Социальная стратификация — это система неравенства, при которой общество делится на группы, различающиеся по доступу к ресурсам, власти, престижу и доходам. Она отражает упорядоченное ранжирование людей и социальных единиц: одни оказываются «выше», другие «ниже», что определяет их жизненные шансы.

Страта — это отдельный слой или группа внутри этой системы стратификации. Страта может выделяться по уровню доходов, образованию, профессии, престижу, власти. Например, в сословном обществе стратами были дворянство, духовенство и крестьяне, а в современном — страты часто соотносятся с классами или социальными слоями вроде «среднего класса».

Историки, говоря о социальной структуре, чаще всего имеют в виду социальную стратификацию — неравенство в обществе, разделение его на сословия, касты, классы, страты и ранжирование их по доходам, образованию, престижу, власти и доступу к благам. В социологии же под социальной структурой понимается система устойчивых связей и отношений между людьми, закреплённых нормами и правилами, которые обеспечивают организованность общества и его стабильность.

Структура общества выражается во взаимодействии людей разных социальных позиций, их ролях, интересах и взглядах. Так, в России XVIII века социальная структура определялась отношениями между дворянами, купцами, крестьянами, чиновниками, священниками и мещанами, а стратификация проявлялась в делении на сословия по уровню жизни, образованию, власти и престижу. Структура возникает из разделения труда, а стратификация — из распределения результатов труда.

Для изучения общества важно использовать оба подхода: разложение его на группы и их иерархию, а также анализ взаимодействия этих групп, из которого рождается социальная структура. При этом любая схема условна и зависит от выбранных критериев.

Социологи при конструировании социальных групп учитывают несколько принципов. Группы определяются не только численностью и границами, но и отношениями внутри и между ними. Классификация не должна строиться по одному материальному признаку, нужно учитывать и самовосприятие людей, их представления о других группах и иерархии. Группы различаются идеологиями и взглядами, ведут как реальную, так и символическую борьбу за господствующее понимание общества. При этом созданные социологами группы — это лишь условные, виртуальные конструкции, а не реально действующие объединения.

Пьер Бурдьё определял класс как совокупность людей, занимающих сходные позиции, находящихся в одинаковых условиях и потому имеющих схожие интересы, установки и формы поведения. Такой класс существует лишь теоретически, как результат научной классификации, подобной зоологической или ботанической, и позволяет объяснять и предсказывать практики людей. Реально это не действующая группа, а возможный класс, который легче мобилизовать при необходимости, чем любую другую совокупность людей. В социальном пространстве можно выделить такие классы для анализа, но они не существуют как реальные коллективы. Реальным является само пространство отношений, в котором перемещение требует усилий и времени и оставляет следы, подобно движению в географическом пространстве.

Любое общество можно разделить на страты — социальные слои, выделяемые по различным признакам. Критерии стратификации зависят от времени, типа общества и целей исследования. Это может быть один показатель — пол, возраст, доход, образование, или их сочетание. Чаще всего страты строятся на многомерной классификации и располагаются в иерархии по престижу, власти, материальному положению, образованию, религиозно-этнической принадлежности, происхождению и стилю жизни.

Престиж — авторитет, влияние, уважение, которым в общественном мнении пользуются данная профессия, должность, род занятий.

Власть различными социологическими школами определяется по-разному, но суть сводится к способности отдельных лиц и социальных групп навязывать свою волю другим и мобилизовать имеющиеся ресурсы для достижения поставленных целей.

Под материальным положением имеется в виду текущий доход и имущество, движимое и недвижимое.

Между образованием и знанием существует тесная связь, но это не одно и то же. Знания получаются не только в школе или университете: опыт, способности, чтение, практический ум и интеллект тоже дают знания и умение ими пользоваться.

В полиэтнических обществах религиозные и этнические группы часто занимают различное место в социальной иерархии. Кастовые системы строились на религиозно-этническом принципе и создавали глубокое этническое неравенство. В Европе идея христианского, а затем и гражданского равенства ослабила дискриминацию и смягчила другие формы неравенства, особенно за последние три века, хотя в XX веке она нередко искажалась политикой. В нацистской Германии утвердилось представление о превосходстве арийцев над другими народами. В США расовое неравенство закреплялось законодательно до 1960-х годов, а в Южной Африке режим апартеида сохранялся до 1994 года.

В России до 1917 года учитывалась религиозная принадлежность. Евреи подвергались дискриминации: жили в пределах черты оседлости, имели ограничения в службе и учебе. Ограничения касались и католиков-поляков. После революции законодательно запрещалась этническая дискриминация, но на практике сохранялось неравенство, особенно в отношении евреев. В 1920-е годы политика коренизации способствовала продвижению представителей местных национальностей в органы власти, что давало им преимущество перед другими. Всё это показывает важность учета этнического статуса, связанного с престижем и авторитетом человека определенной национальности.

В любом обществе люди разделяются по полу на мужчин и женщин, а в последние десятилетия иногда выделяют дополнительные категории. При этом доступ к общественным благам преимущественно оказывается в пользу мужчин. Женщины выполняют большую часть мировой работы и производят значительную долю продовольствия, но получают лишь малую часть совокупного дохода. Гендерное расслоение существует везде, однако пол не может служить отдельным измерением стратификации, так как мужчины и женщины присутствуют во всех социальных группах, а неравенство проявляется внутри них. Тем не менее гендерная дискриминация поддается измерению и на уровне группы, и на уровне общества.

При изучении стратификации возникает парадокс: объективные критерии могут отнести человека к одной страте, тогда как он сам идентифицирует себя с другой, а окружающие воспринимают его как представителя третьей. Поэтому социальное неравенство оценивается не только по объективным показателям, но и через самооценку и репутационный метод — мнение других людей о группе.

IT-специалист с высоким доходом может по объективным критериям относиться к верхнему среднему классу. Сам он может считать себя «простым айтишником», человеком «не из элиты». В глазах же пенсионеров или работников традиционных отраслей он — «богатей», «живет лучше всех».
Во время оно: крестьянин, выкупивший землю и разбогатевший на торговле зерном и живший в городе, по объективным критериям (имущество, доход) мог относиться к капиталистам. Но сам он продолжал считать себя «мужиком», подчеркивая свою связь с общиной.

В Европе на протяжении последних двух тысячелетий место человека в социальной иерархии определялось по указанным основным критериям. Однако их значение менялось: в сословных обществах решающими были происхождение и престиж, в буржуазных — богатство и образование, в советском — происхождение, власть и образование. Эти признаки связаны между собой: в России XVII века престиж зависел от власти, происхождения и богатства, власть — от престижа, знаний и богатства. Таким образом, элементы социального неравенства взаимосвязаны, хотя и не всегда прямо.

Социологи сконструировали шесть основных типов стратификации: физико-генетическая, рабовладельческая, кастовая, этакратическая, сословная и классовая.

Но это «идеальные типы», то есть теоретические конструкции, упрощённая схематическая концептуализация явления неравенства. Любое реальное общество является их сложным сочетанием, однако в каждой комбинации значение отдельных стратификационных типов различно; стержневую роль в ней играет какой-нибудь один тип.

Идеальный тип — это сконструированный исследователем мысленный образ, который не совпадает с реальностью, а обостряет в ней отдельные черты и связи, чтобы с их помощью легче было понять и сравнить сложные социальные явления. Это не описание того, что существует, а инструмент для анализа.

Аналогами могут служить геометрические фигуры вроде «идеального круга», которых нет в природе, но которые позволяют измерять и объяснять форму предметов, или химическая формула вещества, которая не видима напрямую, но помогает уяснить его свойства.

Аналогичных методов, где исследователь искусственно «заостряет» или упрощает явление, чтобы уловить его сущность, довольно много.

В философии применяют понятийную абстракцию, когда из множества свойств вещи выделяют только одно, например «тяжесть» у тел. В науке работает модель — упрощённое воспроизведение реальности, как в механике «абсолютно твёрдое тело» или «идеальный газ». В социологии и антропологии используют типологизацию, где сходные черты объединяются в схему: например, «традиционное» и «модерное» общество. В истории часто прибегают к идеализированным образам эпохи («Античность как мир гармонии», «Средневековье как тьма»), понимая, что это не точное описание, а аналитический приём.

Все эти методы роднит то, что они не копируют реальность буквально, а делают её более обозримой через выделение и преувеличение ключевых сторон.

Вот краткая их характеристика.

Физико-генетическая стратификация основана на различиях по полу, возрасту и врожденным качествам — силе, красоте, ловкости, уму, способности влиять на других. Люди с недостатками занимали низшее положение, а неравенство закреплялось обычаями и насилием. В первобытных обществах наибольшим престижем пользовались молодые сильные мужчины, пригодные для охоты, войны и продолжения рода.

В рабовладельческой системе неравенство достигало крайней формы: одни люди владели другими как собственностью. Рабство передавалось по рождению, но могло возникнуть из-за плена, долгов или самопродажи.

В кастовой системе основной единицей была каста, членом которой человек становился по рождению и пожизненно. Межкастовые браки и общение ограничивались, касты различались занятиями и положением, закрепленным религией и законом. В Индии существовали четыре главные касты — брахманы, кшатрии, вайшии и шудры, а также тысячи подкаст. Вне системы находились «неприкасаемые». Согласно индуизму, кастовое положение зависело от поведения в прошлой жизни. Каждая каста имела самоуправление и совет, контролировавший членов.

Этакратическая система строилась на положении в государственной иерархии чинов и разрядов, откуда вытекали доходы, престиж и стиль жизни. Примером является Россия XVI — первой половины XVII века, где население делилось на служилых, тяглых и нетяглых людей. В СССР также существовала этакратическая модель: формально общество считалось равным, но фактически люди были приписаны к «классам» и местам жительства, а власть принадлежала номенклатуре.

Сословная система основана на юридически закрепленных правах и обязанностях сословий, передаваемых по наследству. Каждое сословие имело самоуправление, особый менталитет и внешние признаки, переходы между сословиями допускались, но строго контролировались. Здесь имущественное положение играло меньшую роль, чем статус.

Классовая система свойственна индустриальному обществу. Классы представляют собой большие открытые группы, различающиеся по профессии, доходу, образованию, власти и влиянию. Их состав меняется, а принадлежность определяется не рождением, а совокупностью факторов — способностями, образованием, личными качествами и обстоятельствами.

В обществах с рабством, кастами и сословиями права и обязанности закреплялись законом или обычаем, а социальный статус наследовался от родителей и почти не зависел от личных заслуг. Такие общества были закрытыми или полузакрытыми для переходов между группами. В классовой системе все граждане формально равны в правах, профессия не определяется происхождением, браки между слоями не запрещены, а высокая социальная мобильность делает страты открытыми. Хотя человек рождается с определённым статусом, он может изменить его своими достижениями. Классы можно расположить иерархически, но эта иерархия основана на объективных критериях, а не на законе. Наибольшее распространение получила схема У. Л. Уорнера: три класса — высший, средний и низший, каждый из которых делится на несколько страт.

Все типы стратификационных систем представляют собой теоретические конструкции. Реальное общество сочетает их элементы, а социальные единицы существуют как «группы на бумаге», обладающие символической реальностью. Поэтому сословия и классы в России императорского периода нужно рассматривать как виртуальные, созданные современниками и историками по определённым критериям. Историк обязан работать с ними как с реально существующими, так как источники не позволяют иначе. Задача исследователя — точно формулировать критерии, применять понятия «сословие» и «класс» лишь там, где группы им соответствуют, выявлять моменты их превращения в сословия или классы и объяснять причины, а также анализировать их взаимодействие. В этой связи предпринимается попытка описать структуру и стратификацию русского общества имперского времени и оценить роль социальной мобильности.

Существовали ли сословия в России?

