её сначала в состав империи Наполеона, а потом в состав империи Гитлера.
И в конце концов это закончилось Евросоюзом — совершенно другой системой, не имперской. Хорошо это для Европы или плохо для Европы — пусть там решают в Европе, но по крайней мере вот это было.
Правда, спасая Европу, Россия становилась смертельным врагом претендентов на гегемонию в Европе. Речь не только о проигравшем Наполеоне или проигравшем Гитлере. В XIX веке Россия стала смертельным врагом Великобритании, в XX веке — смертельным врагом Соединённых Штатов.
Вчерашние союзники вдруг начинали бояться. И с экономией они начинали бояться. Оказывалось, Россия, которая помогла справиться с Наполеоном, а потом с Гитлером, оказывалась сверхдержавой — огромным, мощным государством.
Россия и в XIX веке, оказавшись сверхдержавой, столкнулась с Англией. И в XX веке, оказавшись сверхдержавой, столкнулась с США. Дважды вступала Россия в схватку с Великобританией и Соединёнными Штатами. В схватку — непонятно за что.
Преследовала ли цель Россия мировое господство или она всегда стояла за многополярный мир? Если верить в многополярный мир — то можно это допустить.
И в ПАКС Британика, и в ПАКС Американа, России, потом Советскому Союзу, предназначали роль младшего партнёра или специального партнёра. Вот вам отведён регион действия — вы, пожалуйста, контролируйте там политический порядок. Вот вы контролируйте Балканы, но сделайте так, чтобы на Балканах больше не начиналась война. Ну, как-то так. А соперничать мы с вами будем за пределами Европы.
XIX век — это большая игра между Англией и Россией. Главкой в этой игре выступали пограничные районы Азии на русском фронтире, на юге — ослабевшие азиатские империи: Китай, Иран, Турция.
После 1945 года конкуренция советско-американская разыгралась в постколониальном мире — в проснувшейся Африке, в проснувшейся Азии. Причём там противоборство было гораздо более широкого масштаба и значительно большего идеологического накала.
