В предыдущих главах речь шла о становлении и развитии Европы как особого исторического пространства, в центре которого — два ключевых вопроса: откуда берётся её динамизм и как именно складывались отношения между экономической и политической властью, между государствами и капитализмом. Теперь, по мере того как эти процессы становятся более определёнными, можно подвести промежуточный итог.
Динамизм Европы не был следствием какого-то одного уникального элемента. Скорее, он возник на пересечении множества факторов: хрупких, но гибких политических структур; множества конкурирующих властных центров; религиозного и правового наследия; многообразия форм собственности и хозяйства. Вместо централизованной модели, как в Китае или Османской империи, здесь утвердилась система, где локальные силы взаимодействовали и конфликтовали в условиях относительной автономии. Эти конфликты — между сеньорами и королями, между городами и деревней, между купцами и землевладельцами — не ослабляли Европу, а становились источником её развития.
Так сформировалась цивилизация, построенная на множественности акторов власти. Классические государства Европы не были единственными держателями власти, но они оказались главными узлами, через которые проходили связи между военной силой, финансовыми потоками и правовыми нормами. Государства выступали ареной, на которой капитализм получал институциональные гарантии, а капитал, в свою очередь, предоставлял государству ресурсы для войны, управления и экспансии.
Эта взаимосвязь не была статичной. В разные периоды преобладали разные формы — от феодальной децентрализации до централизованного абсолютизма, от меркантилистской изоляции до первых признаков свободной торговли. Но всюду государства и капитализм взаимодействовали, усиливая друг друга. Государства создавали условия, при которых капитал мог безопасно накапливаться и работать на расширение, а капитал предоставлял государствам новые инструменты управления: налоги, долги, логистику.
В результате Европа создала уникальную систему: вместо империи с единой властью — сложная сеть взаимозависимых государств, классов и рынков. Каждый элемент этой сети действовал в собственных интересах, но вынужден был учитывать интересы других. Это напряжённое равновесие, постоянное соревнование и адаптация породили те силы, которые в итоге определили лицо модерности: расширяющиеся рынки, растущие армии, буржуазные права, научное мышление и, наконец, индустриализация.
Таким образом, динамизм Европы был не столько продуктом прогресса или разума, сколько результатом сложных и многослойных отношений власти. Капитализм не возник вопреки государству, и государство не было врагом рынка. Напротив, именно в их тесном взаимодействии и заключался источник исторической уникальности Европы.
Европейская динамика
К середине XII века Европа представляла собой мозаичную картину — децентрализованные союзы деревень, поместий и небольших политических образований, соединённых между собой лишь слабыми нитями христианского правопорядка. В этом рассеянном мире уже существовали многочисленные очаги изобретательности, особенно в сельском хозяйстве, но их энергия была заперта внутри локальных систем власти. Внешне Европа не выглядела ни могучей, ни влиятельной цивилизацией. Однако к началу XIX века она превратилась в доминирующую силу — не только в военном или геополитическом, но и в культурном и экономическом смысле. То, что прежде было скрыто под поверхностью, к этому времени вышло наружу: динамизм, способный изменить весь мир.
Этот путь от скрытой локальной энергии к глобальной экспансии был длительным и постепенным. Не революция, а процесс, растянутый на столетия, с чередой возвратов и накапливающихся изменений. История Европы с XII по XIX век — это не череда прорывов, а длинная и сложная последовательность взаимодействий, в ходе которой три крупных силы начали работать синхронно: капитализм, национальные государства нового типа и система конкурирующих между собой держав, поддерживающих друг друга в равновесии через дипломатию, торговлю и войну.
Такой взгляд позволяет по-новому оценить популярные объяснения «европейского чуда». Часто в качестве причины называют отдельные события — возникновение городов, крестьянские восстания, бухгалтерию, Ренессанс, Великие географические открытия, протестантизм, сельскохозяйственные реформы. Но все эти явления либо слишком локальны, либо наступили слишком поздно, чтобы объяснить долгосрочный динамизм. Многие влиятельные мыслители, такие как Маркс, Зомбарт, Пиренн, Вебер, сосредоточились на этих поздних феноменах. И хотя Вебер, пожалуй, больше других подчеркивал длительный процесс рационализации, его последователи часто слишком увлекались темой религиозной этики.
