Дар, вопреки романтическим клише, нередко достаётся не титанам духа, а самым заурядным людям — тем, кого не заметили бы в толпе. Именно поэтому истории Джокера, Таксиста и Короля комедии так цепляют: их герои — не герои вовсе, а мелкие, смущённые, сломленные фигуры. Но дар, или то, что кажется даром — способность чувствовать, страдать, быть на грани — делает этих мелких людей персонажами трагедии. И как бы ни старались «сытые и самодовольные» горожане отгородиться, зритель инстинктивно оказывается на стороне этих «уродцев». Потому что узнаёт в них не только чужую боль, но и собственную возможность боли.
В этом ряду неожиданно проступает фигура Николая Гоголя — человека маленького ростом, с комичной внешностью и большим, неровным, подчас пугающим воображением. Его можно представить четвёртым персонажем кинометафизической трилогии. Гоголь без дара — нелепый, смешной, самовлюблённый, ранимый. Он требует признания как должного, не понимая, почему его не узнают. Это сценка, знакомая по фильму «Король комедии»: герой Де Ниро живёт в иллюзии собственной значимости, точно так же, как Гоголь жил в уверенности, что предназначен для великой миссии — исправлять человечество. Не готовился, а жил в этой роли. Фантазия стала его реальностью. Но если в кино фантазия иногда спасает, то в жизни она может раздавить. Гоголя она довела до гибели. Внутренний миф оказался сильнее дара.
Можно взглянуть на это иначе: если считать, что дар имеет смысл, то Гоголь — гений, фигура космического масштаба. Но если абстрагироваться от дара, то он становится героем джокеровского мира: мелкий человек, разрушенный своими мечтами. Это не преувеличение. Что мешает нам представить Беликова — человека в футляре — с художественным даром? Ничего. Он мог бы стать новым Гоголем, если бы обстоятельства, темперамент или случай позволили. И наоборот: любой великий, узнаваемый человек — тоже может оказаться таким же «уродцем», живущим в плену грёз, только его мечты вдруг материализовались и были признаны. Случайный выхлоп дара не отменяет душевной кривизны.
Тогда возникает тревожный вопрос: а не становится ли дар оправданием всего остального? Не служит ли он индульгенцией за эгоизм, жестокость, манию величия? Может ли дар освободить от человеческой ответственности? У Джокера на это ответ ясен — нет. Он не прощает. Он разоблачает.
Американский маленький человек по крайней мере получил право на 15 минут славы — пусть в ток-шоу, пусть через катастрофу. Русский маленький человек хочет большего: выйти на площадь, громко сказать правду, сорвать маски. За этим стоит не столько слава, сколько обнажение. Это национальный способ высвобождения — не через шоу, а через протест, прорыв, иногда — бунт.
Когда смотришь на Джокера с этой позиции, понимаешь, что он не так уж далёк от декабристов, от Чацкого, от всех чудаков, которые живут не в реальности, а в её оскорблённом отражении. Лотман писал о декабристах как о странных людях, которые привязывают очки к лошади — лишь бы мир стал хоть немного более понятным и выносимым. Джокер делает то же самое, только в другом масштабе, с другим итогом.
И в этом смысле жаль его — распятого не за преступления, а за то, что его фантазия оказалась слишком близка к реальности.
