000

Вступление. Постановка вопросов и проблем

Когда мы пытаемся наглядно начертить эволюционную цепь, ведущую к современному человеку, получается восхождение по прямой лестнице — от обезьяны к Homo sapiens. Услужливо возникает образ лестницы, биологического эскалатора или лифта, возносящего приматов саванн к вершинам цивилизации.

Спорить трудно, мы обладаем таким развитым набором средств адаптации к изменяющимся обстоятельствам жизни, что обеспечивает нам выживание в самых экстремальных условиях. Трудно спорить, но спорщиков не убавляется. Особенно яростно спорил Хан-Жак Руссо, предлагая мысленный эксперимент схватку или соревнование на выживание в природе дикого и цивилизованного  человека, но только без «фокусов» городской жизни.

Что ж, ваша правда, г-н Руссо, нагой дикарь более способен к выживанию в природе, чем нагой Робинзон без орудий и оружия, без машин, компьютеров, без бесчисленных нитей, связующих его с монстром, имя которому — Цивилизация. Шимпанзе, наш ближайший родственник, обладает неимоверной для человека физической силой, разрывая куски мяса руками. Ловкость феноменальная, выносливость поразительная. Что касается нашей гордости — мозга, то, по утверждению антропологов, с ходом эволюции его размеры и пластичность (о чём будет сказано ниже) уменьшаются.

Правда, жил наш предшественник меньше, не с таким комфортом, да и не собирается современный человек бросать все приблуды цивилизации и выходить на бой с обезьянами. Вы ещё птиц попросите вступить в схватку со змеями. Каждому своё — и это очевидно! 

Руссоист и тут не утихомирится, станет доказывать, что жизнь цивилизованного тела отягощена болезнями, которые не были знакомы дикарю (не успевал ознакомиться?), и самые тяжёлые из них — депрессии. Чёрная меланхолия сражает наповал не одно поколение культурных людей. Или вот пресловутый конфликт отцов и детей. Разве, — говорит руссоист, — дикие дети знали, что такое «переходный возраст» и его прелести? Нет, им не до того было, а попробовал бы он нахамить взрослым — его бы избили так, что он забыл бы все свои проблемы.

Однако не будем погружаться в этот спор, додумывая аргументы сторонам. Вынесем из него самое важное для нас. В человеке два начала: телесное и сознательное, биологическая природа и культурная сфера. Для науки очевидно, что эти два начала прекрасно кооперируются, обеспечивая нужды человека, но и не на жизнь конфликтуют, порождая те же самые депрессии, например. Будем внимательны к этой характеристке человека, оттолкнемся от неё, выстраивая здесь неочевидную модель мироздания.

 Привыкнувшие с детства к превратностям погоды, к зимней стуже и к  летнему зною, приученные к тяготам и вынужденные нагими и безоружными защищать свою жизнь и добычу от других хищных зверей или спасаться от них бегством, люди приобретают телосложение крепкое и почти не подверженное изменениям. Дети, появляясь на свет, наследуют превосходное  телосложение своих отцов и укрепляют его посредством тех же упражнений, которые его создали; они приобретают, таким образом, всю силу, на которую человеческий род способен. Природа … делает сильными и крепкими тех, которые хорошо сложены, и уничтожает всех остальных, отличаясь этим от наших обществ, в которых государство, превращая детей в тяжкое бремя для их отцов, убивает их без всякого разбора еще до их появления на свет. 

Так как тело дикого человека — это единственное известное ему орудие, он использует его и для многих таких целей, к которым наши тела, по  недостатку упражнений, уже неспособны; самая наша изобретательность лишает нас той силы и той ловкости, которую дикого человека заставляла  приобретать необходимость. Имей он топор, разве могла бы рука его ломать столь крепкие ветви? Имей он пращу, разве мог бы он с такою меткостью бросать камни рукою? Будь у него лестница, разве мог бы он с такою легкостью взлезать на деревья? Будь у него лошадь, разве был бы он столь быстр в беге? Дайте цивилизованному человеку время собрать около себя все его машины: не приходится сомневаться, что он легко одержит верх над диким человеком; но если хотите вы увидеть борьбу еще более неравную, то поставьте их друг против друга нагими и безоружными и вы вскоре увидите, какое это  преимущество — иметь постоянно все силы свои в своем распоряжении, всегда быть готовым ко всякой неожиданности и носить, так сказать, всего себя с  собою.