В русском законодательстве XVIII – первой половины XIX века понятию «сословие» соответствовал термин «состояние». Слово «сословие» использовалось главным образом применительно к учреждениям или корпорациям. Постепенно оно стало употребляться в современном смысле — юридически оформленной группы с наследственными правами и обязанностями, закреплённого в словаре Академии наук в 1847 году. В официальной юриспруденции дольше сохранялось слово «состояние», а в языке общества закрепилось «сословие».

В научной литературе также не было единства: «сословие» и «класс» нередко обозначали крупные социальные группы. Представители государственной школы (Соловьёв, Ключевский и др.) считали, что сословный строй в России сложился естественным путём, а государство лишь закрепило его в грамотах 1785 года. Реформы 1860–1870-х годов разрушили сословную систему, преобразовав её в классовую. Другие исследователи (Милюков, Коркунов) видели в сословиях искусственную конструкцию, навязанную государством и во многом разрушенную реформами, хотя официальная власть продолжала поддерживать их до 1917 года.

Советская историография определяла сословия как социально-правовые группы с наследственными правами и обязанностями, возникшие с X–XI веков и окончательно оформившиеся в XVIII веке. Реформы XIX века подорвали сословный строй, но окончательно его ликвидировали лишь революции 1917 года. С марксистской позиции сословия при феодализме были одновременно классами, поэтому вводилось понятие «класс-сословие».

В зарубежной историографии мнения разделились. М. Конфино отрицал существование сословий, говоря лишь о множественных социальных группах. Г. Фриз, напротив, полагал, что сословный строй сложился в первой четверти XIX века и просуществовал до революции. Большинство западных исследователей придерживалось варианта государственной школы: сословия оформились в XVIII веке, юридически закрепились в 1785 и 1832 годах, а после реформ 1860-х начали превращаться в классы.

Таким образом, за исключением Конфино, большинство исследователей признаёт существование сословного строя в России XVIII–XIX веков, хотя многие считают его искусственным и отличным от западноевропейской модели. Поскольку законодательство и общественное сознание XIX века признавали сословия, анализ социальной структуры России того времени целесообразно вести в сословном ключе, учитывая, что реальные группы до конца XVIII века ещё не были сословиями в строгом смысле.

Уложение 1649 года стало важным этапом в развитии сословного строя в России. Если раньше социальные группы различались главным образом обязанностями, то теперь закон закрепил за ними права и привилегии, которые делали их статус наследственным. Служилые люди получили исключительное право на земельное владение, а потомственные служилые — на владение крепостными. Духовенство закрепило за собой монополию на религиозную деятельность, посадские — на торговлю и ремесло, крестьяне — на земледелие. Эти права превратились в основу формирования сословий в XVIII веке.

Другим фактором стала концепция «чиновной чести». Уложение подробно разработало систему наказаний и штрафов за оскорбления, которые оценивались в зависимости от чина пострадавшего. Это закрепляло иерархию и формировало представление о сословной чести как защите интересов группы.

Третьим фактором стало ограничение социальной мобильности: закрепление людей за службой, занятием или местом жительства делало их статус наследственным.

Население также проявляло склонность к сословному строю, так как он давал юридические права, ограничивал произвол властей и обеспечивал защиту от конкуренции. Дворяне, духовенство и купцы стремились закрепить свои преимущества в законе и отмежеваться от податных слоёв.

В XVIII веке процесс образования сословий ускорился и проходил под влиянием западноевропейских моделей. В результате Россия к концу XVIII века напоминала европейские государства этого времени, где сословный строй уже начал разрушаться. При Петре I формировались дворянское, мещанское, духовное сословия, а также группы казённых и помещичьих крестьян. При Екатерине II сословный принцип был окончательно закреплён: жалованные грамоты 1785 года придали российским сословиям черты западноевропейских, а проведённые реформы сделали сословность основой местного управления и суда, придав ей большое государственное значение.

Социальная структура России получила окончательное юридическое оформление как сословная в IX томе Свода законов («Законы о состояниях»), опубликованном в 1832 году и введённом в действие в 1835 году. В нём закреплялись четыре главных сословия: дворяне, духовенство, городские обыватели (гражданство) и сельские обыватели (крестьяне). Поскольку Свод законов почти не перерабатывался, а лишь дополнялся, сословная концепция накладывалась и на последующее законодательство, придавая ему сословный характер. Даже в издании 1899 года сохранялась та же классификация, хотя реформы 1860-х годов уже разрушили строгость сословного принципа. Исключением стало освобождение крестьян, которое носило ярко выраженный сословный характер. В пореформенную эпоху сословия постепенно теряли свои особые права и сближались по правовому положению.

Даже в рамках официально закреплённой парадигмы каждое сословие не было единым: дворяне делились на потомственных и личных, гражданство — на пять разрядов, духовенство — на конфессиональные группы, крестьянство до реформ включало несколько категорий и лишь затем более или менее объединилось. Тем не менее в массовом сознании четыре сословия воспринимались чётко, с иерархией: дворянство — духовенство — городские жители — крестьяне.

Стратификация основывалась не на одном признаке, а на совокупности — собственности, власти, образовании, вероисповедании, месте жительства, происхождении. Сравнение с США начала XX века показывает сходство в предпочтениях (белый, мужчина, богатый, образованный, женатый, из «хорошей» семьи), но и отличия: в России важнее были православие, семейное положение и возраст, а национальность и происхождение особого значения не имели.

Таким образом, сословная система в России была юридически закреплена, постепенно ослабевала в ходе реформ, но сохраняла своё значение в общественном сознании до конца имперского периода.

Сословия, их стратификация и внутрисословная мобильность

В XVIII – первой половине XIX века сохранилось больше всего сведений о крестьянстве и городском сословии, а о дворянстве, чиновниках, духовенстве, разночинцах, военных и инородцах информации меньше. Это связано с тем, что переписи населения (ревизии) проводились главным образом для фискальных целей — подсчёта податного населения. До 1866 года подушный налог платили городские обыватели мужского пола, до 1875 года — крестьяне мужского пола. Поэтому именно они учитывались наиболее тщательно.

Неподатные группы составляли менее 10 % населения, их учитывали хуже, в том числе из-за высокой мобильности. Но и данные по податным категориям были неполными: фиксировались не все мужчины, а женщин практически не учитывали. С середины XIX века появился административный (полицейский) учёт, дававший наиболее полные сведения о социальной структуре в 1858–1897 годах. После 1897 года данные стали хуже.

В большинстве случаев историки вынуждены пользоваться упрощённой четырёхчленной классификацией — крестьяне, горожане, дворяне, духовенство. На деле же существовало гораздо больше категорий: к середине XIX века 46 групп сельских обывателей, 8 — городских, 7 — духовенства, 2 — дворянства и более десятка групп разночинцев, военных и инородцев.

Ни по одному году имперского периода нет полной статистики по всем социальным группам. Разные источники — ревизии, церковная и административная статистика — давали противоречивые данные, так как пользовались разными классификациями и методами учёта. Поэтому цифры о составе населения и его динамике условны, но, благодаря однотипности ошибок, картину можно считать в целом достоверной.

Дворянство

Дворянство как социальная группа в России не было чем-то раз и навсегда данным. Нельзя представлять дело так, будто некий князь или государь однажды «создал» дворянство, и в таком виде оно дожило до революции. Это было динамичное сословие, состав и положение которого постоянно менялись.

Дворянство сложилось из служилых людей «по отечеству» и «по прибору», т.е. наследственных военных и придворных, которые оставляли службу своим потомкам. Постепенно фамилии закреплялись в разрядных и родословных книгах, за ними закреплялось право владеть землей. Бархатная книга – основной реестр российского дворянства

Дворянство в России первой четверти XVIII века формировалось из высших разрядов служилых людей Московского государства — наследственных военных и придворных служилых, занесённых в Разрядные и Бархатную книги, а также владевших землёй. Ключевой перелом наступил в 1682 году, когда было отменено местничество и учреждены «разряды без мест». Это означало, что происхождение перестало определять служебную карьеру, а вся служилая знать была объединена в единое «состояние», как тогда говорили.  Постепенно оно превращалось в полноценное сословие в понимании современной науки через ряд ключевых законодательных актов.

Можно сказать, что в общих чертах и осмысленно завершился процесс формирования дворянского сословия только при Екатерине Великой в 1785 году — через Жалованную грамоту дворянству. А уже через несколько десятилетий начался процесс разрушения сословия, закончившийся в 1917 году его уничтожением.

В 1714 году поместья были окончательно превращены в вотчины — собственность дворян. В 1719 году крестьяне закреплялись за владельцами поместий навечно, а права дворян над ними почти сравнялись с правами прежних господ над холопами. При этом право на землю и крестьян оставалось связанным со службой: уклонение от службы вело к потере имения. В 1762 году манифест освободил дворян от обязательной службы и обучения, сохранив за ними земли и крестьян. В 1766 году появилось право на уездные дворянские корпорации, а в 1775 году — на их правильную организацию, собственный суд и участие в уездной администрации. 

Ключевым шагом стала Жалованная грамота 1785 года, закрепившая за дворянством освобождение от налогов и повинностей, защиту от телесных наказаний, право на самоуправление и внешние символы статуса. С этого момента дворяне стали привилегированным и равным внутри себя сословием, обладавшим титулом благородства, гербом, землёй, крепостными и доступом к высоким должностям.

Два обстоятельства сопровождали этот процесс. Во-первых, сами дворяне настойчиво добивались прав, подавая петиции и наказы монархам. Во-вторых, юридическое оформление закрепляло уже существующую практику: сделки с поместьями велись ещё до указов 1714–1719 годов; сокращение срока службы и освобождение отдельных родственников от службы предшествовало манифесту 1762 года; уездные организации дворян существовали ещё в XVI–XVII веках как «служилые города».

После 1762 года главным источником дворянского статуса стало рождение, хотя служба сохраняла значение. С 1785 года дворянство можно было получить через пожалование или награды, а с 1806 года — через учёную степень доктора, если она сопровождалась государственной службой. Принадлежность фиксировалась в Бархатной книге до 1785 года, позже — в губернских дворянских книгах, а специальные учреждения разбирали споры и вопросы, связанные с дворянством по всей империи.

В XVIII веке у дворянства складывалось особое чувство чести и принадлежности к благородному сословию, противопоставленного народу. Русские писатели и просветители того времени утверждали необходимость различия морали дворян и простолюдинов. Правительство также способствовало этому разделению: дворяне отличались именами, фамилиями, одеждой, манерами, образованием и западной культурной ориентацией. Жалованная грамота закрепила внешние признаки дворянского статуса, а в школах и гимназиях дворянские дети обучались отдельно от разночинцев, различаясь образом жизни и условиями. Даже монастыри делились на «дворянские» и «народные».

Социальная маркировка усиливалась: рекрутам запрещалось сохранять дворянские фамилии, а к концу XVIII века имена и фамилии стали признаком сословного положения. Дворянство всё больше переходило на французский язык, нередко плохо владея русским. Государству пришлось издавать указы, ограничивавшие это. Образование также носило сословный характер: дворян готовили в кадетских корпусах, духовенство — в семинариях, чиновников — в подьяческих училищах.

Особую роль играла гвардия, где служил цвет дворянства. В эпоху дворцовых переворотов она выражала интересы всей корпорации и способствовала формированию дворянского самосознания. Участие гвардии в переворотах повышало престиж сословия и усиливало его влияние на политику, давая дворянам чувство причастности к судьбе государства. Наказы депутатам в Комиссию 1767 года показали, что дворяне осознают себя единой группой с общими интересами и отчётливо отделяют себя от других сословий.

Знакомство с западноевропейскими порядками и привлечение иностранцев на русскую службу ускорили формирование дворянского самосознания. Эти процессы начались во второй половине XVII века и особенно усилились в первой половине XVIII.

