Мозг и власть: от рубила до айфона
Генетическая разница между самцами и самками у наших предков выражалась прежде всего в размерах тела. У горилл, например, взрослый самец может весить в два раза больше самки. У австралопитеков, живших около четырёх миллионов лет назад, разница была менее резкой: самцы были крупнее, но не запредельно. С течением времени этот половой диморфизм постепенно снижался. Сейчас мужчины в среднем выше женщин на 10 сантиметров, что на фоне среднего роста в 165 см не так уж много.
Параллельно рос мозг. Особенно развивалась лобная доля — центр планирования, общения, социальной жизни. Речи ещё не было, орудия труда — тоже, но способность общаться, договариваться, учитывать интересы других — уже была. Это позволяло решать проблемы не через силу, а через взаимодействие. Такой подход стал основой уникальной системы: не иерархической, не подчинённой вождю, а скорее равноправной. В условиях ограниченных ресурсов среди приматов ничего подобного не возникало.
Однако этот путь проходили не все. Некоторые линии ранних Homo даже усилили половой диморфизм. В Кении, например, находят черепа Homo habilis и Homo rudolfensis, которые могут представлять два разных вида, а могут — самок и самцов одного. В этом случае разница между ними была значительной. То же самое у массивных парантропов: самцы огромные, самки мелкие. Но и те, и другие вымерли.
На нашей линии к моменту появления Homo habilis (около 1,8 млн лет назад) половой диморфизм явно снизился. Черты лица стали мягче, челюсти уменьшились, надбровные дуги сгладились. Возникали разные варианты, одни исчезали, другие развивались, но наша линия шла к большей мягкости и социальности.
У хомо эректусов — первых, кто покинул Африку, — мозг увеличился, в том числе области, связанные с общением. Появились зачатки речи. Но одновременно усилилось и другое: надбровья стали массивными, черепные своды — толстыми, а следы травм на черепах говорят о насилии. То есть наряду с договороспособностью появлялось доминирование. Некоторые индивиды брали на себя руководство. Они были сильны, заметны, но в маленьких коллективах — папа, мама, дядя, тётя, дети — большой власти быть не могло.
У неандертальцев ситуация осложнилась. Они жили в Европе в условиях постоянного дефицита, и группы становились всё меньше. В таких условиях настоящих вождей не было. Зато появлялись авторитеты: старики с тяжёлым жизненным опытом. Один из них — знаменитый Шанидар I — лишился руки, глаза, повредил позвоночник, но выжил. Его слушали. Он не отдавал приказы, но рассказывал, как не надо делать. И его опыт превращался в руководство.
У первых сапиенсов — кроманьонцев — начались едва заметные сдвиги в сторону неравенства. Кто-то выделялся: мог убить леопарда и носить его шкуру. Женщины тянулись к нему, мужчины брали пример. Такие люди ещё не были вождями, но уже оказывались в центре внимания. Богатые погребения — как в Сунгире — показывают: некоторых хоронили особенно пышно. Возможно, они были уважаемыми, опытными, а может, уже лидировали в группе. А были и те, кого просто бросали — незаметные, без пользы.
В охотничье-собирательских сообществах лидерство оставалось мягким. Старший знал песни, места, где есть мёд, где водятся акулы, мог объяснить, куда идти. Он не командовал, он советовал. Но если долго и настойчиво повторять, что соседи плохие, группа может собраться и напасть. Так работает власть без приказа — власть влияния.
Похожая картина у бушменов, хадза, пигмеев. Все знают, что делать, потому что всё делают вместе. Старший учит, показывает, рассказывает, но не приказывает. Это общество без начальников в привычном смысле.
Перелом наступает в мезолите, около 10 тысяч лет назад. Климат меняется, ресурсы уменьшаются, и люди либо распадаются на крошечные группы, либо, наоборот, скучиваются на богатых землёй участках. Где появляется зерно — там появляется избыточное население. А где плотность растёт, возникает потребность в управлении. Один человек уже не справляется со всеми задачами, нужно координировать, договариваться, сглаживать конфликты. И тогда на первый план выходят те, кто умеет управлять.
Племя становится не просто группой родственников, а большой социальной системой. Кто-то становится вождём, кто-то — жрецом. Жрец хранит мифы, обряды, память. В верхнем палеолите уже были такие люди, но теперь они становятся важнее, потому что коллектив больше. И если раньше вождь мог только предложить, теперь он может и приказать. Пока — не всем, но большинству.
С переходом к земледелию всё меняется ещё сильнее. В раннем неолите появляются избранные: их хоронят с золотыми предметами, с раковинами Каури, с экзотической пищей, с рабами. Их могилы — это знаки власти. Это ещё не цари, но уже больше, чем просто опытные старики.
Когда общины становятся ещё крупнее, начинается специализация: воин, ремесленник, пахарь. Появляется оружие и защита, организованное производство, сложное хозяйство. И тогда власть становится централизованной. Возникают государства. И в каком-то смысле мы возвращаемся к павианам — с их грубой иерархией. Только теперь это иерархия, усложнённая разумом. У кого-то получается удержать баланс, у кого-то нет.
История показывает: одни общества уходят в тупики павианской власти, другие ищут новые формы. И сейчас, когда мы знаем прошлое, умеем его анализировать, пришло время придумать что-то лучшее. Не просто отменить начальников — они всё равно будут. Но сделать так, чтобы они служили не себе, а общему делу. Чтобы каждый мог быть важным. И чтобы власть была не сосредоточением силы, а способом решения задач. Только тогда мы сможем двигаться на следующий уровень.
