Разговор о люстрации часто напоминает спор между двумя религиями, в которых одна свято верит в магию вырезаний, другая — в магию слов. Одни убеждены, что если бы Иван Грозный добил всех врагов, не было бы Смуты. Сталин сожалел, что не всех подчистил — и в 1991-м, дескать, пришёл распад. А сторонники люстраций, противоположные по политическому знаку, уверены в том же принципе: не вырезали — вот и результат. Только вместо «вырезать» у них — «осудить», «запретить», «осудить в суде историю», «провести очищение языка».
Это мышление, по сути, одинаковое. Оно основано на вере в то, что прошлое можно магическим образом отключить, зачеркнув символы, запретив термины, наказав персонально. Неважно, палач ты или правозащитник — в обоих случаях за логикой стоит представление, что история определяется сознательными решениями, и достаточно этих решений, чтобы перезапустить страну.
Но объективный ход событий говорит о другом. После революции 1917 года, несмотря на то что буржуев выслали, помещиков ликвидировали, царизм уничтожили — поведение бывших пролетариев и крестьян довольно скоро стало напоминать поведение тех, кого они свергли. Появились новые «баре», новые чиновники, и, что самое показательное — новая иерархия. Вырезали — а привычка к власти, к привилегии, к подчинению — осталась.
То же самое произошло бы и в 90-х, даже если представить невозможное: что Гайдар, Чубайс и прочие устроили массовую люстрацию, очистили органы власти от бывших коммунистов и доверили управление стране новым честным людям, например, выходцам из среды правозащитников. Вопрос в другом: где взять этих людей? Кто станет армией, судьями, управленцами? В реальности все «новые» были всё теми же — просто переодевшимися. Комсомольцы стали банкирами, партийные активисты — демократами, сотрудники КГБ — бизнесменами, охранниками, политтехнологами. История не обрывается от подписанного указа.
Даже если представить, что во власть пришли честные и чуждые прошлой системе люди, не факт, что им удалось бы её удержать. Общество, массовое сознание, привычки, ожидания, психология — всё это меняется не указами, а десятилетиями. В этом смысле вера в люстрацию — действительно вера, не знание. Это религия отрицания прошлого, вера в искупление через суд.
Но, как показывает история, даже суд над прошлым не защищает от его возвращения. Германия после Второй мировой войны осудила нацизм, но крайне правые настроения остались. Польша или Украина проводили люстрации, но старые элиты возвращались — в других обличьях, с новыми масками. Можно победить знак, но не структуру.
Вера в люстрацию — это утешение. Так же, как вера в «железную руку» — утешение другого рода. Обе веры обращены к прошлому, обе ищут простого выхода: вычеркнуть виновных, начать с чистого листа. Но общество не пишет карандашом — его история не стирается ластиком. Оно не очищается как клавиатура. Оно живёт, меняется, мучается, повторяет ошибки, учится медленно. Очень медленно.
И именно в этом — самое сложное. Не в том, чтобы найти виноватых. А в том, чтобы признать: чудес не бывает.