К 1785 году дворянство приобрело все основные признаки сословия: его права закреплялись законом, были наследственными и безусловными; существовала организация в виде уездных и губернских собраний; формировалось особое сословное самосознание и менталитет; имелось право на самоуправление и участие в местной власти; существовали внешние знаки дворянского статуса. Представительства при верховной власти дворянство не имело, но располагало сословным судом, избирало чиновников в местные учреждения и могло обращаться с петициями к государю. Несмотря на внутренние противоречия, к концу XVIII века сформировался единый дворянский этос.

Внутри сословия существовала стратификация. По происхождению выделялись: титулованное дворянство, древнее (записанное в Бархатную книгу и насчитывающее не менее века), пожалованное государем, выслуженное на военной или гражданской службе, иностранное по индигенату. Все группы фиксировались в губернских дворянских книгах.

Особую категорию составляли личные дворяне, появившиеся в 1722 году. Они имели освобождение от налогов, рекрутчины и телесных наказаний, но не могли владеть крепостными, а их принадлежность к дворянским обществам была ограниченной. Несмотря на это, они по культуре и быту идентифицировали себя с дворянами, и государство всегда рассматривало их как часть сословия.

По доходам, образованию и престижу дворянство делилось на три страты. Низшую составляли беспоместные и мелкопоместные дворяне (менее 20 крепостных), среднюю — среднепоместные (21–100 крепостных), высшую — крупнопоместные (более 100 крепостных). До 1861 года главным показателем богатства было число крепостных, а не площадь земли. Беспоместные и мелкие помещики жили почти как крестьяне, сохраняя лишь дворянскую внешность и сознание происхождения. Личные дворяне, существовавшие на жалованье и пенсию, также относились к низшей страте.

Доход определял возможность вести «дворянский» образ жизни. В провинции семья должна была получать 300–400 рублей в год, в столицах — значительно больше. Среднепоместное имение с 46–50 крепостными обеспечивало такой уровень. Чиновники среднего ранга получали аналогичные оклады. Младшие чиновники и мелкопоместные дворяне не могли содержать дворянский быт, часто оставались холостыми и малодетными.

Корпоративные права дворян также зависели от состоятельности. Формально все потомственные дворяне могли присутствовать на собраниях, но право принимать решения и избирать должностных лиц давалось лишь владельцам определённого числа крепостных или земли. Лишь самые состоятельные дворяне обладали полным избирательным правом, что делило сословие на группы с разным весом в самоуправлении. Таким образом, имущественное положение чётко определяло как образ жизни, так и политические возможности внутри сословия.

К 1858 году низшую страту дворянства составляли личные и потомственные мелкопоместные — 614,3 тыс. человек (69,1 %), среднюю — 164,5 тыс. (18,5 %), высшую — 110 тыс. (12,4 %). У них было соответственно 3,2 %, 15,8 % и 81 % всех крепостных. Внизу сословия было много деклассированных: без службы, образования и крестьян, фактически сблизившихся с крестьянством; в 1846–1847 годах МВД насчитало до 109 тыс. таких мужчин. Попытка Петра I остановить обнищание введением майората успеха не имела.

По неполным до 1858 года данным дворян-мужчин стало больше: с 70 тыс. в 1678 году до 140 тыс. в 1719-м и 443 тыс. к 1858-му. В первой половине XIX века личные и потомственные дворяне держались в соотношении около 45 % к 55 % (по всей Европейской России — 31 % к 69 %). После разделов Польши потомственное дворянство резко выросло, так как личного в Польше не было.

Учёт помещиков и крепостных показывает смещение богатства вверх. Доля мелких помещиков и их крепостных с 1727 года сокращалась, доля крупных — росла; средние в XVIII веке убывали, в первой половине XIX века прибавляли. На постоянной территории в границах 1719 года при Петре I число помещиков выросло более чем втрое из-за щедрых пожалований, затем прибавляло за счёт естественного роста и социальной мобильности, а в последние десятилетия крепостного права почти вернулось к уровню 1727 года. В итоге численность низшей страты снижалась и в абсолютных, и в относительных величинах, средняя росла слабо, высшая — заметно; мелкопоместные продавали имения средним и крупным, уходили из ряда землевладельцев или деклассировались.

При этом среднее число крепостных на одного владельца в каждой страте оставалось почти неизменным: у мелких — 8–9, у средних — 41–52, у крупных — около 309–333. В 1727–1858 годах мелкие помещики и их крепостные убывали на 0,3 % в год, средние прибавляли примерно на 0,15 %, крупные — на 0,77 % (их крепостные — на 0,83 %). Крупные обеспечивали расширенное воспроизводство себя и своих крестьян, средние — близкое к простому, мелкие — даже его не обеспечивали. Причина — дефицит земли у мелких и ограниченные возможности расширения у средних, тогда как крупные могли наращивать хозяйства и поглощать естественный прирост крепостного населения.

Данные показывают, что помещичье дворянство стремилось удерживать привычный имущественный уровень каждой страты. При высоком естественном приросте и наследственных разделах имуществ мелким и средним помещикам приходилось уходить в другие занятия и сословия, продавая крепостных без земли; отсюда сопротивление запрету таких продаж и частые его нарушения после 1771 года. После отмены обязательной службы и прекращения пожалований земель войти в ряды помещиков стало трудно, выйти — легко. Соотношение между числом помещиков в каждой страте и числом их крепостных поддерживалось естественным приростом крестьян и высокой мобильностью самих помещиков.

Неравенство среди помещиков оставалось высоким на всём отрезке до 1861 года: коэффициент Джини по распределению крепостных колебался около 0,7 (0,74 в 1678, 0,67 в 1727, 0,72 в 1777, 0,75 в 1833, 0,71 в 1858). Среди служилых дворян на жалованье неравенство было существенно ниже благодаря шкале чинов и ограниченному числу высших постов: для гражданских чиновников в 1857 году Джини составил 0,35. В итоге личные дворяне и потомственные без имений различались в доходах умеренно, тогда как узкая верхушка крупных помещиков резко выделялась; «массовое» дворянство богатым не было.

После реформ 1860-х годов дворянство постепенно лишалось сословных привилегий и сближалось в правах с другими: в 1861 году утрачена монополия на крепостных (монополия на пустопорожние земли снята ещё в 1801), в 1862 — право формировать уездную полицию, с 1864 — монополия на уездное коронное управление и подсудность сословным судам, с 1874 — общая воинская повинность. Налоговые льготы также сходили на нет: при фактическом иммунитете до середины XIX века попытки обложить дворян налогами долго срывались; кратковременный прогрессивный сбор с доходов недвижимостей действовал в 1812–1819 годах; земские сборы упорядочили в 1805 и 1851 годах, но до 1853 года дворян почти не касались; с 1853 года они стали платить губернские земские сборы, однако их доля в общей сумме земских сборов оставалась менее десятой части.

После освобождения крестьян новые налоги стали распространяться на дворян наравне с другими. С 1863 года они платили налог с городской недвижимости, с 1872 года — государственные земские повинности, с 1875 года — поземельный налог в сельской местности. Налоговая система сместилась с подушного на подоходный принцип, бремя переносилось с бедных на зажиточных, доля платежей «высших классов» резко выросла. К 1917 году дворяне юридически утратили сословные права, их престиж держался на традиции и монархическом покровительстве, дворянство превратилось в «почетный класс».

Численность сословия росла: в Европейской России с 1858 по 1897 год с 886,8 до 1372,7 тыс. человек, к 1905 году — до 1,6 млн, при этом доля личных дворян увеличивалась, а потомственных — снижалась. Число дворян-помещиков сокращалось: около 128,5 тыс. в 1861 году, 117,6 тыс. в 1877-м, 120,7 тыс. в 1895-м, 107,5 тыс. в 1905-м. Доля поместного дворянства падала как в составе потомственных дворян, так и в сословии в целом.

После 1861 года помещики лишились крепостных и перестраивали хозяйства на наемный труд; признаком состоятельности стала площадь земли. Стратификация перешла на земельный критерий: мелкие, средние, крупные владельцы. Избирательные цензы в дворянских собраниях привязали к площади владений и понижались со временем. В 1861–1895 годах общее число помещиков сначала выросло, затем уменьшилось; прибавлялись в основном мелкие, а средние и крупные сокращались. Земельный фонд дворян за 1861–1905 годы уменьшился на 58 %, в 1906–1916 годах — еще примерно на 29 %; к 1917 году в 44 губерниях осталось около 34 млн га, более чем вдвое меньше уровня 1861 года. Средний размер имения у мелких владельцев сокращался, у средних и крупных держался стабильнее. До реформ земля и крестьяне перераспределялись внутри потомственного дворянства в пользу крупных, после реформ крестьян лишились сразу, а земля постепенно уходила к другим сословиям, несмотря на поддержку государства раздачами и продажами по низким ценам.

После реформы 1861 года структура дворян-помещиков резко изменилась: доля мелких выросла с 41 до 79 %, средних уменьшилась с 35 до 18 %, крупных — с 24 до 3 %. Крупные хозяйства превращались в средние, средние — в мелкие. Мелкие помещики из последних сил удерживали землю, но их доля в общем фонде сократилась, тогда как у крупных выросла. Земли средних владельцев тоже уменьшились. Коэффициент Джини показывал рост неравенства: от 0,62 в 1861 году до 0,82 в 1905-м.

В XVIII – первой половине XIX века среди дворянства существовала активная мобильность. Государственная служба открывала путь личным дворянам к потомственному званию, а чины и ордена могли поднимать чиновников и офицеров в высшую страту. До конца XIX века получить дворянство по ордену было проще, чем по чину.

Однако почти половина помещиков не служила. Из-за равного наследования имения дробились, и такие дворяне деградировали социально: переходили из высшей страты в среднюю, из средней — в низшую, а затем теряли землю и сливались с крестьянством. В середине XIX века заметная доля дворян лично занималась хлебопашеством, после 1861 года процесс ускорился. К началу XX века многие семьи обнищали до уровня простых земледельцев и оказывались беднее крестьян. Часть переселялась в города, шла на службу или в предпринимательство, некоторые женщины становились проститутками, мужчины — люмпенами. Но меньшая часть сумела адаптироваться и вошла в ряды российской предпринимательской элиты.

Духовенство

Духовенство

За последние пятнадцать лет исследования по истории Русской православной церкви стали гораздо интенсивнее, чем в советское время. Опубликованы сотни работ, защищены десятки диссертаций, главным образом на региональном материале. Это позволило увидеть особенности церковной жизни в разных епархиях, где законы и указы исполнялись с задержкой и отклонениями. В результате многие выводы советской историографии были пересмотрены, а дореволюционные и зарубежные — подтверждены или уточнены. Появились новые вопросы: повседневная жизнь прихода, материальное положение священников, их отношения с паствой и властью, случаи девиантного поведения, восприятие своей роли. На основе этих исследований стало возможным сопоставление региональной и общероссийской картины, хотя они часто противоречат друг другу: где-то духовенство жило бедно, где-то вполне обеспеченно; в одних местах нормы законодательства действовали, в других — нет. Однако различия не отменяют общих тенденций, а лишь показывают разнообразие религиозной жизни.

Особый интерес вызывает становление духовного сословия. В XVIII веке оно формировалось под влиянием обстоятельств и усилий самих священнослужителей, иногда вопреки воле власти, так как сословные права ограничивали самодержавие. Духовенство делилось на черное (монашествующее) и белое (приходское). Черное составляло лишь десятую часть, но занимало руководящие позиции. Белое духовенство в XVI–XVII вв. изначально выбиралось прихожанами, а епископ утверждал кандидатов при условии грамотности, знания службы и приличного поведения. Теоретически это позволяло притоку людей из других сословий, но на деле к концу XVII века духовенство стало замкнутым.

Причиной было то, что среди крестьян и посадских грамотных почти не было, а дворяне в духовенство не стремились. Дети священнослужителей имели преимущество, так как учились у родителей. После раскола церкви требования к кандидатам ужесточились, и предпочтение стали отдавать выходцам из духовных семей. Приходы также выбирали священников из духовенства, не желая терять налогоплательщиков. Со временем священники начали закреплять за собой церковные места по наследству, заключая договоры с общинами или выкупая должности. Это противоречило канонам, но стало обычной практикой.