Если признать, что важнейшие черты «европейского чуда» начали формироваться задолго до этих знаменитых событий, то становится ясно: нужна другая методология. Сравнительный метод, любимый экономистами и социологами, не работает в этом случае — просто потому, что нет достаточного количества сопоставимых примеров. Европа действительно отличалась от других цивилизаций по целому ряду параметров: не было централизованного деспотизма, не существовало культурной однородности, ландшафт был разнообразен, а между властями постоянно шла борьба.
К примеру, Китай, несмотря на высокий уровень технологий и развитую бюрократию, со временем утратил динамику. Причины называют разные: замкнутость рисовых общин, давление империи, отсутствие внешнеполитической конкуренции, культ традиции. Исламский мир, напротив, страдал от циклической борьбы между городскими элитами и племенными силами. Но эти объяснения не дают ключа к разгадке европейского развития — слишком уникальны и несопоставимы между собой.
К тому же все цивилизации влияли друг на друга. Ислам, например, взаимодействовал и с Европой, и с Китаем, распространяя идеи, знания и угрозы. В истории нет герметичных лабораторий, в которых можно было бы изучать «чистые» причины. Именно поэтому сравнение не помогает выделить главную движущую силу. Как иронично замечал Геллнер, если бы Европа стала исламской, мы, вероятно, с таким же пылом искали бы корни капитализма в одной из мусульманских сект.
Поскольку сравнительный подход не позволяет отделить главное от второстепенного, автор предлагает иной путь — внимательное историческое повествование, прослеживающее, как и почему одни события вытекали из других. Такой метод требует обобщённых, но достаточно чётких представлений о функционировании обществ и поведения людей, чтобы улавливать устойчивые ходы, сдвиги и аномалии. История здесь рассматривается не как скопление эпизодов, а как проявление внутренних напряжений, конфликтов и изобретательности.
Главный тезис в том, что социальные изменения рождаются не в рамках одного замкнутого общества. Их источники разбросаны географически и социально, часто проходят мимо государственных границ. Геополитика, международные связи, торговля, миграции, войны — всё это подталкивает общества к развитию. Поэтому мы следим не за судьбой конкретной территории, а за перемещающимся «фронтом власти» — областью, где сосредоточена наибольшая энергия социальных преобразований.
В Европе этот фронт смещался на север и запад: от Италии через торговые коридоры Центральной Европы к территориальным государствам Северо-Запада и, наконец, к Великобритании. Чтобы понять логику этого движения, необходимо учитывать два аспекта: как происходили эти внутренние географические сдвиги и какое значение имели контакты Европы с неевропейским миром — особенно с исламом. Сначала предстоит рассмотреть, как развивалась сама европейская динамика. После этого можно будет вернуться к роли ислама и его взаимодействию с европейской историей.
К 1155 году на Западе Европы проявились устойчивые, легко различимые структуры, которые и стали первыми звеньями будущей экономической и социальной динамики. Территория была усеяна небольшими деревнями, вокруг которых раскинулись поместья — это были довольно обособленные миры, внутри которых землевладельцы с помощью крестьян осваивали и окультуривали сложные, но плодородные земли. Однако, чтобы выживать и развиваться, эти аграрные ячейки нуждались в гораздо более широких связях: они зависели от обмена товарами на большие расстояния, от стабильных норм и правил, гарантирующих права собственности и свободный обмен, от признания и защиты договоров. Ни одно из слабых государств того времени не могло обеспечить это в полном объёме, и тем не менее такой порядок складывался — благодаря культурной и идеологической ткани христианской Европы, служившей общей точкой опоры.
Европа в ту эпоху была цивилизацией разнообразия и соперничества. Ни один институт, будь то церковь, рынок, государство или аристократия, не смог подчинить себе всё. В то же время это соперничество не перерастало в хаос: оно было в какой-то мере нормализовано, умиротворено — прежде всего христианскими нормами, которые задавали тон. Именно в этом сочетании — конфликтности и ограниченности, разнообразия и нормативного единства — заключалась особая продуктивная энергия. Речь идет о специфическом типе цивилизации, где множество властных центров и логик сталкиваются, но не уничтожают друг друга, а, напротив, стимулируют рост, рационализацию, изобретательность.