Жан-Жак Руссо ««Рассуждение о происхождении и основаниях неравенства между людьми»

Как ни старались люди, собравшись в одно небольшое место несколько сот тысяч, изуродовать ту землю, на которой они жались, как ни забивали камнями землю, чтобы ничего не росло на ней, как ни счищали всякую пробивающуюся травку, как ни дымили каменным углем и нефтью, как ни обрезывали деревья и ни выгоняли всех животных и птиц, — весна была весною даже и в городе. Солнце грело, трава, оживая, росла и зеленела везде, где только не соскребли ее, не только на газонах бульваров, но и между плитами камней, и березы, тополи, черемуха распускали свои клейкие и пахучие листья, липы надували лопавшиеся почки; галки, воробьи и голуби по-весеннему радостно готовили уже гнезда, и мухи жужжали у стен, пригретые солнцем. Веселы были и растения, и птицы, и насекомые, и дети. Но люди — большие, взрослые люди — не переставали обманывать и мучать себя и друг друга. Люди считали, что священно и важно не это весеннее утро, не эта красота мира Божия, данная для блага всех существ, — красота, располагающая к миру, согласию и любви, а священно и важно то, чтó они сами выдумали, чтобы властвовать друг над другом.

Лев Толстой, «Воскресение»

Несколько научных тезисов о клетке цивилизации

Автор популярного изложения современных социологических теорий Джордж Ритцер предваряет свою книгу изложением итоговых положений рассматриваемых учений. Делает он это тезисно, бухгалтерским перечнем примет цивилизации, но я рискнул подробнее передать смысл этих тезисов.