Таким образом, к концу XVII века белое духовенство фактически приобрело наследственный характер, а в XVIII веке получило и юридическое оформление, окончательно став сословием. Служба в церкви превратилась в исключительную привилегию духовных семей, а проникнуть в их ряды постороннему человеку стало почти невозможно. Этому способствовали четыре основные реформы: ограничение доступа и выхода из сословия, ограничение права прихожан выбирать священнослужителей, требование духовного образования и закрепление наследственности должностей.

Дворяне считали унизительным становиться приходскими священниками, а из крестьян и посадских доступ в клир постепенно ограничивали и в 1774 году по настоянию Сената Синод окончательно его запретил. Доля «посторонних» среди клириков снизилась с примерно 4 % в 1730-х до 0,8 % к 1780–1790-м. Одновременно запретили свободный выход из духовенства и прикрепили клириков к штатным местам. Выборы священников прихожанами были урезаны с начала XVIII века и прекращены к концу столетия; в 1797 году Синод, ссылаясь на императорский запрет коллективных челобитных, законодательно закрепил отказ от коллективных прошений о назначении. Места после смерти священника стали переходить по наследству: обычно старшему сыну, подготовленному к службе и состоявшему при отце, при отсутствии сыновей — мужьям дочерей; до замужества дочери место временно занимал выбранный викарий. Это вынудило детей клириков получать профессиональное образование и частично ослабило зависимость священнослужителей от прихода.

Возник спор об итогах отмены выборов: одни видели в этом разрушение связки «права — обязанности» и ослабление общинной сопричастности, другие отмечали, что назначение архиереем давало клирику нужную автономию от неграмотной паствы, склонной воспринимать священника как требоисполнителя, и улучшало кадровый состав, пресекав предварительные сговоры о назначении малограмотных. Специальное духовное образование рассматривалось как средство для настоящего пастырства.

Духовные школы возникали с XVII века, а в XVIII получили размах: к 1808 году действовали 36 семинарий, число учащихся выросло с 4,7 тыс. к 1766 году до 29 тыс. к 1808-му. При этом с конца XVIII века доступ представителей иных сословий стал закрываться: если в 1720–1740-х в духовных заведениях было около 29 % не из духовных семей, то к 1880 году — лишь 8 %. Обязательность духовного образования с 1722 года закрепила сословную замкнутость.

В XVIII — начале XIX века духовенство добилось закрепления особых прав: освобождения от прямого налога (1719) и рекрутчины (1724–1725), отмены телесных наказаний для священнослужителей (1801), выделения Синода в качестве суда по делам духовных лиц, участия депутатов духовенства в светских судах с правом голоса с 1823 года. Церковные иерархи использовали благоприятные политические моменты, чтобы добиться привилегий и отличий; при Павле I духовенство получило внешние знаки почета.

Формировались сословный менталитет и честь. В семьях отстаивали «своё» сословие, как в истории с будущим Тихоном Задонским. Синод в 1767–1769 годах настаивал на привилегированном статусе духовенства и протестовал против его объединения с «средним родом людей», предлагал иерархию духовных чинов по образцу военной, с притязанием на дворянство для монахов и священников. К началу XIX века права священнослужителей приблизились к правам личных дворян; за орденские награды некоторые белые клирики получали потомственное дворянство, не выходя из сословия, как протоиерей С. Зернов. К середине XIX века у духовенства сложились отличимые речь, манеры и культура, отличные от дворянской и крестьянской. Сельские священники, воспитанные в семинарской дисциплине и тяготах приходской жизни, сочетали стоицизм с гордостью за сословие и видели свою миссию в поддержании государственных ценностей и формировании гражданской позиции паствы.

Традиционный взгляд считает, что после реформ Петра I церковь утратила самоуправление и стала частью государственной машины. На деле РПЦ действовала как автономный институт с собственной администрацией и судом: Синод управлял церковью, духовные консистории в епархиях вместе с архиереями вели управление и суд, значительная часть членов консисторий была из белого духовенства, надзор обер-прокурора был поверхностным, монастыри управлялись монахами. Так духовенство фактически имело сословное самоуправление, хотя и в бюрократической форме, и через Синод и консистории обладало особым представительством при верховной и местной власти. К концу XVIII века духовенство стало вторым свободным сословием, избавилось от крепостной зависимости от архиереев в 1764 году, добивалось прав ради сохранения достоинства и личной свободы, хотя сама идея сословности противоречила канонам.

По грамотности духовенство почти не уступало дворянству, а по уровню образования значительно превосходило его: доля лиц с семинарским и академическим образованием неуклонно росла. При этом по доходам священники уступали младшим чиновникам и офицерам: государство жалованья не гарантировало, основной доход шел от треб и зависел от прихожан, что унижало и порождало просьбы о жалованье. Дворянство относилось к духовенству снисходительно, нередко с презрением; часть простого народа разделяла эти настроения под влиянием раскольников и образованной публики. Оценки современников и исследователей фиксируют амбивалентность отношения паствы: общий статус зависел от личности священника. Пограничное положение духовенства между дворянским и крестьянским мирами, особая субкультура и многовековая борьба с языческими практиками усиливали напряжение.

К середине XIX века общественное мнение упрекало духовенство в плохом исполнении пастырских и социальных функций. Материальные заботы вытесняли духовные, священник зависел от богатых прихожан. Государство и церковная власть наложили дополнительные обязанности: ведение метрических книг, учет исповеди и причастия, надзор за старообрядцами и сектантами, оглашение правительственных актов, участие в начальном образовании и деревенском здравоохранении, санитарная пропаганда, борьба с эпидемиями, установление причин смерти, участие в трезвенническом движении и миссии. Перегруженность превращала служение в подобие государственной службы, хотя часть исследователей оценивает работу приходского духовенства как в целом успешную при общем кризисе института.

Оценки нравственного облика духовенства расходятся: поведение было неоднородным, отдельные проступки бросали тень на сословие, наказания чаще ограничивались ссылкой в монастырь, запретом служения, лишение сана применялось редко. По данным Вятской епархии, претензии касались около десятой части приходского духовенства; общероссийская статистика показывает наименьшую криминогенность духовенства среди сословий.

В профессию приходили по призванию, традиции или из нужды, что отражалось на пастырском служении и отношениях с паствой. Многие современники видели разлад между клиром и мирянами, объясняли падение авторитета запретами на обсуждение злободневных тем и уходом людей к другим проповедникам. Другие считали, что замкнутость не разрушала связей: клир оставался центром деревенской жизни, а слабая эффективность объяснялась неграмотностью народа и перегрузкой священников.

После реформ середины XIX века пресса усилила критику церкви, влияние проникло в деревню, духовенство без устойчивого авторитета не удержало позиции. Власти провели церковные реформы 1860–1870-х годов: отменили наследование приходских мест и семейные претензии, обязали епископов назначать по качествам, дали детям клириков статус почетных граждан, открыли духовные школы для всех сословий, сняли брачные и цензурные ограничения, ослабили власть епископов, ограничили их дисциплинарные меры, передали серьезные дела в консисторские и светские суды, допустили съезды выборных по вопросам образования, разрешили монахам добровольно снимать сан с возвращением в исходное сословие при оговорках.

Реформы должны были превратить белое духовенство в профессию по призванию, но натолкнулись на сопротивление и практику сохранения семейных прав, на низкую привлекательность службы при малом вознаграждении и на слабый спрос при переполненных штатах. В духовные школы активно шли выходцы из мирских сословий, но в клир переходили немногие; значительная часть семинаристов уходила в университеты и на гражданскую службу. Началась утечка наиболее способных в светскую и радикальную среду; среди народников 1870-х было непропорционально много выходцев из духовных семей, что объясняли протестом против униженного положения отцов и обскурантизма духовных школ.

Итоги реформ оценивают по-разному. Многие считают приходскую реформу неудачной: отношения прихожан и причта бюрократизировались, активность общин падала. В отдельных епархиях отмечали удачные преобразования и рост чувства достоинства и корпоративности. В целом реформы существенно изменили статус духовенства и создали правовые условия перехода от сословия к профессии. Преобладание «поповичей» среди клириков сохранялось по инерции и конкуренции, а не по закону. Часть духовных вышла в интеллигенцию и другие профессии; в крупных городах значительная доля людей духовного звания работала вне культа. К 1917 году процесс не завершился: в ряде епархий сохранялись наследование мест, сословный суд, отсутствие фиксированного жалованья и низкая мобильность.

К концу имперского периода белое духовенство составляло до 90 % всего духовенства, делилось на священников, дьяконов и причетников с разным статусом и обязанностями; священник был главой причта. Доходы делились в пропорции 3:2:1, что часто вызывало конфликты. В XVIII — начале XX века структура изменилась: доля священников росла, причетников сокращалась, дьяконов почти не менялась; к 1913 году священнослужителей стало 59 %, церковнослужителей — 41 %, что повысило общий социальный статус и благосостояние. Рост уперся в канонические требования к составу причта и в народную тягу к обрядовой эстетике, нуждавшейся в причетниках.

Образование было главным ресурсом продвижения: доля священников с полным семинарским образованием резко выросла к 1860 году, а у дьяконов и причетников оставалась низкой. Внутрисословная мобильность была значительной, но неравномерной: дети дьяконов поднимались чаще всего, за ними — священников; у причетников шансы были наименьшими из-за слабых образовательных возможностей. После реформ 1860-х мобильность усилилась из-за массового ухода образованных поповичей в светские сферы.

Материальное положение улучшилось: к началу XX века доходы священнослужителей сравнялись с доходами младших офицеров и низших чиновников; причетники зарабатывали на уровне канцеляристов. Неравенство доходов между стратами умеренно снижалось весь век; различия больше зависели от доходности приходов, в деревне разброс был выше, чем в городе, но в целом меньше, чем у помещиков. Традиционный тезис о повальной бедности соответствовал главным образом XVIII веку; к 1913 году государство почти удовлетворило требование о жалованье, хотя недовольство сохранялось из-за унизительного способа добычи средств, несоответствия дохода статусу и роста потребностей.

Гипотезы, что невыплата жалованья или недостаточная поддержка сельского духовенства вызвали «кризис церкви» и провал модернизации, автор отвергает: благосостояние заметно выросло, а духовенство не было готово поддерживать модернизацию, ослаблявшую его позиции. «Пастырский ресурс» был ограничен малой численностью и ростом нагрузки на одного священника, что снижало качество работы, хотя власти действительно недооценили его влияние. С конца XIX века высшая иерархия все более оппонировала самодержавию не из-за бедности, а ради ослабления государственного надзора и расширения самоуправления, продвигая в сознании паствы образ царя как мирянина и добиваясь решения проблемы «священства—царства» в пользу церкви. Процесс превращения сословия в профессию к 1917 году не завершился: местами держались наследование приходов, сословный суд, отсутствие фиксированного жалованья и низкая мобильность, особенно в окраинных епархиях.

Городское сословие

Городское сословие сформировалось в XVII веке из посадских людей. Уложение 1649 года закрепило их за городской общиной, определило обязанности, монополизировало торгово-промышленную деятельность, узаконило самоуправление и круговую поруку. Посадские начали осознавать себя отдельным сословием и получили право участвовать в земском соборе.

При Петре I посадских разделили на регулярных и нерегулярных граждан. Первые входили в купеческие гильдии и ремесленные цехи с самоуправлением, вторые, не имея капитала и профессии, относились к «подлым людям» и исключались из управления. В состав граждан вошли и люди свободных профессий, что замедлило их консолидацию. После смерти Петра сословный суд отменили, но в 1785 году Грамота городам закрепила права и самоуправление городских обывателей — купцов, мещан и ремесленников. Она дала им исключительное право на торговлю и промыслы в городе, защитила имущество, закрепила собственность, ввела городские думы и суды, освободила от некоторых государственных служб, установила символические привилегии.