Этот динамизм был всеевропейским. Его проявления в разных регионах отличались: одно происходило в Средиземноморье, другое — в Центральной или Северо-Западной Европе. Но дух изменений был общим. Кроме того, этот процесс оказался удивительно устойчивым: несмотря на войны с исламским миром, внутренние конфликты, эпидемии, религиозные расколы и провалы попыток централизованной власти, Европа продолжала двигаться вперёд. Всё это говорит о системности. Однако стоит задаться вопросом: откуда взялась эта система?
Когда мы начинаем разбирать ее составляющие, то обнаруживаем, что корни уходят в разные эпохи и регионы. Многие элементы восходят к германским племенным традициям — коллективное землевладение, самоуправление, свободные крестьянские общины. Другие идут от Рима — прежде всего правовые нормы, формы организации поместий и торговых маршрутов. В некоторых частях Европы особенно сильным было скандинавское влияние: морская торговля, навигационные умения, воинственные родовые структуры. Христианство, в свою очередь, несло с собой не только римскую идею универсального порядка, но и импульсы восточных учений, от эллинизма до иудаизма. Это был не единый, а скорее перекрестный поток влияний, где античные, варварские и восточные элементы сливались в новые формы.
Даже внутри этих базовых компонентов наблюдается сложная мозаика. Крестьяне железного века внесли свой вклад в развитие сельского хозяйства, продвигаясь на север и совершенствуя методы обработки земли. Их роль усиливалась в мирные периоды, а затем ослабевала в условиях милитаризации. Возвышение рыцарей и сосредоточение власти в руках земельной знати не были продолжением экономического тренда, а его прерыванием — результатом военной логики. Возникшая в итоге феодальная система — это не плавный результат эволюции, а скорее сплав противоречивых процессов.
Именно в этом пункте автор формулирует ключевой вывод: европейская динамика не может быть сведена к внутреннему развитию одной социальной системы. Средневековое общество не выросло логически из предыдущих формаций. Оно было, скорее, результатом наложения множества сетей власти, каждая из которых реорганизовывала свою часть социальной жизни. Ни одна из этих сетей не контролировала всё общество, но каждая оставляла на нём свой след.
Поэтому нельзя объяснить европейское развитие в рамках марксистской схемы «от феодализма к капитализму». Эти понятия могут быть полезными как идеальные типы — они помогают упорядочить разрозненные явления, — но они не дают объяснения самого динамизма. Чтобы приблизиться к такому объяснению, нужно учитывать и другие формы власти: идеологические, военные, политические. Только взаимодействие между ними позволяет понять, как возникла столь продуктивная система.
В этом взаимодействии особенно важны четыре сети власти. Первая — христианская идеология, которая задала общий культурный и моральный каркас для Европы, объединив разнообразные регионы в одну цивилизационную орбиту. Вторая — слабые, но вездесущие государства, обеспечивавшие локальное регулирование, правопорядок и поддержку обычаев. Третья — военная власть, которая как минимум определяла баланс между феодалами, крестьянами и городами, а как максимум — формировала всю политическую карту. И четвёртая — экономическая, основанная на деревнях, поместьях и торговых коридорах, прежде всего на связях северных и южных регионов континента.
Эти сети не только сосуществовали, но и постоянно влияли друг на друга, реорганизовываясь вслед за изменениями в других. В XII веке на первый план вышло сельское хозяйство и его усовершенствование в условиях относительного мира. Позже усилилась роль государств благодаря военной мобилизации и налогам. Затем наступила эпоха торговли, и государства превратились в дипломатических акторов в сложной системе международного соперничества.
Таким образом, европейская динамика — это не одна линия, а смена акцентов внутри сложной и постоянно реорганизующейся сети. Разные регионы Европы вносили в неё свой вклад в разное время. То, что начиналось в Италии, подхватывалось во Франции, Нидерландах, Англии. Это делает невозможным любое однофакторное объяснение — потому что европейское развитие было многомерным, неравномерным и исторически подвижным.
Для понимания европейской динамики невозможно обойти вниманием роль ислама. Именно в этом контексте история Европы перестает быть сугубо внутренним делом и открывается миру. Европа, конечно, заимствовала у ислама много — от текстов античной философии, дошедших через арабские переводы, до технологий и научных знаний. Однако остается спорным, насколько именно эти заимствования повлияли на развитие Европы. Гораздо яснее — роль исламского давления как геополитической угрозы. Если бы исламские державы или монгольские империи захватили значительную часть континента, то европейская динамика, возможно, и вовсе не смогла бы развиться. Поэтому вопрос обороны становится принципиальным.