• Рациональность — гордость Просвещения — обернулась тюрьмой. Мы выстроили системы управления, логистики, экономики, права, в которых всё рассчитано, всё стандартизировано. Но эти системы, как указывал ещё Макс Вебер, давно стали железной клеткой: никто уже не может действовать спонтанно, вне правил. Каждый шаг требует паспорта, согласования, пароля. Рациональность, освобождавшая от произвола, сама стала новой формой произвола. Она не допускает выхода, потому что в ней всё оправдано — числом, формулой, регламентом. А значит, — неоспоримо.
• На этом фоне капитализм — система, обещающая свободу и достаток, — проявляет саморазрушительные черты. Как машина, не имеющая тормозов. Он питается не только ресурсами, но и желаниями. Он создаёт всё новые потребности, а потом — новые способы удовлетворения. Это нескончаемая гонка, где невозможно остановиться: перестал бежать — исчез. Система, приносящая выгоду, оказывается зависимой от кризисов. И каждый следующий кризис не просто экономический — он антропологический.
• Мораль в этом контексте теряет позицию внутреннего ориентира. В ранних обществах она была встроена в структуру жизни: добро и зло не подлежали торгу. Сегодня мораль — это эстетика. Её можно выбрать, примерить, снять. Она становится брендом, не обязательством. Её можно декларировать и тут же нарушать — главное, уметь объяснить. Мир симулякров, описанный Бодрийяром, торжествует: не реальность, а её копия задаёт тон.
• Город — это инкубатор новой личности. Он лишает человека устойчивых корней, но даёт свободу ролей. Как писал Зиммель, именно в городе рождается «блазированная» личность: перегруженная стимулами, она отгораживается равнодушием. Но это равнодушие — не отсутствие чувств, а защитный механизм. И вместе с ним рождается способность к рефлексии, к иронии, к игре.
• Игра — ключевое слово. Современный человек разыгрывает роли. Родитель, сотрудник, гражданин, активист — каждый из нас держит несколько масок и чередует их по ситуации. Гоффман видел в этом сцену: общество как театр, в котором поведение — спектакль, а «я» — сценарий. Искренность исчезает в пользу убедительности. Главное — быть убедительным на сцене, где миллионы зрителей и каждый в своей ложе.
• Но эти маски не произвольны. Мы взаимозависимы. Экономика, транспорт, технологии — всё строится на том, что один поставляет, другой перерабатывает, третий употребляет. Никто не может выжить в одиночку. Даже отшельник зависит от решений общества: хотя бы от того, что ему позволили уйти. И чем сложнее система, тем тоньше сети зависимости. Невидимые нити связывают судьбы людей в узлы, которые уже невозможно развязать без потерь.
• Поразительно, что этот мир — наш собственный продукт. Мы его не получили в наследство. Мы его построили: шаг за шагом, из лучших побуждений. Каждый элемент — рационален, каждый закон — объясним, каждая норма — аргументирована. И всё же, в совокупности, они порождают чудовище. Мы оказались заключёнными в конструкции, к которой приложили руки.
• У Льюиса Мамфорда есть важная мысль: цивилизация может остановиться, осмотреться, сделать шаг назад. Мы не обречены. Структуры, как бы они ни были прочны, созданы людьми. Значит, могут быть пересобраны. Не мгновенно. Не без боли. Но могут. Вопрос только — будет ли к этому воля?
• Пока же общество напоминает одновременность двух крайностей. С одной стороны — система, где всё взаимосвязано и всё стабильно. С другой — потенциал иррационального, взрывного, хаотичного. Общество — это не только механизм. Это и стихия. В нём спит безумие. Иногда — просыпается. Толпа не всегда логична. Масса — не всегда справедлива. У неё свои инстинкты: страх, зависть, мстительность. И всё, что держит её в узде, — тонкая плёнка норм.
• Парадокс либерализма в том, что он обещает освобождение, но в реальности создаёт новые формы давления. Не запрещает — требует. Не карает — сравнивает. Ты волен делать всё — но должен при этом быть красивым, успешным, активным. Не соответствуешь — сам виноват. Свобода без опоры становится абсурдом.
• Поэтому в XXI веке мы вступили в зону постмодерна. Здесь нет больше великих нарративов. Нет одного центра. Всё — игра отражений. Аутентичность стала редкостью. Заменяют её стилизации. Идеалы — мемами. Ритуалы — лайками. Всё стало фрагментарным, и в этом — трагическое облегчение: больше не надо быть цельным. Надо быть убедительным — на 30 секунд.
• И всё же, несмотря на симуляции, на иронию, на бесконечные зеркала — человек не исчез. Он меняется. Он адаптируется. Он страдает, но живёт. Он ищет форму, где сможет снова быть собой — или хотя бы притвориться, что это возможно.

Вот в чём штука. Джордж Ритцер — не просто профессор социологии, который перечислил дюжину зловещих постулатов о современном мире, сложив их в аккуратный список. Он попытался схватить неуловимый, но отчётливо ощущаемый темпоритм мира, в котором вроде бы всё работает, но от этого становится только страшнее. Как будто ты оказался в торговом центре, где всё сверкает, лифты ездят по расписанию, кофемашины подмигивают зелёными лампочками… но не покидает ощущение, будто ты в ловушке.

Легко представляю себя студента-гуманитария, который пропустит мимо своего сознания все эти постулаты, не отрефлексировав их как следует. Типа, написал «дядя умный» и ладно. Выучу и забуду. Я – счастливый человек, зачем мне эта премудрость?

 Рациональные системы, симулякры, отчуждение — сколько таких слов мы уже слышали? Они пролетают мимо, как шум электрички: гудят, вибрируют, но не цепляют. А ведь это, если вдуматься, почти заклинания. Каждое из этих положений — как краткий рецепт из философской алхимии. Только вместо золота на выходе — понимание, почему тебе дышится всё труднее.

Вот, например, «люди создают мир, который в итоге порабощает их». Присмотритесь. Это же не просто общее место из разряда «будьте собой». Это диагноз цивилизации, в которой мы не столько живём, сколько обрабатываемся: алгоритмами, службами доставки, кредитными системами, рекомендательными лентами. Мы же сами всё это придумали. Но теперь попробуй исчезни с радаров — тебе даже квартиру не сдадут без цифрового следа.