В XIX веке права городских обывателей подтверждались. Купечество активно боролось за сохранение самоуправления и налоговое равенство с крестьянством. Однако с 1820-х годов монополия на торговлю и промыслы была утрачена: ими могли заниматься и другие сословия при наличии промысловых свидетельств. Это привело к превращению обывателей в предпринимателей, ремесленников и рабочих. После реформ 1860–1870-х годов сословные институты окончательно разрушились: отменили подушную подать, круговую поруку, сословные суды, ввели всесословное самоуправление. С 1870 года городовые книги перестали вестись, и сословие фактически исчезло.

Стратификация строилась на имущественном цензе. В XVII веке посадских делили на статьи по доходу. При Петре I появились регулярные и нерегулярные граждане, позже — три купеческие гильдии, соответствующие имущественным статьям. В 1775 году закрепили деление на купечество, мещан и цеховых, а купечество разделили по капиталу. Купцы получили привилегии, но их звание стало ненаследственным и покупалось. Мещане и цеховые оставались в наследственном положении. В 1785 году ввели категорию «именитых граждан», позже заменённую «почётным гражданством», которое стало более выгодным, так как было наследственным и давало освобождение от налогов, рекрутчины и наказаний.

В 1863 году третью гильдию упразднили, и доступ к купечеству получили представители всех сословий. К концу XIX века городское сословие потеряло все сословные черты, оставаясь лишь формальным названием.

Для сопоставления стратификации за 1724—1897 годы автор приравнивает нерегулярных граждан, чернорабочих и огородников начала 1720-х и купцов третьей гильдии середины XVIII века к мещанам и цеховым, а регулярных граждан 1721—1724 годов и купцов первых двух гильдий 1724—1775 годов относит к гильдейскому купечеству. Динамика слоев шла волнообразно под воздействием политики и конъюнктуры. До реформ 1860-х численность гильдейского купечества росла, кроме провала 1812—1824 годов: война разорила купцов, а разрешение крестьянской торговли при более легком обложении сократило купеческие ряды; после уравнения условий в 1824 году купечество вновь увеличивалось. Увеличение имущественного ценза и гильдейского сбора до 1821 года смещало состав в пользу третьей гильдии; в 1824—1861 годах послабления вернули рост как в абсолютных, так и в относительных величинах. Объявленный капитал купечества падал лишь в 1812—1824 годах, в остальное время рос, что не подтверждает представление о его постоянном упадке.

После реформ 1860-х купечество открылось всем сословиям, но привлекательность звания снизилась: почетное гражданство давало те же, а при потомственном варианте — более устойчивые привилегии, тогда как купеческие держались на уплате сбора. Цехи, введенные в 1721 году, из-за слабых ремесленных традиций долго развивались медленно, оживились после Ремесленного положения 1785 года и Устава 1799 года, к середине XIX века охватили до семи процентов городских обывателей, но существовали не повсеместно, а с ростом индустрии их доля к 1890-м сократилась и система исчезла после 1917 года. Мещанство непрерывно увеличивалось, принимая разорившихся купцов и цеховых, а также пришедших в город крестьян. Верхушка сословия была малочисленна до реформ, затем, по мере роста интеллигенции и падения престижа купечества, почетные граждане быстро прибавлялись и к 1897 году превысили купцов.

Итогом почти двух столетий стало сокращение доли гильдейского купечества и цеховых и рост мещанства и почетных граждан, то есть уменьшение привилегированной части и усиление непривилегированной. В 1724 году купечество составляло 27 процентов городского сословия, а в 1897 году — 2 процента; вместе с почетными гражданами — около 5 процентов. Доля мещан и цеховых за этот период выросла с 73 до 95 процентов.

Автор оценивает неравенство среди городских обывателей на основе сословной самоидентификации и налоговых разверсток. В конце XVII — первой половине XVIII века посадские делились на богатых, средних, бедных и неимущих; налоги распределялись по имуществу и доходу, поэтому доли платежей отражали имущественную структуру. В Москве в 1684–1691 годах 10% беднейших платили 3,7% всех налогов, 10% богатейших — 31,5%; в Соликамске в 1708 году 7,3% богатых вносили 73,4% налогов, а 14,6% бедных освобождались от них. Коэффициент Джини по городам колебался от 0,380 до 0,821; более высокий уровень в Соликамске объясняется концентрацией соляных варниц у узкого круга владельцев и наемным трудом остального населения. Москва выглядит ближе к «нормальному» уровню неравенства той эпохи.

С 1775 года единая посадская община распалась на купечество, цеховых и мещан, а купцы стали платить налоги индивидуально. Современники относили мещан и цеховых к бедной прослойке, купцов третьей гильдии — к средней, первой и второй — к богатой. В 1811, 1835 и 1858 годах доля низшей страты увеличивалась, а высшей и средней — сокращалась, что сопровождалось ростом имущественной поляризации: Джини составлял 0,736 в 1811 году, 0,711 в 1835-м и 0,778 в 1858–1861 годах.

После реформы 1863 года прежняя методика по налогам стала неприменима, и для оценки использованы городские выборы 1870–1880-х годов по имущественному цензу. Население делилось на нецензовых и цензовых избирателей трех разрядов, причем порог для получения прав был невысок и избирательный корпус на 70% состоял из торгово-промышленного сословия. В 40 губернских городах в 1883–1884 годах богатые (1-й и 2-й разряды) составляли 2,2% избирателей и платили 66,7% городских налогов, средние (3-й разряд) — 19,2% и 33,3%, бедные нецензовые — 78,6% и не платили городских сборов. Джини по этим данным достиг 0,911, а даже среди одних цензовых — 0,622. Городовое положение 1892 года отменило разряды, лишив возможности продолжать такие расчеты, но общий вывод ясен: уже на рубеже XVII–XVIII веков неравенство было высоким и в XVIII–XIX веках имело тенденцию к росту.

Верхняя страта городского сословия постоянно обновлялась из-за высокой вертикальной мобильности. До середины XIX века купеческие фирмы быстро поднимались и так же быстро разорялись из-за банкротств, неблагоприятной предпринимательской среды и стремления разбогатевших купцов к дворянскому образу жизни. Обедневших купцов первой и второй гильдий заменяли разбогатевшие из третьей гильдии, мещане и цеховые, поскольку юридических барьеров между стратами не было: объявив капитал и заплатив сбор, мещанин становился купцом любой гильдии; разорившийся купец автоматически переходил в мещанство.

Во второй половине XIX века внутренняя мобильность сохранилась, усилился приток крестьян, при этом численность гильдейского купечества сокращалась. В Москве в 1898 году среди гильдейского купечества оказалось 45% купцов и почётных граждан, 11% мещан и цеховых, 23% крестьян. По наблюдению В. П. Рябушинского, «средний период процветания рода 70 лет, от силы 100 лет», до столетия «доживают немногие».

Исследования западносибирских городов показали рост доли потомственных купцов: в Томске, Барнауле, Бийске и Мариинске с 1866–1867 по 1904–1905 годы она увеличилась в среднем с 20 до 35%, что указывает на некоторый рост преемственности капиталов и снижение вертикальной мобильности. В Барнауле во втором и третьем поколениях доля наследников возрастала, а среднегодовое обновление капиталов в четырёх городах падало с 7 до 3%. При этом средняя продолжительность пребывания в статусе купца почти не изменилась, а число капиталов уменьшилось полтора раза. Автор предполагает, что формальный рост преемственности связан с выходом части предпринимателей из купеческого звания из-за усиления налогов в 1880-е годы и введения в 1898 году промыслового налога, сделавшего купеческие привилегии малоосмысленными; в купечестве остались те, кто держался сословных ценностей и статуса. В результате социальная мобильность и после реформ оставалась высокой.

Крестьяне

В середине XIX века крестьянство делилось на несколько разрядов: государственных, помещичьих, удельных (бывших дворцовых), церковных (до 1764 года), экономических (1764–1811), посессионных. Государственные крестьяне сложились из черносошных, ясачных инородцев, бывших монастырских после секуляризации и служилых людей. Помещичьи появились после ревизии 1719 года, когда в них записали частновладельческих крестьян и холопов. Дворцовые крестьяне с 1797 года были преобразованы в удельных, переданных отдельным членам императорской фамилии. Монастырские после 1764 года стали экономическими, а затем вошли в государственных. Посессионные закреплялись за мануфактурами, часто из государственных или купленных у помещиков.

Юридические различия между разрядами к XVIII веку сгладились. Все крестьяне относились к податным, были прикреплены к общине и владельцу, лишены свободы передвижения и выбора занятий. К началу XIX века доля государственных крестьян выросла почти до половины, а помещичьих, удельных и церковных — сократилась.

Их превращение в сословие началось с указов конца XVI века и Уложения 1649 года, закрепивших наследственную прикреплённость и общинную организацию с круговой порукой. В XVII–XVIII веках крестьяне обрели основные признаки сословия — наследственный статус, общину, менталитет и внешние отличия, но не получили прав и привилегий. Попытка Екатерины II дать государственным крестьянам сословные права в проекте Жалованной грамоты 1785 года осталась нереализованной. Только в 1832 году были закреплены их права и обязанности, но крестьяне всё равно оставались наименее «сословной» группой, их можно назвать квазисословием.

После реформ 1860-х годов все разряды были объединены в сословие свободных сельских обывателей. Однако процесс утраты сословных черт был медленным: власть сохраняла патриархальность деревни и усиливала сословные формы. Лишь после отмены выкупных платежей, подушной подати, круговой поруки и получения права выхода из общины, а также указа 1906 года об уравнении в правах с другими сословиями, крестьянство стало превращаться в полноценный социальный класс.

Стратификация крестьянства до середины XIX века определялась главным образом по «лошадности» и посеву: безлошадные и с одной лошадью считались бедными, с двумя — средними, с тремя и более — зажиточными. При стабильном земледельческом укладе такая схема работала и показывала устойчивую картину: преобладали середняки, бедные и зажиточные колебались в долях, но без резких сдвигов; отдельные крестьяне за жизнь неоднократно переходили между стратами, а крайнее обогащение встречалось как исключение. В суммарных оценках за 1495–1860 годы доминировала средняя группа; в 1801–1860 годах заметно выросла доля зажиточных и сократилась бедная.

После реформ 1860-х годов рост населения и отделение наделов от помещичьих и казённых земель уменьшили надел и поголовье скота на двор, что сделало прежние критерии искажающими: региональные различия в земле, урожайности, ценах и структуре угодий, а также разный размер семей и рост внесельских заработков требовали учитывать доход на душу. Там, где применили доходный критерий (Воронежская губерния, 1896), структура оказалась близкой к дореформенной: бедные — около 15 %, середняки — около 73 %, зажиточные — около 12 %; большинство хозяйств вело дело семейным трудом, батраческий найм был ограничен. Коэффициенты Джини подтвердили низкое неравенство: по земле — 0,249, по скоту — 0,173, по доходу — 0,090.

Единые для всей России «лошадно-посевные» шкалы, принятые в дореволюционной и советской статистике и доведшие долю «бедных» к 1917 году до 69–76 %, завышали дифференциацию: они игнорировали региональные различия, недоучитывали луговые и прочие угодья, считали по хозяйствам, а не на душу. Сопоставления по другим губерниям, перепись 1897 года и расчёты зарубежных исследователей показывают, что фактическое имущественное неравенство среди крестьянства на рубеже XIX–XX веков было невысоким; с поправками на методику истинный Джини по доходу на душу оценивается примерно в 0,133–0,206. Вплоть до 1917 года крестьянство оставалось в целом однородной массой с лишь зачатками «буржуазного» расслоения.

