Историческая хроника от античности до современности
Античность (древнегреческая мысль)
Для греков гомеровской эпохи стремление к силе и власти воспринималось иначе, чем у философов. В «Илиаде» и «Одиссее» ценились арете — доблесть, умение проявить себя в бою, слове и советах. Герой должен был быть сильным, смелым, умным и щедрым, а его власть оправдывалась не столько формальными законами, сколько личной славой и признанием со стороны других.
Вождь в мире Гомера — это не чиновник и не правитель в современном смысле, а первый среди равных. Его сила держится на умении защищать свой народ, добывать богатства, устраивать пиры, награждать воинов. Уважение подчинённых и союзников было важнее, чем страх перед наказанием. Однако за всем этим стояла и личная жажда почёта — тиме. Потерять честь означало потерять и право на власть.
Власть в таком обществе была тесно связана с военной удачей, харизмой и щедростью. Если в философии позже появилось противопоставление власти над другими и власти над собой, то в гомеровском мире эти две стороны почти не разделялись: герой должен был побеждать врагов и одновременно сдерживать себя, чтобы не утратить поддержку своих людей.
После Гомера представления о власти и силе у греков постепенно менялись вместе с самим устройством общества. В архаическую эпоху (VIII–VI века до н. э.) на смену миру вождей и военных героев пришли города-государства — полисы. Здесь власть уже не была только личным даром судьбы или результатом военной славы, как у Ахилла или Одиссея. Она становилась частью общественного устройства, опиралась на законы, собрания граждан и совет старейшин.
Тем не менее, дух героической эпохи ещё долго жил в поэзии и культуре. У поэтов вроде Тиртея и Алкея образ воина оставался идеалом гражданина: мужество в бою и верность полису воспринимались как основа его права влиять на других. Но теперь герой сражался не ради личной славы, а ради общей свободы и силы города.
В это время усилилась роль богатых землевладельцев и торговцев, что вызвало политические перемены. Одни полисы уходили в сторону аристократии, где власть была у немногих родов, другие переживали тирании, когда один человек захватывал управление, опираясь на недовольство народа. К власти стали относиться прагматичнее: её ценили не только за личную доблесть, но и за умение обеспечивать порядок, процветание и безопасность.
Именно в этот период зарождаются предпосылки для философских споров о природе власти. Когда общество стало сложнее, а править начали не герои, а политики, появился вопрос: кто достоин управлять — сильнейший, богатейший, мудрейший или тот, кого выбрали граждане.
***
Идея стремления к господству прослеживается уже в античной философии, хотя в явном виде термин «воля к власти» тогда не употреблялся. В диалогах Платона мы видим постановку проблемы «права сильного»: софисты Фрасимах и Калликл утверждали, что справедливость – это интерес сильнейшего, и что по природе сильные должны властвовать над слабыми. Такое утверждение представляет раннюю форму восхваления мощи и доминирования. Однако Платон (устами Сократа) оспаривал эту позицию, настаивая, что истинное благо состоит не в тирании, а в гармонии души и подчинении страстей разуму. Уже здесь намечается противопоставление: стремление к власти над другими (у Фрасимаха и Калликла) против власти над собой (идеал мудреца у Платона). В философских школах эпохи эллинизма акцент смещается на внутреннюю волю и самоконтроль. Так, стоики учили направлять волю на добродетель и самообладание, считая внешнюю власть и богатства безразличными. В духе этой традиции римский стоик Сенека заметил: «Власть над собой — высшая власть». Иными словами, покорение собственных страстей ценится выше, чем господство над людьми.
Христианская мысль и Средние века
В поздней античности и в эпоху патристики тема воли к господству приобретает морально-религиозное измерение. Аврелий Августин в «Граде Божьем» описал греховное стремление к доминированию термином libido dominandi – «похоть властвования». По Августину, эта жажда господства движет земным градом (мирским обществом) и является порождением падшей природы человека. Он видел в ней источник войн и угнетения, противопоставляя ей любовь к Богу и смирение.