Или вот — «капитализм имеет тенденцию к саморазрушению». Ну да, не новость. Маркс об этом писал в XIX веке, как о непогоде в сентябре — вещь, вроде бы неизбежная. Но Ритцер добавляет к этому нотку обречённости: система не просто расшатывается, она производит всё новые и новые формы собственного безумия. Банковские кризисы сменяются криптоутопиями, к которым вскоре подключаются те же самые институты, что породили проблему. Разрушение оказывается просто очередной фазой в танце автоматизации.

Самое тревожно-непонятное, словно монстр из фантазий Кинга, — это постмодерн. Слово, которое звучит будто шутка: как будто есть модерн, а есть постмодерн — клоун в очках. Но Ритцер говорит о нём почти трагически. В постмодерне исчезает не правда — она просто становится ненужной. Реальность симулируется, как хорошая подделка: вроде бы похоже, но рука всё равно чувствует холод пластика, а не тепло дерева. Мир, в котором твоя страничка в соцсетях кажется важнее тебя самого, где «лайк» говорит о тебе больше, чем разговор с другом.

И если вы думаете, что всё это сказки для «ботаников» и «девушек из высшего общества», задумайтесь о том, сколько людей сейчас всерьёз ощущают, что живут в театре. Что город — не просто место проживания, а машина, производящая особый тип человека: напряжённого, готового к соперничеству, слегка параноидального, привыкшего быть в кадре. Или что мораль, эта древняя привязка к понятиям «добро» и «зло», теперь уступила место правилам пользования и «социальным рейтингам».

Но самое странное — это финальный аккорд. «Люди всегда могут изменить ограничивающий их миропорядок». Как бы между прочим, почти робко. Словно после всех этих зловещих тезисов, мы вдруг слышим голос надежды. А может, это ловушка? Возможно, система и в этом обманула нас, подарив иллюзию возможности выбраться? Или всё-таки нет — и в этой фразе, как в ключе, скрыта сила противостоять.

Так что перед нами не просто социологическая прелюдия, а, если хотите, драма современности. Сводка ощущений и тревог, собранных на уровне, где личное становится социальным, а общественное — личным кошмаром. Не проходите мимо, не листайте. Эти постулаты — зеркало. В нём не всегда приятно себя видеть. Но иногда нужно.

На натур восприимчивых и открытых смыслам реальности зеркало может произвести  революционное воздействие. Молодой человек может увидеть в нем ключ к объяснению своего гнетущего подросткового ощущения, что все в мире фальшиво, что все врут, что мир полон лицемерия.

Но дело усугубляется тем, что это «социологическое мироощущение» по Ритцеру свойственно не одним «прыщавым» юнцам. Нам стоит отправиться в путешествие вглубь нашей культуры, поднять наши знания  о цивилизации и естественном состоянии, чтобы сделать некоторые выводы о разумности или излишней образности постулатов Ритцера.

На наш взгляд, книгу, знакомящую с современной теорией социологии, лучше всего начать с кратких — в одну строку — итоговых положений различных теорий.

• Современный мир представляет собой железную клетку рациональных систем, из которой невозможно вы браться.
• Капитализм имеет тенденцию к саморазрушению.
• Мораль в современном мире значит гораздо меньше, чем в ранних обществах.
• Город способствует рождению личности определенного типа.
• Люди склонны разыгрывать в обществе разные роли.
• Отношения в обществе построены на принципе взаимозависимости.
• Люди создают мир, который в конечном итоге порабощает их.
• Люди всегда имеют возможность изменить ограничивающий их миропорядок.
• Общество — это интегрированная система социальных структур и функций.
• Общество — это сокрушительная сила, всегда готовая к неистовству и безумию.
• Несмотря на представления о том, что Западный мир претерпел процесс либерализации, на самом деле атмосфера в нем становится все более подавляющей.
• Современный мир вступил в постмодернистскую эру, для которой характерны отсутствие аутентичности, фальшь, симуляция реальности.