В деревне действительно существовали бедняки — прежде всего безземельные и безлошадные крестьяне. По военно-конским переписям в 50 губерниях Европейской России безлошадные составляли: в 1882 году — 26,9 %, к 1912 году — 31,6 %, в 1917 году — 28,8 %. В том же 1917 году полностью без скота было 13,5 % хозяйств, без земли — 8,1 % (в Сибири — лишь 6,1 % без скота и совсем безземельных не было). Однако далеко не всех безлошадных и безземельных можно относить к беднякам.

В 1890-е годы насчитывалось около 30 % безлошадных дворов с населением до 27 миллионов человек. Если бы их приравнять к пролетариату или люмпенам, то цифры не совпали бы: по переписи 1897 года наемных работников было всего 12,2 миллиона, а люмпенов — менее миллиона. Это значит, что значительная часть безлошадных жила не за счет найма или подаяний, а имела самостоятельный промысел в земледелии, торговле, ремесле или услугах.

Однородность крестьянства поддерживалась высокой мобильностью. До реформ 1860-х годов более 80 % крестьян за жизнь меняли свой имущественный статус, переходя из бедных или средних в зажиточные, чаще всего благодаря укрупнению семьи. В начале XX века мобильность снизилась: только около половины крестьян меняли страту, остальные оставались в прежней. Причиной стал рост индивидуализма, дробление семей, уменьшение наделов и скота, стремление жить отдельно. Большие семьи, которые прежде формировались и обеспечивали зажиточность, стали редкостью, а малые и разделенные семьи чаще оставались в низших стратах.

Рабочие

Промышленные рабочие сложились во второй половине XVII века с появлением мануфактур. В XVIII — первой половине XIX века их было мало, многие оставались крепостными и были связаны с сельским хозяйством. К рубежу XIX века в обрабатывающей промышленности насчитывалось менее 100 тыс. человек, вместе с горными — около 200 тыс., примерно наполовину вольнонаемных. К 1861 году рабочих было около 810 тыс.; доля вольнонаемных достигла 76,1% в обрабатывающей и 30% в горной промышленности.

Из-за узости рынка труда государство снабжало предприятия рабочей силой административно: приписными, посессионными, «вечноотданными» и непременными работниками; на казенных заводах привлекали рекрутов, детей мастеровых, военных поселенцев и питомцев домов. Частные владельцы нанимали вольно крестьян и казенных. В составе самодеятельного населения рабочие оставались ничтожной долей: около 0,9% в 1800 году и 1,9% в 1860-м.

После Великих реформ численность рабочих росла главным образом за счет крестьян, в большей степени из низших имущественных групп, а также разорявшихся мещан и ремесленников. Индустриализация и урбанизация увеличили спрос на рабочие руки: за 1860—1916 годы число промышленных рабочих выросло примерно до 3 млн, но их доля в самодеятельном населении поднялась лишь до 3,8%. Если учитывать всех лиц наемного труда, их было 3,96 млн в 1860 году, 12,18 млн в 1900-м и 17,82 млн в 1913-м (16,9% самодеятельного населения), с падением до 13,4% в 1916-м.

Сосредоточение шло в столицах: в Петербурге численность промышленных рабочих возросла с 37,4 тыс. в 1862 году до 227,9 тыс. в 1913-м и 384,6 тыс. к концу 1916-го; в Москве — с 42,6 тыс. до 159,3 тыс. и 205,9 тыс. соответственно.

Сведение всех наемных работников в «рабочий класс» и завышение его численности и роли искажало картину: значительная часть наемных была занята в услугах и не тождественна промышленному пролетариату ни по доходам, ни по образу жизни, ни по идентичности. Рабочие, происходя в основном из крестьянства, часто сохраняли сословные самоидентификации и представляли полисословную группу, объединенную прежде всего профессионально, а не четко оформленный класс.

Россия резко уступала Западу по доле промышленных рабочих: во второй половине XIX века их было около 2–3% самодеятельного населения, тогда как в Великобритании — десятки процентов и к 1900 году три четверти. На этом фоне утверждения о быстрой профессионализации российского пролетариата преувеличены. В XVIII — первой половине XIX века кадры были крайне текучи: в московских мануфактурах середины XIX века состав рабочих почти полностью обновлялся за год-два. И после реформ устойчивость росла медленно: при ускорении индустриализации пополнение шло главным образом из крестьян, поэтому средний стаж не увеличивался, а доля потомственных рабочих местами даже снижалась. В Московской губернии в 1879–1884 годах средний стаж составлял около 13 лет, в 1890-е — 7; доля потомственных рабочих здесь же с 1884 по 1908 год уменьшилась, а среди всех городских жителей наметилось «окрестьянивание». В 1902 году из более чем ста тысяч фабричных и заводских работников лишь немногие родились в Москве.

Вход в фабричную среду происходил рано: в 1880-е две трети мальчиков и половина девочек начинали до 15 лет. После ограничения детского труда всплеск пришёлся на 15–16 лет, средний возраст поступления вырос к началу XX века до примерно 16,5 года для обоих полов.

Разрыв с деревней оставался неполным. В конце XIX века треть рабочих уезжала на сельские работы, большинство имело семьи и землю на родине; к 1917 году, по пересчёту с учётом ушедших в деревню в 1918 году и неохваченных переписью регионов, землёй владели около двух пятых рабочих, и примерно треть вела хозяйства. Связи с селом отличались по регионам и отраслям: в столицах доля уходивших летом была ниже, на Юге и Урале — значительно выше; в полиграфии землевладельцев среди рабочих было около 70%, в металло- и деревообработке — более половины. Эти связи поддерживались близостью: значительная часть фабричных жила в сельской местности и работала в десятках верст от своей деревни.

По происхождению рабочие были в основном крестьянами — в обследованных губерниях около девяти из десяти, причём вместе с бывшими солдатами их доля доходила до почти 94%; мещан и ремесленников было немного, представители прочих сословий встречались единично. Всё это задерживало складывание самостоятельного «класса» с устойчивой кадровой преемственностью и специфическим менталитетом: индустриальный рост тянул в фабричные стены сельское население быстрее, чем успевали оформляться постоянные рабочие кадры.

В сословном составе рабочих Московской (без Москвы) и Смоленской губерний в конце XIX века преобладали крестьяне — почти 87 %. Вместе с солдатами, в большинстве своём тоже выходцами из деревни, они составляли около 94 %. Доля мещан была около 6 %, представители других сословий — дворян, духовенства, купцов, цеховых и прочих — встречались лишь единично.

Приток крестьян в города и на фабрики усилился после реформ. Его стимулировали сокращение наделов, рост социальной дифференциации, необходимость уплаты налогов и желание заработать деньги. Важным мотивом было стремление диверсифицировать доходы: неземледельческие промыслы приносили больше, и в отходничестве участвовали крестьяне всех групп, причём зажиточные чаще бедных.

Так складывался двойственный облик рабочего: одной стороной он оставался связанным с деревней, другой — входил в городскую фабричную среду. Рабочие были маргиналами, находившимися между крестьянским прошлым и пролетарским будущим, что отражалось и в их менталитете.

Увеличение численности рабочих и городского населения почти полностью обеспечивалось миграцией из деревни. Естественный прирост у потомственных рабочих и коренных горожан был низким или отрицательным, и город воспроизводился за счёт притока крестьян. В Петербурге в 1869–1910 годах рост населения на 90 % обеспечили мигранты из деревни; в Москве в середине XIX века около 90 % рабочих были приезжими, в 1912 году — 91 %. Та же картина наблюдалась в других промышленных центрах. Поэтому удельный вес потомственных кадровых рабочих рос крайне медленно, и фабрично-заводской пролетариат оставался тесно связанным с крестьянской средой.

Во второй половине XVIII — первой половине XIX века женщин активно привлекали к фабричному труду, прежде всего в текстиле; в Петербурге их доля в отрасли доходила до половины, на всех фабриках — до трети. К концу XIX — началу XX века соотношение колебалось, в целом мужчины численно преобладали в 2–4 раза; в крупных городах часть женщин уходила в сферу услуг. Во время Первой мировой войны участие женщин в промышленности выросло до примерно 40%. Детский труд применялся широко в дореформенную эпоху, но после 1860-х пошёл на убыль: законы 1882 года запретили найм младше 12 лет и ограничили работу подростков, а закон 1885 года запретил ночной труд женщин и несовершеннолетних в текстиле.

Возрастной профиль рабочих был молодым: свыше половины составляли люди 20–39 лет, доля старших возрастов мала, труд малолетних вытеснялся. Средний возраст рабочих с 1880-х к 1908 году вырос на несколько лет, затем стабилизировался и увеличился во время войны. Семейное положение отличалось от крестьянского: среди рабочих было значительно меньше состоящих в браке, особенно среди женщин, много холостых и незамужних; на семью приходилось меньше детей. Это объяснялось прежде всего жилищными и социальными условиями. Большинство работало и жило при предприятиях: в Московской губернии в 1879–1885 годах свыше половины ночевали на фабриках, в Смоленской в середине 1890-х — подавляющее большинство. «Хозяйское жильё» было тесным и мало благоустроенным; доля проживавших в своих или съёмных квартирах росла медленно и различалась по губерниям. Почти полностью отсутствовали детские сады и не хватало бесплатных школ, что вынуждало работниц при рождении детей оставлять фабрику, порождало бытовые трудности и усиливало распространение абортов, проституции и венерических болезней в промышленных центрах.

По сравнению с крестьянами рабочие отличались «молодёжным» возрастным бугром, сильным гендерным перекосом в пользу мужчин и меньшей долей семейных; пожилые и дети были представлены слабее. При этом грамотность у рабочих была примерно вдвое выше, потребности шире, но жилищные и социальные условия хуже, что поддерживало ощущение неудовлетворённости даже у квалифицированных. Всё вместе формировало специфическую городскую рабочую среду с ослабленными семейными связями и высокой долей молодых одиноких людей.

К 1913 году поло-возрастные диспропорции среди промышленных рабочих усилились: в массе преобладали молодые одинокие мужчины и значительное число одиноких молодых женщин. Невозможность создать семью в среде, где семья и дети высоко ценились, порождала фрустрацию — недовольство, тревогу и раздражение, выливавшиеся в агрессивное поведение. Такие настроения делали рабочих восприимчивыми к протестной агитации; главной социальной опорой анархистов стали фабричные рабочие, деклассированные элементы и незрелая молодежь 18–24 лет с низким уровнем образования.

Высокая криминогенность и активность в забастовках подтверждали это состояние. При 4% доли в населении на рабочих приходилось около 30% осужденных; по криминогенности они значительно опережали крестьян-хлебопашцев. Причиной была маргинальность их положения: оторвавшись от деревни и ее норм, они трудно адаптировались к фабрично-городской жизни и, освобожденные от контроля общины при слабом самоконтроле, легче переходили к агрессии. Современники отмечали появление типа молодого рабочего, отвергающего традиционные авторитеты и ведущего за собой массу.

В социально-психологическом отношении это была взрывоопасная группа, сконцентрированная в немногих промышленных центрах и в столицах, что усиливало ее воздействие на общественную жизнь.

Рост рабочего движения в 1885–1913 гг. выражался в увеличении жалоб и стачек при общем улучшении экономической конъюнктуры, росте зарплаты и сокращении рабочего времени. Доля рабочих, подавших жалобы, поднялась с примерно 4 до 7% в предвоенные годы и достигала около 10% в 1905–1907 гг. Участие в экономических стачках выросло с примерно 3 до 14% рабочих, а в революцию охватывало почти половину. Пики были обусловлены волнами политических стачек, подталкивавших и экономические выступления.

Стачечная активность усиливалась в годы промышленного подъема, когда рабочие стремились использовать благоприятную конъюнктуру для сокращения времени труда и улучшения условий. Требования часто опережали возможности экономики, что отражалось в снижении доли признанных основательными жалоб — с более чем половины в начале 1900-х до менее половины к 1912–1914 гг.