С первого взгляда, европейская оборона не выглядит централизованной. Это не была одна армия, один центр принятия решений. Всё складывалось из мозаики: франкские и норманнские княжества, затем монархии Франции, Англии, Германии, крестоносцы, торговые города вроде Венеции и Генуи, славянские и испанские государства. Каждый из них поочередно, в зависимости от момента и направления давления, становился оплотом сопротивления. В конечном итоге борьба с исламским наступлением завершилась лишь в XVII веке у ворот Вены. В этом широком и многовековом сопротивлении выразилась особенность Европы: множественность форм организации власти и их способность к мобилизации.
История борьбы с исламом наглядно показывает, как случайное и закономерное переплетаются в историческом процессе. Многое зависело от внутренних факторов в исламском мире: когда он ослабевал, Европа брала передышку; когда усиливался — сражалась. Например, захват Константинополя турками изменил торговый и политический ландшафт: Восточное Средиземноморье оказалось закрыто, торговля срединных европейских государств ослабла, и на авансцену вышел Запад. Это можно счесть случайностью, но в другом плане — это был лишь один момент в долгом движении центра тяжести европейской цивилизации на северо-запад. Сопротивление мусульманским армиям было постоянным фоном этого движения.
Восточная граница Европы долгое время оставалась закрытой. Восточное направление, как и северное с южным, было либо геополитически опасным, либо экономически бесперспективным. Это замыкало Европу, ограничивало вектор её экспансии. К тому же Восточная Европа несла на себе основной удар, истощалась в борьбе, что мешало ей потом активно участвовать в общем динамическом подъёме. Только значительно позже, после ослабления угроз, Австрия и особенно Россия смогли сыграть более активную роль.
В противоположность этому, Западная Европа оказалась в более выигрышной позиции. Её развитие опиралось на два больших исторических везения. Во-первых, это богатые и плодородные почвы севера и запада, способные прокормить растущие хозяйства, деревни и города. Во-вторых, благоприятное географическое положение: побережья Атлантики и Балтики открывали путь к морской торговле, рыболовству, колониальной экспансии. Эти возможности реализовались в два этапа. Первый — ранняя экспансия викингов и норманнов, второй — морская экспансия средневековых прибрежных государств с XV по XVII век.
Именно тогда оформился особый тип западного государства — органическое, координирующее, но не абсолютистское. Оно не подавляло частные инициативы, а скорее координировало усилия торговцев, помещиков, ремесленников. Многочисленные местные сети экономической власти — крестьянские общины, города, гильдии — вступили в активную конкуренцию друг с другом, но в условиях общего правового и религиозного каркаса. Постепенно эта конкуренция оформилась в единый, универсальный порядок частной собственности — то, что мы теперь называем капитализмом.
На этом фоне Великобритания оказалась в исключительном положении. Она сочетала оба фактора: тяжёлые почвы и выгодное морское положение, но кроме того — была изолирована от военных разрушений и получила шанс реализовать свои внутренние силы. Можно ли считать это случайным? Возможно. Но если смотреть шире, это был результат сочетания двух мощных исторических тенденций. С одной стороны — нарастающая изоляция и ослабление восточного направления под натиском исламского и монгольского давления. С другой — использование западной возможности, реализованное в рамках системы пересекающихся властных сетей: христианской, государственной, военной и экономической.
В этой точке мы максимально близко подошли к формулировке общей теории европейского динамизма. Совпадение этих двух макропаттернов — блокады на востоке и открытых возможностей на западе — не было запрограммировано заранее. Оно стало возможным благодаря тому, как конкретные общества, находящиеся в сети пересекающихся властных отношений, отреагировали на историческую ситуацию. Внутренние институты, многослойная структура власти, отсутствие геополитического центра — всё это сделало Европу гибкой, приспособляемой и в конечном счете успешной в использовании тех возможностей, которые открылись перед ней.
Сравнительный метод здесь почти не поможет: аналогичных примеров просто нет. Зато историческое объяснение — с учетом географии, случайностей, институциональных форм и социальных сетей — даёт достаточно стройное и убедительное понимание того, почему именно Европа стала ареной этого мощного исторического подъёма.
