Ричард Докинз в своей «культовой» книге «Эгоистичный ген» предложил радикально новый взгляд на эволюцию, который перевернул представления о естественном отборе. Если раньше отбор рассматривался сквозь призму выживания биологических видов, то дерзкий американец сместил фокус: мир, по его мнению, — это поле битвы за репликацию генов. Они являются дирижёрами и организаторами эволюции живой природы, а люди и прочие живые существа — лишь расходный материал или транспорт для передачи генетического кода. Молекулы информации ведут бесконечную борьбу за своё распространение. Гены не умирают — они модифицируются и передаются по наследству.
Докинз предложил концептуальный сдвиг. Вместо привычного «сильный побеждает» он ввёл новый стандарт — «реплицируемый выживает». Отвечая на вопрос «Что появилось раньше: яйцо или курица, ген или организм?», Докинз выбрал сторону яйца-гена, чем одновременно развлёк публику и взбудоражил научное сообщество. Люди любят выяснять, кто в мире главный, под чью дудку все пляшут. Когда появляется учёный муж и заявляет, что главным на самом деле является не тот, что мы считали, а совсем другой «персонаж божественной комедии», у публики начинается экстаз.
Идеи Докинза до сих пор обсуждаются и подвергаются критике. Не утомляя читателя панорамой академических дискуссий, осмелюсь указать, что ключевым моментом в споре является выбор перспективы — наше положение в сетке координат предлагаемой картины мира. От того, какую точку размещения наблюдателя мы выберем, зависит и наш взгляд на эволюцию. С позиции генов весь мир — это поле битвы за репликацию, в котором организмы — лишь машины для выживания генетического материала.
Если же принять точку зрения организма, то эволюция предстаёт как процесс выживания и адаптации отдельных особей, а гены оказываются всего лишь инструментами естественного отбора.
Помните поговорку «Хвост вертит собакой»? Она рождена в мире маркетологов, которые иногда срываются в пессимизм: «Собственно, мы манипулируем покупателями или покупатели манипулируют нами?» Один любитель садово-огородных работ, чья жизнь подчинена графику полевых работ, утверждает, что картошка и малина руководят им, организуют его жизнь.
Кто главный?
Здесь нам понадобятся диалектика и системный подход, чтобы понять: гены и организмы существуют в неразрывном единстве, даже если между ними легко обнаружить конфликт. Этот конфликт, впрочем, и является главным двигателем эволюции. Любое противоречие создаёт сложный, но гармоничный мир, который мы наблюдаем вокруг себя. И, возможно, в этом и заключается верное понимание эволюции: в ней нет «главных».
Разберём проблему «главного», привлекая материал культового кинофильма «Матрица». Ведь что такое Матрица, как не система, в которой человек думает, что действует по своей воле, но на самом деле подчиняется скрытым алгоритмам? Гены, в концепции Докинза, ведут себя аналогично: они формируют наше поведение, желания, стратегии выживания, но делают это без намерения, без цели, просто следуя законам воспроизведения.
В Матрице люди уверены, что свободны, но на самом деле находятся внутри виртуальной системы, которая управляет их восприятием реальности. Гены в концепции Докинза действуют похожим образом: они диктуют нашу биологию, эмоции, инстинкты и даже, в какой-то степени, социальное поведение. Человек может думать, что его выборы осмыслены и автономны, но если рассматривать их с точки зрения эволюционной биологии, оказывается, что они служат одной цели — репликации генов. Разница лишь в том, что в Матрице враг — это внешний искусственный интеллект, а у Докинза — внутренний биологический механизм.
Матрица — это цифровой код, задающий законы внутри симуляции. Гены — это биологический код, определяющий, какие существа выживут, а какие исчезнут. В обоих случаях носители кода (машины в Матрице и гены в биологии) не нуждаются в сознании или морали — они просто следуют своей логике. Гены не знают, что они «хотят» размножаться, точно так же, как программы в Матрице не размышляют о том, зачем удерживать людей в симуляции. Они просто работают.
В Матрице код можно изменять, что дает Нео сверхспособности. В реальности человек начинает разбираться в механизме генного редактирования и вмешиваться в программу, которая работала миллионы лет.
В Матрице пробуждение — это процесс осознания того, что твоя реальность была ложной. Нео разрывает связи с системой, перестает быть её частью и начинает диктовать свои условия. Можно ли провести аналогию с человеком, который осознает своё биологическое программирование? В каком-то смысле — да. Понимание того, как гены формируют наши желания, страхи, предпочтения, может дать возможность выйти за пределы этих рамок. Например, люди могут сознательно отказаться от размножения, несмотря на генетическую программу, или принимать решения, противоречащие инстинктам.
Но насколько это настоящее сопротивление? Даже в Матрице главный вопрос фильма — действительно ли Нео свободен? Или же его роль, его «избранничество» тоже было частью сценария, разработанного системой? Точно так же мы можем задаться вопросом: если человек «освобождается» от власти генов, разве это не часть той же программы? Ведь даже стремление к свободе может быть всего лишь сложным поведенческим механизмом, заложенным эволюцией.