Трудовая дисциплина падала в периоды оживления и политического напряжения и укреплялась при спадах, когда возрастал страх потерять работу. По дисциплине российские рабочие уступали западноевропейским, из-за чего предприниматели вынуждены были увеличивать расходы на контроль.

Российское забастовочное движение было сопоставимо с западным, а в годы революции и войны превосходило его по охвату и длительности. Прямые сравнения осложнялись разнородной статистикой, поэтому силу забастовок оценивали долей участников и потерянными днями на тысячу занятых; по обоим показателям Россия чаще и дольше бастовала, в войну потери рабочих дней оказались в разы выше, чем в ведущих странах Европы. Движение отличалось «нервозностью»: резко нарастало в периоды напряжения и так же резко спадало. Еще одна особенность — высокая политизация: доля политических стачек доходила до половины и более, тогда как на Западе рабочие в основном добивались экономических уступок, а политикой занимались партии и профсоюзные лидеры.

Парадоксально, но всплески стачек приходились на годы подъема и роста зарплат; требования часто опережали возможности экономики. По грубой оценке С. Г. Струмилина, реальная зарплата российских рабочих к 1913 г. могла уступать американской лишь на 15% и быть не ниже британской и выше бельгийской, французской и немецкой, — хотя такие выводы требуют проверки. Экономических причин для протестов было не больше, чем на Западе, но настойчивость была выше.

Объяснение автор видит в относительной депривации и маргинальном положении пролетариев: ожидания и потребности росли быстрее улучшений, особенно остро это проявилось в войну («J-кривая» Дж. Дэвиса). Существенную роль сыграла и интеллигенция, превращавшая экономические конфликты в политические. Одновременно росло чувство личного достоинства рабочих: кроме зарплаты и режима труда их все чаще возмущали грубость, побои, мат, хамское обращение. Жалобы «на дурное обращение» множились, хотя фактическая «ручная расправа» шла на убыль, и нередко именно оскорбления становились поводом для стачек. В итоге между уровнем жизни и протестной активностью не сложилось прямой связи: поведение рабочих определялось не только экономикой, но и массовым сознанием, новыми ожиданиями и политической мобилизацией.

В начале XX века трудовая дисциплина снижалась: на одного рабочего приходилось от двух до двух с половиной нарушений в год. Общественные и оппозиционные силы подталкивали рабочих к экономической и политической борьбе, используя движение для давления на власть. В январе 1905 года либералы, социал-демократы и эсеры убедили руководителей «Собрания русских фабрично-заводских рабочих Санкт-Петербурга» включить в петицию к царю политические требования, что лишило ее шансов на принятие; во время шествия анархизировали массовку и спровоцировали столкновение у Зимнего дворца. Взрыв возмущения привел к всероссийской политической стачке в октябре 1905 года и вынудил Николая II даровать конституцию, политические свободы и Государственную думу.

В 1912—июле 1914 года забастовочное движение нарастало, преобладали политические выступления. С началом войны протесты почти исчезли, что отражало лояльность режиму. В 1915—1916 годах политические стачки оставались редкими, экономические возобновились, но не достигли уровня 1913 года. В январе 1917 года произошел резкий подъем: большинство акций, в том числе почти все политические, пришлись на Петроград и Москву. Рост объяснялся отказом оппозиции от «моратория», активной агитацией «рабочих групп» военно-промышленных комитетов и закулисной подготовкой переворота группировкой А. И. Гучкова. Сила протеста была ниже, чем в 1905 году, но концентрация в столицах сделала его опасным для режима. По губерниям выступления распределялись крайне неравномерно: львиная доля бастовавших приходилась на Петроградскую, Московскую, Владимирскую и Костромскую губернии.

Законодательство о стачках эволюционировало от уголовного преследования за прекращение работы и санкций для предпринимателей по «Уложению о наказаниях» 1845 года к указу 2 декабря 1905 года, который отменил наказание за участие в мирных стачках и признал право рабочих на коллективную защиту интересов.

Социальный состав населения России

Социальный состав населения России в XVIII — начале XX века менялся медленно. Дворянство, духовенство, военные и крестьянство сокращались, а городское сословие увеличивалось.

Численность дворян росла дважды: в петровское время за счет массового производства офицеров и чиновников, получавших дворянство, и после разделов Польши, когда в состав России вошли территории с многочисленным дворянством. Дворянство сокращалось в середине XVIII века из-за невозможности многими закрепить свой статус и из-за «чистки рядов» после освобождения от обязательной службы, а также в 1860-е годы вследствие польского восстания и репрессий. В целом его доля в населении снижалась из-за низкого прироста и роста требований для получения титула.

Духовенство в основном увеличивалось, особенно при Петре I, но его доля постоянно снижалась: государство и церковь ограничивали численность служителей, чтобы облегчить их материальное положение.

Военное сословие существовало до 1874 года, формировалось рекрутскими наборами, численность его зависела от войн и международной обстановки. После введения всеобщей воинской повинности сословие исчезло.

Городское сословие росло по численности постоянно, хотя его доля до 1775 года сокращалась. После губернской реформы и Жалованной грамоты городам оно быстро увеличивалось, особенно в конце XIX — начале XX века благодаря урбанизации и индустриализации.

Крестьянство в XVII — XVIII веках увеличивалось за счет закрепощения и перевода других групп в разряд крестьян. С конца XVIII века его доля начала падать: крестьяне переходили в города, занимались торговлей и промышленностью, становились мещанами. Кратковременный рост в 1874—1897 годах был вызван новой воинской повинностью: служившие крестьяне после армии возвращались в деревни.

Разночинцы были переходной группой: либо люди, покинувшие свое сословие и не закрепившиеся за новым, либо мелкие чиновники и служащие с особым статусом. Их численность росла до 1830-х годов, а затем резко снижалась после упорядочивания сословного деления и снятия сословных ограничений в 1860-х. Наличие разночинцев показывало, что сословная система была открытой для переходов.

Численность сословий определялась естественным приростом и межсословными переходами. До реформ 1860-х у дворян прирост был ниже, у духовенства и горожан — средний, у крестьян — самый высокий. Сопоставление ожидаемой численности по приросту с фактической в 1858 г. показало избыток у дворян и городских и недобор у духовенства и крестьян, значит, дворянство и городское сословие росли за счет исхода из духовенства и крестьянства.

В XVIII — первой половине XIX века приток в дворянство шел через службу и ордена и нарастал: в первой половине XVIII века около трети сословия составляли новоприбывшие, во второй — уже около 40 %, к середине XIX века — около 50 %. Чиновничество более чем наполовину формировалось из недворян; значительная доля недворян была и среди офицеров. Духовенство теряло часть естественного прироста: поповичей переводили в канцеляристы, горожане, крестьяне и солдаты; в духовное сословие почти не входили посторонние. Карьеры выпускников Духовной академии подтверждают: вход в духовенство был закрыт, выход — частично открыт. Городское сословие прирастало за счет церковников, отставных военных и крестьян и к середине XIX века достигло высокой подвижности: примерно каждый второй горожанин за жизнь участвовал в переходах. Крестьянство сильно недобирало к ожидаемой численности из-за рекрутских наборов, ухода в города и миграций; основными каналами были армия и городские состояния, а переходы в духовенство и дворянство были редки.

Во второй половине XIX — начале XX века прямая переписная база слабее, но динамика природного прироста и структуры населения показывает усиление мобильности при сохранении прежних направлений: приток в дворянство и городское сословие, отток из духовенства и крестьянства. При этом у образованных и городских слоев рождаемость снижалась, у крестьян и духовенства естественный прирост рос, но доля дворянства в 1913 году осталась как в 1858-м, доля духовенства сократилась вдвое, доля горожан выросла более чем вдвое, доля крестьян немного упала.

Служебные цензы на получение дворянства последовательно повышались в 1845 и 1856 годах, затем ужесточались в 1898 и 1900 годах, а орденский путь постепенно был сведён почти на нет. Несмотря на ужесточение, ряды потомственного дворянства росли благодаря расширению бюрократии, офицерского корпуса и распространению среднего и высшего образования, дававшего вход в классные чины. Социальный состав учащихся демократизировался: доля дворян в гимназиях и университетах к началу XX века стала меньшинством, то же происходило в военных и духовных школах. Это вело к вытеснению дворян из бюрократии, офицерства, школы и свободных профессий, хотя вершина административной пирамиды оставалась преимущественно потомственно-дворянской. Церковные реформы формально открыли вход и выход из духовного сословия, но использовались главным образом для выхода самих духовных, а не для притока извне.

Межсословная социальная мобильность

Численность сословий определялась естественным приростом и межсословными переходами. До реформ 1860-х у дворян прирост был ниже, у духовенства и горожан — средний, у крестьян — самый высокий. Сопоставление ожидаемой численности по приросту с фактической в 1858 г. показало избыток у дворян и городских и недобор у духовенства и крестьян, значит, дворянство и городское сословие росли за счет исхода из духовенства и крестьянства.

В XVIII — первой половине XIX века приток в дворянство шел через службу и ордена и нарастал: в первой половине XVIII века около трети сословия составляли новоприбывшие, во второй — уже около 40 %, к середине XIX века — около 50 %. Чиновничество более чем наполовину формировалось из недворян; значительная доля недворян была и среди офицеров. Духовенство теряло часть естественного прироста: поповичей переводили в канцеляристы, горожане, крестьяне и солдаты; в духовное сословие почти не входили посторонние. Карьеры выпускников Духовной академии подтверждают: вход в духовенство был закрыт, выход — частично открыт. Городское сословие прирастало за счет церковников, отставных военных и крестьян и к середине XIX века достигло высокой подвижности: примерно каждый второй горожанин за жизнь участвовал в переходах. Крестьянство сильно недобирало к ожидаемой численности из-за рекрутских наборов, ухода в города и миграций; основными каналами были армия и городские состояния, а переходы в духовенство и дворянство были редки.

Во второй половине XIX — начале XX века прямая переписная база слабее, но динамика природного прироста и структуры населения показывает усиление мобильности при сохранении прежних направлений: приток в дворянство и городское сословие, отток из духовенства и крестьянства. При этом у образованных и городских слоев рождаемость снижалась, у крестьян и духовенства естественный прирост рос, но доля дворянства в 1913 году осталась как в 1858-м, доля духовенства сократилась вдвое, доля горожан выросла более чем вдвое, доля крестьян немного упала.

Служебные цензы на получение дворянства последовательно повышались в 1845 и 1856 годах, затем ужесточались в 1898 и 1900 годах, а орденский путь постепенно был сведён почти на нет. Несмотря на ужесточение, ряды потомственного дворянства росли благодаря расширению бюрократии, офицерского корпуса и распространению среднего и высшего образования, дававшего вход в классные чины. Социальный состав учащихся демократизировался: доля дворян в гимназиях и университетах к началу XX века стала меньшинством, то же происходило в военных и духовных школах. Это вело к вытеснению дворян из бюрократии, офицерства, школы и свободных профессий, хотя вершина административной пирамиды оставалась преимущественно потомственно-дворянской. Церковные реформы формально открыли вход и выход из духовного сословия, но использовались главным образом для выхода самих духовных, а не для притока извне.

Состав московского гильдейского купечества в 1898 году показывает высокую межсословную мобильность в городском сословии: только 56 % купцов происходили из городских слоёв (купцов, почётных граждан, мещан, цеховых), а 44 % пришли извне; почти четверть купцов имела крестьянское происхождение, около 6 % — дворянское, чиновничье, офицерское или разночинное. Среди промышленников доля выходцев из городского сословия была ещё ниже — 39 %. Подобная картина подтверждается региональными данными: в Тамбове в 1907—1917 годах каждые пять лет вертикальные переходы охватывали около пятой части средних слоёв, а среди 724 крупнейших сибирских капиталистов начала XX века более 40 % имели мещанские корни и 25 % — крестьянские. По детальной раскладке москвичей-купцов видно, что наибольшую часть составляли купцы и почётные граждане, затем крестьяне, за ними мещане и цеховые; заметна доля иностранцев и капиталистических объединений, меньше представлены дворяне, чиновники, офицеры и разночинная интеллигенция.