Джордж Ритцер «Совремнные социологические теории»

Гравитация и управление в обществе

Когда речь заходит о социуме, социальности как проявлениях человеческого (слишком человеческого?) имеют в виду мораль, право, религию, государственные или идеологические институты — все те структуры, которые, как принято считать, регулируют поведение человека в обществе. Не так ли?

Но ведь это только цивилизационная надстройка над фундаментом социальности. Из истории двадцатого века мастера культуры и науки вынесли твёрдое убеждение: цивилизация — тонкая корка человека, которая мигом слетает в периоды потрясений, обнажая дикую природу, биологическое звериное началор в человеке.

Но биологическое — не синоним зла. Любая культура покоится на биологической природе. Можно вообразить биологическое без культуры, но невозможно представить культуру без тела, без инстинктов, без чувств. Тело — первичная форма нашего бытия. И культура — это не отрицание этой природы, а её переплавка. Она берёт сырой материал — желания, страхи, агрессию, сексуальность — и отливает из него формы: танец, ритуал, запрет, религию. Как писала Анна Ахматова: 

Когда б вы знали, из какого сора 
Растут стихи, не ведая стыда, 
Как желтый одуванчик у забора, 
Как лопухи и лебеда.

Сердитый окрик, дегтярный запах, 
Таинственная плесень на стене….

Социальность, если под ней подразумевать только способность к кооперации и конфликту, то есть к способам совместного существования и выживания, способность к иерархии и организации, — не прерогатива культуры. Социальность можно наблюдать и среди некультурных животных.

Поэтому, когда мы говорим о социальности, следует уточнить — мы говорим о биологической или культурной социальности, о тех или иных способах регуляции совместной жизни?

Биологическая социальность возникает не из институтов цивилизации, она даже враждует с ними. На это обращал внимание советский учёный и писатель Александр Зиновьев, называя феномены биологической социальности «истинными социальными законами». 

Их можно сравнить с гравитацией общественной жизни — они действуют вне зависимости от того, как устроено общество, каковы его верования, идеалы или ценности. Они включаются автоматически, как только люди объединяются в достаточно большие группы и живут вместе достаточно долго. И напротив, сами институты морали, религии, права и государства возникают и развиваются уже под воздействием этих законов, а не наоборот.

Это интуитивные стратегии, которые человек использует в повседневном взаимодействии. Это схемы поведения, рождённые не размышлением, а историческим опытом выживания. Их не нужно объяснять — они распознаются мгновенно. Ребёнок, который манипулирует взрослыми ради игрушки, ещё не читав ни одной книги по этике, уже действует по этим законам.

Примеры таких правил: меньше дать и больше взять; меньше риска и больше выгоды; меньше ответственности и больше почета; меньше зависимости от других; больше зависимости других от тебя и т. д.

Легкость, с какой люди открывают их для себя и усваивают, поразительна. Это объясняется тем, что они естественны, отвечают исторически сложившейся природе человека и человеческих групп. Нужны исключительные условия, чтобы тот или иной человек выработал в себе способность уклоняться от их власти и поступать вопреки им. Нужна длительная кровавая история, чтобы в каком-то фрагменте человечества выработалась способность противостоять им в достаточно ощутимых масштабах.

.. прогресс общества в значительной мере происходил как процесс изобретения средств, ограничивающих и регулирующих действие [этих] законов. Мораль, право, искусство, религия, пресса, гласность, публичность, общественное мнение и т. п. изобретались людьми в значительной мере (но не полностью, конечно) как средства такого рода. … Людей веками приучали облекать свое поведение в формы, приемлемые с точки зрения морали, религии, права, обычаев и т. п., или скрывать от внешнего наблюдения как нечто предосудительное. 

Александр Зиновьев “Зияющие высоты”

Биологическая социальность воспринимается многими как нечто постыдное не случайно. Всё, что мы называем моралью, правом, искусством, религией, публичностью — возникло как попытка сдержать или хотя бы приглушить доминирующую логику социального самосохранения. Так говорил Зиновьев.