В фильме Морфеус предлагает Нео выбор: красная таблетка — истина, синяя — комфортная ложь. Если аналогично рассмотреть идеи Докинза, можно сказать, что осознание своей биологической запрограммированности — это и есть красная таблетка. После этого уже нельзя смотреть на мир так же, как раньше. Ты понимаешь, что твои чувства — это химические реакции, твои желания — механизмы, направленные на репродукцию, а твои «свободные» решения на самом деле просчитаны миллионами лет эволюции.
Докинз показывает, что мы являемся носителями программы, цель которой — воспроизведение генетического материала. Вачовски показывают, что мы можем быть пленниками системы, созданной кем-то другим. В одном случае контроль невидим и встроен в нас самих, в другом он существует как внешний алгоритм.
А что, если не существует ни контроля, ни предопределённости, ни Матрицы, ни программы? Что, если мир просто таков, каким мы его видим, без скрытых алгоритмов? Возможно, поиск системы — это тоже всего лишь часть нашего врождённого стремления находить закономерности там, где их нет? И тогда, может быть, главная истина не в том, чтобы разрушить систему, а в том, чтобы понять: никакой системы не было с самого начала.
Я предпочитаю другую парадигму. Система есть. Матрицы и люди есть и составляют систему. Гены и организмы есть и составляют систему. Главного в системе нет. Люди не могут существовать без матрицы, матрица не может существовать без людей. Это проработанный художественный образ. А вот проработанная научная картина мира: гены не могу без людей, люди не могу без генов. Главного в этой паре нет.
В будоражащей увлекательности я вижу непреходящую ценность всякого «опрокидывающего» учения и разоблачающего «кино»: они меняют фокус и заставляет ещё глубже погружаться в проблему. Главное — не застрять в одном взгляде и не забывать про альтернативную перспективу. Важно рано или поздно возвращаться к единству и борьбе противоположностей — как к наилучшему методу постижения мира.
Этак книга на различном историческом материале рассматривает природу социального: как отдельные люди соединяются в коллективы и как они вместе решают проблемы друг друга. Искус решить, что важнее интересы коллектива, чем единички, или наоборот, важнее интересы индивида, - силен и почти непреодолим.
Человек объединяется с себе подобными на почве общей мотивации и одной цели – выжить. Выживание, по большому счету означает установление контроля над обстоятельствами жизни. Это 1) установление власти над природой, покорение природы, присвоение природы, 2) распределение присвоенных плодов среди людей, организация порядка благодаря этому распределению, а значит и установление власти над самими собой.
Человек и род – неразрывное единство конфликтующих частей одной системы. Конфликт одного человека и коллективов является двигателем эволюции системы, двигателем истории человечества. Поэтому главный вопрос истории это вопрос о власти – способе упорядочивать хаоса, примирять конфликтующих. Как эта власть возникает, откуда берется, как рассыпается в ничто?
Попутно возникающий вопрос – это вопрос о смысле всей этой «божественной комедии»? Ну кто-то же должен все программировать, писать сценарий, распределять роли?
Для кого-то это важный вопрос, для меня второстепенный. Просто потому, что я не могу решить его, никто не может решить его. Если вставать на сторону Бога как великого архитектора и строителя всего, то кто я такой, чтобы постичь его замысел. В философии есть традиция Афин, и есть традиция Иерусалима. Афины говорят нам: человек в силах постичь планы Бога, потому что миром управляют законы, которым подчиняется и Бог. Иерусалим призывает забыть о законах, ибо воля Бога своенравна и опрокидывает любой закон, а человек, как бы гениален он ни был, не в силах постичь Божественное.
Лев Николаевич Толстой, отвечая на вопрос о существовании Бога, предлагал заглянуть в микроскоп и поинтересоваться у наблюдаемых микроорганизмов, что они думаю о нашем существовании.
Если покинуть почву теологии и обратиться к науке, то оказывается, что она в этом плане беспощадно прагматична: она не задается вопросами о «цели» и «намерении». Физика работает с причинами, но не с мотивами. Законы, которые описывают эволюцию Вселенной, предельно равнодушны к человеческим категориям целесообразности.
Мы привыкли приписывать событиям осмысленность, потому что наш разум — машина, ищущая закономерности. Нам трудно принять, что вся Вселенная — это просто игра физических сил, в которой нет никакого замысла. Мы сами носители намерений, и потому неосознанно проецируем это свойство на окружающий мир. Поэтому так популярны всякие объединители науки и религии.
Философы-экзистенциалисты, такие как Сартр и Камю, предлагают такой вариант мысли: Вселенная не имеет цели, но это не значит, что её отсутствие — трагедия. Напротив, это даёт нам свободу самим определять смысл жизни. Если Большой взрыв был случаен, если он не имел никакого «плана», то именно мы, люди, обретаем право создать свой собственный.
И вот тут появляется связь с идеями Докинза. В его концепции «эгоистичного гена» заложен похожий парадокс: гены сами по себе не имеют сознательной цели, но создают существа, которые эту цель могут осмыслить. Возможно, и Вселенная возникла без намерения, но породила существ, которые задумались, зачем она появилась.
Вопрос о цели Большого взрыва остаётся открытым. Может быть, это просто цепочка случайных событий. Может быть, это проявление глубокой закономерности, которую мы пока не осознаем. Или, как предполагал Карл Саган, мы всего лишь «звёздная пыль», размышляющая о своём происхождении — и это само по себе уже чудо.