Современные исследователи прямо сопоставляют августинову libido dominandi с будущей ницшеанской “волей к власти”: в обоих случаях имеется в виду фундаментальный импульс человека к расширению своего влияния. Однако для Августина эта воля к господству – зло, «внутренний изъян» падшего человека, тогда как для Ницше (как мы увидим) она станет онтологическим принципом жизни.
В Средние века идея автономной человеческой воли развивается в схоластике (например, в спорах о свободе воли). Тем не менее воля рассматривалась главным образом в этическо-религиозном ключе – как направленная либо к благу (к Богу), либо к греховному самовозвышению. Светская политическая мысль Средних веков (скажем, учение о божественном праве королей) не поощряла идею индивидуальной “воли к власти”; скорее власть оправдывалась Божьим установлением. Однако уже тогда можно видеть проявления принципа «воля к власти» в политической практике – например, в бесконечных династических борьбах, крестовых походах и т.д., хотя философски это оправдывалось иными причинами (религией, честью и т.п.).
Эпоха Возрождения и Новое время
В новое время происходит секуляризация политической мысли, и вопрос о стремлении к власти ставится более откровенно. Никколо Макиавелли (начало XVI в.) фактически реабилитирует волю к политическому могуществу как естественное свойство правителей. В «Государе» он пишет, что «стремление к приобретению – вещь в высшей степени естественная и обычная, и когда люди, способные на это, преуспевают, их хвалят». Иначе говоря, амбиция и завоевание — нормальны и даже оправданы, если приводят к успеху. Макиавелли первым разводит политику и традиционную мораль, показав, что ради удержания власти правитель может (и должен) переступить через общепринятые нормы. Желание власти признаётся мощным движителем истории: народы и государства постоянно соперничают, захватывают новые земли, и это рассматривается как почти закономерный процесс. Таким образом, у Макиавелли идея воли к власти появляется в практическом (прагматическом) измерении: не как метафизический принцип, а как наставление правителям эффективно реализовать своё стремление к господству.
В философии Нового времени прослеживаются схожие мотивы. Томас Гоббс в «Левиафане» (1651) знаменито утверждал, что у людей есть «вечное и неутолимое стремление приобретать все больше власти, стремление, конец которому кладет лишь смерть». Гоббс объяснял это тем, что без постоянного увеличения власти человек не может быть уверен в сохранении достигнутого; конкуренция же за власть порождает «войну всех против всех». Эта мысль Гоббса практически предвосхищает ницшеанскую идею всепроникающей воли к власти, хотя сам Гоббс вкладывал сугубо негативный смысл: беспредельная жажда власти делает необходимым установление сильной государственной власти, сдерживающей человеческую агрессию.
Параллельно в Новое время формируется и более позитивное понимание человеческой воли. Иммануил Кант вводит понятие автономной воли, подчиняющейся нравственному закону, – здесь воля выступает в этическом ключе, а не как жажда могущества. Георг Гегель рассматривает историю как развёртывание мирового Разума и свободы воли: у него мировые индивиды (Наполеон и пр.) движимы «хитростью Разума», а не осознанной волей к власти. Тем не менее гегелевская диалектика господина и раба (из «Феноменологии духа») заложила основание для понимания борьбы за признание, где раба и господина связывает борьба воль. Это тоже своего рода прообраз: стремление к признанию можно рассмотреть как специфическую форму воли к власти – власти хотя бы над признанием и статусом.
Шопенгауэр и предшественники Ницше. К XIX веку понятие «воли» становится центральным в философии. Ключевым предшественником Ницше был Артур Шопенгауэр. В труде «Мир как воля и представление» (1819) Шопенгауэр объявил слепую иррациональную волю сущностью мира. Эта «воля к жизни» (Wille zum Leben) – непрекращающееся бессознательное стремление всего живого к существованию, размножению, самоутверждению. Шопенгауэр рассматривал волю как источник страдания: желания нескончаемы и неудовлетворимы, жизнь – мучительное томление воли. Его вывод был пессимистичен: разумный человек должен подавлять и отрицать волю в себе (через искусство, аскезу, сострадание), чтобы обрести покой. Таким образом, воля к жизни у Шопенгауэра – скорее проклятие, которое надо преодолеть.