Капитализм и государства
Во второй теме, которая стала центральной в последних главах, рассматриваются отношения между государством и капитализмом — не как между противниками или самостоятельными сущностями, а как между силами, синхронно действовавшими в развитии Европы. Автор анализирует это через государственные финансы Англии, используя исторические данные с XIII века. Эти финансовые записи ясно показывают, какова была основная функция государства на протяжении столетий: почти весь его бюджет — от 70 до 90 процентов — расходовался на нужды войны. Даже если армии применялись внутри страны, темпы их роста всегда совпадали с внешними войнами.
До XVII века рост государственных расходов был иллюзией, вызванной инфляцией. В пересчёте на постоянные цены государство оставалось слабым и малозаметным в повседневной жизни граждан. Лишь в XVII–XVIII веках, в эпоху постоянных войн, возникло то, что мы теперь называем модерным государством. Появились постоянные армии, флот, централизованное финансирование. Однако даже к 1815 году, когда Великобритания достигла вершины своего военного могущества, на гражданские нужды расходовалось крайне мало.
Такое положение не означает, что война — единственная причина существования государства. Военные технологии всегда отражают общий уровень развития общества, и в этом смысле войны были связаны с экономикой: государства вели их не только ради захвата земель, но и ради рынков, торговых путей, финансовых ресурсов. Однако именно военные вызовы, требующие затрат, были главным катализатором формирования государственности в Европе.
И всё же одних финансовых данных недостаточно. Некоторые важные функции государства, такие как юридическая координация, были относительно дешевыми, но имели огромное значение. Постепенно государство стало монополистом в юридической сфере. Сначала оно лишь фиксировало местные обычаи, но затем начало активно писать законы. Это было возможно потому, что оно опиралось на мощные группы гражданского общества: земельную знать, торговцев, корпоративные объединения. В средние века эти группы сами были политическими субъектами, а в Новое время они всё теснее связывались с государством. Возникла новая форма: органическое государство, где политическая власть уже не просто администрировала территорию, но выражала интересы объединённого класса собственников.
В Англии эта форма вылилась в конституционную монархию, оформленную после 1688 года. Здесь произошёл союз между землевладельцами и буржуазией, исключивший низшие слои. В других странах оформился абсолютизм, который обычно опирался на дворянство и отстранял буржуазию. Абсолютистские режимы тоже стремились к координации общества, но делали это менее эффективно, особенно в экономике. Они опирались на административное управление и фискальное давление, но были менее способны мобилизовать внутренние ресурсы общества.
Органические и абсолютистские государства заменили прежние федеративные и территориально рыхлые формы. Новые государства были унитарными, с сильной инфраструктурой и способностью охватывать всю территорию. Они координировали отношения между различными классами и группами, не разрушая их, но объединяя в пределах национального пространства. Это стало возможным благодаря переходу от феодальной к капиталистической экономике: отношения собственности стали более универсальными, рынки — более протяжёнными, и потребовалось новое регулирование.
При этом автор подчёркивает: нельзя говорить о каком-то одном «государстве капитализма». Возникновение национальных государств сопровождалось развитием множества классовых сетей и экономических взаимодействий. Не было и нет одного государства, воплощающего капитализм. Европейская цивилизация развивалась как система конкурирующих государств. Это повторяло древние формы: Шумер с его городами-государствами, Греция с полисами — и теперь Европа с нациями-государствами, соперничающими и сотрудничающими одновременно.
К моменту промышленной революции капитализм уже встроился в эту мультигосударственную цивилизацию. Христианство утратило роль главного цемента, а единство Европы становилось скорее культурным, дипломатическим, отчасти расовым, но не институционально закреплённым. Национальные государства стали экономическими центрами, каждая страна пыталась создать свою экономику как относительно замкнутую систему. Государства контролировали международные отношения, и даже классовая борьба теперь разворачивалась в рамках национальных территорий.
Это имело последствия. Как показал, например, Чарльз Тилли, классовая борьба не всегда проходила строго по линии «крестьяне против знати». Часто крестьяне вставали на сторону знати против государства, потому что именно государство собирало налоги и поощряло коммерциализацию, угрожавшую их правам. Следовательно, классовая борьба была неразрывно связана с устройством и функциями конкретного государства, его нуждами и механизмами мобилизации. В этом смысле государство и капитализм развивались параллельно, но не как нечто единое — как два тесно переплетённых, но не слившихся начала европейской истории.