Одворянивание купечества после реформ продолжалось, но оставалось редкостью: предпринимательские успехи и благотворительность были главными каналами нобилитации, однако реальные пожалования встречались нечасто. В Саратовской губернии звания коммерции и мануфактур-советников почти не давали преимуществ, и таких лиц было всего несколько; показателен единичный случай царицынского мещанина, получившего чин действительного статского советника за благотворительность и тем самым — потомственное дворянство.

Социальная структура учителей в 1911 году также отражала высокую мобильность и приток снизу: в начальной сельской школе преобладали выходцы из крестьян (около 41 %), значительна была доля духовенства; в средних городских учебных заведениях ведущими были мещане, заметны доли дворян и крестьян. Всё это вместе фиксирует интенсивные межсословные переходы к началу XX века, особенно в городских профессиях и предпринимательстве.

Состав московского гильдейского купечества в 1898 году показал, что почти половина купцов происходила не из городского сословия, а из других групп. Четверть имели крестьянское происхождение, около шести процентов — дворянское, чиновничье, офицерское или разночинное. Среди промышленников доля выходцев из традиционного городского сословия была ещё ниже. В регионах наблюдалось то же: в Тамбове за пятилетие мобильность затрагивала пятую часть средних слоёв, а среди крупнейших предпринимателей Сибири значительная часть имела мещанские и крестьянские корни.

Продвижение купцов в дворянство после реформ продолжалось, но было редким явлением. Предпринимательские успехи и благотворительность оставались основными путями нобилитации, однако пожалования встречались редко и почти не давали реальных привилегий. Исключением стал случай царицынского мещанина, получившего чин действительного статского советника и право на потомственное дворянство.

Учителя школ в 1911 году также отражали высокий уровень социальной мобильности. В сельских начальных школах преобладали выходцы из крестьян, а в городских средних учебных заведениях ведущую роль играли мещане, при заметной доле дворян и крестьян. Всё это подтверждало усиление межсословных переходов в пореформенный период

Итоги: социальная структура российского общества за 200 лет

От этакратического общества к классовому

Московское государство было этакратическим: положение человека определяли обязанности перед государством и место в системе чинов и разрядов. В XVII веке началась их консолидация в протосословия. В XVIII веке оформились сословия; этому способствовали манифест 1762 года и жалованные грамоты 1785 года. К концу XVIII века сословия получили юридическое закрепление прав, наследственность статуса, собственные организации, суд и самоуправление, особое сознание и внешние признаки, но без представительства при верховной власти. Наиболее полно типу сословия соответствовало дворянство, наименее — крестьянство, которое имело лишь часть признаков и потому было квазисословием.

В 1832 году Свод законов придал структуре строго сословный вид, выделив четыре главных сословия, хотя каждое из них оставалось внутренне раздробленным. Формирование сословий шло не по заранее заданной «четырёхсословной модели», а стихийно и под нужды государства.

Реформы 1860-х годов стали поворотом к классовому строю: ликвидировались привилегии дворянства и правовая неполноценность мещан и крестьян. Отмена крепостного права уравняла бывших помещичьих крестьян с казёнными и городскими обывателями и лишила дворян монополии на крепостных; земская и городская реформы сделали самоуправление всесословным; судебная реформа убрала сословные суды; всеобщая воинская повинность уравняла обязанности. Отмена подушной подати и круговой поруки, налогообложение дворян, отмена паспортного режима, прекращение выкупных платежей, право выхода из общины и введение представительного учреждения дополнили сближение. К 1917 году сословия утратили фундаментальные привилегии и юридически трансформировались в классы, но фактически и психологически сословная парадигма сохранялась.

Полной классовой трансформации не произошло: для неё требовалась профессионализация — консолидация по профессиям и защита статуса на рынке. В обществе начала XX века сочетались сословные, классовые и более ранние типы стратификации. Сохранялись сословные преимущества дворянского происхождения, ограничения для крестьян вплоть до 1905 года, а также кастовые черты в отношении евреев (черта оседлости и «процентные нормы»). В отдельных регионах до конца XIX века устранялись пережитки рабства; в деревне держались патриархальные практики зависимости. Этакратический элемент проявлялся в высокой роли государства и выгоде «близости к монарху», что влияло на карьеру и статус. Наблюдались и возрастно-половые иерархии.

Хорошее образование и достаток облегчали подъём, но не гарантировали его. В целом классовый тип становился главным, но сословные формы и стереотипы продолжали заметно определять социальный порядок; размывание сословий подтверждено изменениями в праве, тогда как их фактическая неизжитость сохранялась.

Средний класс

В доклассовой России роль социального посредника выполняло «среднее сословие», которое полиция называла «средним классом»: помещики, купцы первой гильдии, образованные люди, литераторы. Его описывали как связующее звено между верхом и низом; к нему относили небогатое дворянство, чиновников, ученых, врачей и высшее купечество. После реформ 1860-х сословные представители стали взаимодействовать на уровне земств и дум, а к началу XX века — через партии и парламент. Тогда возник подлинный средний класс.

Его ядром стали «цензовые граждане», получившие избирательные права по имущественному цензу: собственники недвижимости, предприниматели с торгово-промысловыми свидетельствами и квартиронаниматели, платившие квартирный налог. В 1907 году в 50 губерниях Европейской России их насчитывалось 1,288 млн мужчин старше 25 лет — около 6 % населения этих губерний. Если прибавить 490 тыс. крестьян-дворохозяев, имевших землю в собственности, доля среднего класса возрастает примерно до 8 %.

На Западе доля среднего класса была выше: в XVIII веке — около 5 % всего населения, в Великобритании в 1911 году — примерно 20 %, в США в 1910-м — 21,4 % без фермеров и почти 38 % с фермерами. Столыпинская реформа ускорила формирование российского «протосреднего» класса: из общины вышли 28 % домохозяев, на хутора и отруба выделилось около 10 %, что поднимало его оценочно до 14—19 % населения, хотя это был скорее прообраз, а не зрелый средний класс.

Отставание объяснялось слабостью частной собственности в деревне и общей экономической отсталостью: спрос на умственный труд был ниже, а душевой доход уступал Австро-Венгрии в 1,5 раза, Германии — в 2,7, Франции — в 2,9, Великобритании — в 3,9, США — в 5,3, несмотря на крупнейшую долю России в ВВП Европы в 1913 году.

Уровень материального неравенства в российском обществе в начале XX в.

В 1901—1904 гг. материальное неравенство в России можно оценить децильным коэффициентом: средний доход 10 % богатейших превышал доход 10 % беднейших примерно в 6,3 раза (колебания 4—11). К низшей децильной группе относились люмпены, сельскохозяйственные рабочие, поденщики, а также женский и детский компоненты фабричных рабочих; их средний годовой доход составлял около 78 руб. Верхние 10 % имели в среднем около 493 руб. В 1901—1904 — 1909—1910 гг. доля двух нижних доходных групп выросла, а двух верхних снизилась, явной тенденции к усилению верхнего неравенства не наблюдалось. В целом в имперский период имущественное неравенство оставалось умеренным и ниже западного; в 1861—1917 гг. оно немного выросло из-за коммерциализации хозяйства, достигнув максимума в начале XX века. Среди крестьян и духовенства разрыв был ниже среднего, среди дворян и городского сословия — выше. Богатство по западным меркам было сконцентрировано у очень узкой группы: около 0,3 % жителей; у прочих 99,7 % оно распределялось без крайностей. Разрыв между заработком квалифицированного интеллигента и рабочего обычно составлял 4—5 раз и не был чрезмерным; поэтому представление о «гигантском» неравенстве как главной причине революции эмпирически не подтверждается. Конфискации 1917—1918 гг. прибавили крестьянам немного: фонд земли в 36 губерниях вырос на 23 %, прирезка в среднем около 0,6 га на душу, скот увеличился на доли процентов; суммарные доходы крестьян могли подняться примерно на 20 %, что не решало проблему бедности. По международным сопоставлениям, в СССР 1990 г. децильный коэффициент был 4—5, тогда как в постсоветской России резко вырос и превысил западные уровни у большинства стран.

Реформы 1860-х ухудшили материальное положение значительной части помещиков и укрепили верх городского сословия. По составу цензовых горожан конца XIX — начала XX века видно, что дворяне в городах уступали по богатству купечеству: их доля среди избирателей была вчетверо выше доли в населении, у купцов — почти в двадцать четыре раза, у мещан — вдвое ниже. Дворянское землевладение сокращалось, часть дворян разорялась и деклассировалась, хотя другая часть адаптировалась и вела хозяйства по капиталистическому типу. Кризис идентичности выражался в снижении притязаний на дворянский статус: некоторые не оформляли право на дворянство, тогда как ранее его добивались любой ценой; показателен отказ Чехова от нобилитации на фоне многолетних усилий Фета её добиться и рост самоуважения купечества, предпочитавшего корпоративный престиж сословному титулу. Крестьянство до 1917 г. оставалось сравнительно однородным с лишь начавшимся буржуазным расслоением, чему способствовала высокая внутренняя мобильность.

Социальная структура и социальная мобильность

Социальная структура имперской России менялась медленно. Абсолютная численность сословий росла, но их доли, кроме крестьянства, снижались: к 1913 г. дворян — около 1,5 %, духовенства — 0,5 %, крестьян — 80,1 %, городской слой увеличился до 17,6 %, «военное сословие» и разночинцы растворились в других группах.

Сословия были частично открыты и активно взаимодействовали. Городской слой и армия пополнялись главным образом за счёт крестьян; обратные возвраты были редки. Вход в дворянство шёл из крестьянства и городских через армию, образование и службу, иногда — прямо через богатство; выход из дворян в податные слои был меньше, но заметен. Духовенство давало значительный приток в бюрократию и дворянство.

В XVIII — первой половине XIX века межсословная мобильность у дворян, духовенства, горожан и разночинцев была достаточно высокой, у крестьян — низкой. В среднем за полтора столетия ежегодно перемещалось около 0,34 % населения (прежде всего в «военное сословие»), то есть примерно 10 % каждого поколения; в городе мобильность была выше, чем в деревне. Межсословные браки были часты среди дворян и духовенства, но подавляющее большинство горожан и почти все сельские жители брали супругов из своего сословия. Горизонтальные перемещения были невелики: до 1858 г. переселялось около 0,1 % населения в год.

После реформ 1860-х основные направления переходов сохранились (из крестьян в горожане, из духовенства в дворянство и городские), но интенсивность резко выросла; внутренние переселения удвоились. Карьера в первой половине XIX века зависела прежде всего от образования, в меньшей степени — от происхождения и богатства, и в значительной мере — от прочих факторов; в пореформенную эпоху роль образования, капитала и личной активности усилилась.

Крестьянство и духовенство служили источником для других сословий и мало принимали людей извне, что поддерживало их особые субкультуры и консерватизм. Дворянство было открыто на вход и сравнительно закрыто на выход: новички приходили уже «одворяненными» — с образованием, службой, усвоенными нормами, что укрепляло дворянскую культуру. Государственная политика допускала социальные лифты — военную и гражданскую службу, образование, брак, — но их пропускная способность была ограничена, действовали юридические барьеры для «подлых» сословий и женщин, существовал «стеклянный потолок» для бедных и меньшинств.

Переход от сословного к имущественному неравенству усилил как восходящую, так и нисходящую мобильность и географические перемещения, но перегородки оставались прочными, а циркуляция элит — затруднённой. К 1917 году сословия юридически утратили ключевые привилегии и де-юре превратились в классы, однако сословные привычки и представления сохранялись и тормозили формирование среднего класса, гражданского общества и единой нации; многонациональный состав империи дополнительно замедлял этот процесс.