С середины XVIII века история европейского развития получает новое объяснение, в центре которого — взаимосвязь между внутренними социальными конфликтами и внешним государственным соперничеством. Эта идея была развернута в работах Теды Скочпол, которая показала, что крупные классовые революции — французская, русская и китайская — стали возможны лишь потому, что классовая борьба разворачивалась в контексте постоянной борьбы государств между собой. Крестьяне, землевладельцы, торговцы и капиталисты вступали в конфликты не в отвлечённом вакууме, а в конкретных исторических условиях — например, когда государство пыталось собрать налоги, чтобы финансировать войну против более сильного соперника. В этом смысле классовая борьба становилась политической только в силу международного соперничества.
Вывод Скочпол радикален: государство не сводится к классам. Оно имеет две относительно самостоятельные основы — структуру социальных классов внутри и международную систему снаружи. Но автор, соглашающийся с этим выводом, стремится вписать его в более широкую историческую перспективу. Автономия государства — это не нечто само собой разумеющееся, она сложилась исторически. Средневековые государства были слабы, едва ли могли влиять на социальную структуру и выступали лишь как арбитры в феодальных столкновениях. Однако со временем они начали накапливать власть: за счёт организации торговли, дипломатии, а главное — войны. Хотя были и силы, способные конкурировать с ними — папство, торговые компании, частные династии, — в долгосрочной перспективе именно государства оказывались более функциональными.
С этого момента автор предлагает два подхода к описанию взаимодействия власти и экономики. Первый — пространственное оформление классовых отношений в рамках существующих государств. Капиталистические классы — торговцы, землевладельцы, предприниматели — становились всё более зависимыми от государств, особенно в вопросах прав собственности. Эта зависимость делала границы более чёткими, классы — более национальными, а само государство — центральным элементом экономической и социальной жизни. В результате каждое из главных европейских государств становилось практически самодостаточной системой — с собственной экономикой, торговлей, политикой и культурой. Это произошло задолго до того, как появился пролетариат как массовый социальный класс. И в этой конфигурации сам по себе капитализм не мог развиваться иначе, как в рамках множества отдельных государств — с соперничеством и войнами между ними. Такой способ организации не был предопределён экономическими законами, он сложился исторически — как результат того, что даже слабые государства стали ключевыми посредниками между классами, ресурсами и войной.
Второй подход касается автономной, деспотической власти государства. В ранних империях принудительная координация, обеспечиваемая государством, была необходимым условием экономического роста. В средние века такая принудительность исчезла, а с ней — и централизованная экономическая власть. Но в колониальной экспансии она вновь проявилась. Правда, вскоре в колониях начали доминировать децентрализованные формы экономических отношений, которые подрывали власть метрополий. Цепи экономической власти, по мнению автора, были деполитизированы задолго до классического капитализма: государства больше не владели средствами производства, не могли их контролировать и, в конечном счете, были вынуждены сотрудничать с сильными экономическими группами — землевладельцами, купцами, торговыми компаниями. Это сотрудничество переросло в органическое единство. Государства стали инструментами правящих классов. Их интересы слились, и, как писал Маркс, государство стало «исполнительным комитетом буржуазии». По сути, оно утратило независимую дистрибутивную власть над обществом.
Однако невозможно установить однозначную причинность: что определяет что — экономика или политика. Политическая, военная и экономическая власть в раннем Новом времени формировали общество одновременно и взаимозависимо. Каждая из них была необходимым условием промышленной революции и других структурных изменений современности. Ни один вид власти не мог бы утвердиться без поддержки и вмешательства других. Экономика не могла самостоятельно создать систему классовых отношений без политической инфраструктуры, но и государства не могли существовать без экономической основы.
К середине XVIII века сложилось новое социальное образование — гражданское общество. Оно больше не нуждается в кавычках: это уже не метафора, а реальность. Вместе с ним оформилось национальное государство — в некоторых случаях многонациональное, но всегда ограниченное, регулируемое, не абсолютистское. Эти общества двигались в сторону органического целого, в котором власть была не личной, не иерархической, не сконцентрированной, а диффузной, абстрактной, повсюду распространявшейся. Именно она стала источником промышленной революции — величайшего и самого неожиданного переворота в истории власти. Именно она создала и саму науку о власти — социологию. Этой революции и будет посвящён следующий том.
