Чтобы окончательно ликвидировать остатки легитимной демократии и утвердиться у власти, большевикам оставалось устранить последнее, но принципиально важное препятствие — Учредительное собрание. Это был первый в истории России общенациональный орган, избранный на основе всеобщего, равного и прямого избирательного права. Его созыв был не только юридическим актом, но и символом надежды, связанной с Февральской революцией. Любая попытка сорвать его работу воспринималась бы как откровенная узурпация власти и прямое предательство революционного мандата.
Парадоксально, но до Октябрьского переворота большевики сами были самыми шумными защитниками идеи Учредительного собрания. Они обвиняли Временное правительство в затягивании выборов, обещали, что только Советы могут довести страну до выборов, и представляли себя как защитников воли народа. Эта риторика, столь убедительно звучавшая летом и осенью 1917 года, теперь стала для них ловушкой. Они не могли просто отменить выборы — им пришлось в них участвовать, активно агитировать, изображать приверженность процедурам, которые вскоре собирались отвергнуть.
Понимая, что итоги голосования, скорее всего, не будут в их пользу, большевики начали готовиться к атаке. В Петрограде с 1 ноября было введено военное положение, запрещены митинги и собрания. Декрет о печати стал инструментом, направленным на подавление политических конкурентов. Несмотря на эти меры, выборы прошли по всей стране. Голосование было активным, особенно в деревне, где крестьяне часто отдавали голоса за эсеров, не деля их на «левых» и «правых».
Результаты выборов подтвердили худшие опасения большевиков. Победу с большим отрывом одержали эсеры, набравшие более 40 % голосов. Большевики получили 24 %, третье место заняли меньшевики. Национальные партии — украинские эсеры, грузинские меньшевики, армянские и азербайджанские националисты — собрали около 13 %. Даже либеральные кадеты, хотя и получили лишь 5 % в целом по стране, продемонстрировали силу в городах, особенно в Москве и Петрограде, где соперничали с большевиками за первенство.
Для Ленина эти цифры стали тревожным сигналом. Большинство населения не поддержало ни большевистскую программу, ни их методы. Даже крестьянство, ради которого был принят Декрет о земле, не дало им голосов. Обвиняя эсеров в том, что их раскол произошёл слишком поздно и избиратели не имели возможности выбрать между «правыми» и «левыми», Ленин пытался объяснить поражение, но и там, где левые эсеры участвовали в выборах отдельно, их поддержка была ничтожной. Большевики не могли рассчитывать на легитимное большинство в Собрании: из 715 мест они получили 175, даже с союзниками — около 30 %.
Однако были и обнадеживающие моменты. Большевики уверенно победили в крупнейших промышленных центрах и гарнизонах, обеспечив себе опору в Петрограде, Москве и на фронте. Именно эти территории стали впоследствии базой для мобилизации в Гражданской войне. Солдаты, уставшие от войны, отдавали предпочтение партии, обещавшей немедленный мир. Ленин видел в этих гарнизонах «ударный кулак» революции, способный подавить любое сопротивление.
Совнарком отложил открытие Учредительного собрания, сославшись на невозможность собрать кворум. На деле оттяжка времени позволяла подготовиться к разгрому парламента. Было решено собрать параллельный Третий съезд Советов, наполненный сторонниками большевиков и левыми эсерами. Одновременно в Петроград стягивались вооружённые отряды, преимущественно матросы и латышские стрелки. Провинциальным Советам велено искать нарушения в выборах, чтобы оспорить легитимность результатов.
Против этой кампании выступили социалистические партии и различные профессиональные объединения, сформировав Союз защиты Учредительного собрания. Тем не менее, первый удар пришёлся не по Собранию, а по избирательной комиссии — «Всевыбору». Её члены были арестованы, а структура переформатирована под контролем ЧК. Это позволило большевикам контролировать информацию о результатах голосования.
Несмотря на давление, сторонники Собрания настаивали на его открытии 28 ноября. В Таврическом дворце собрались депутаты, несмотря на окружение дворца войсками. Появились массовые демонстрации с лозунгами «Вся власть Учредительному собранию». Хотя солдаты и не препятствовали демонстрантам, атмосфера всё больше напоминала осаду. На следующий день депутатов не пустили внутрь. Эти события стали генеральной репетицией будущего насильственного разгона.
Продолжая наступление, большевики обрушились на кадетскую партию. Редакции их газет подверглись разгромам. 28 ноября Ленин подписал указ об аресте «вождей гражданской войны против революции», фактически объявив кадетов вне закона. Это был первый случай запрета политической партии в советской России. Известные кадетские лидеры были арестованы, двое — Шингарев и Кокошкин — убиты в больнице. Этот акт открыл череду политических репрессий, а также показал: большевики намерены и дальше избирательно устранять оппозицию, не рискуя сразу вступать в открытую войну со всеми несогласными.
Ни меньшевики, ни эсеры не протестовали против этого запрета. Их равнодушие стало зловещим предвестием того, как поэтапно будет разрушена вся система партийной политики в России. Большевики выигрывали время, расчищая поле перед финальным ударом по Учредительному собранию.
***
Ближайшие соратники Ленина колебались: что делать с Учредительным собранием — разогнать его силой или попытаться использовать? Некоторые, как Бухарин, предлагали сделать Собрание формальностью: изгнать кадетов, объявить свою фракцию революционным Конвентом, а остальных — арестовать. Сталин счел такой план нереалистичным. Ленин предложил иную тактику — допустить открытие, но поставить такие условия, при которых Собрание лишалось бы реальной независимости. Он надеялся изменить его состав через процедуру отзыва депутатов, представляя это как подлинное проявление демократии. Однако такой маневр требовал времени, а Собрание могло за это время принять нежелательные решения.
12 декабря Ленин окончательно определился. В «Правде» вышли его «Тезисы об Учредительном собрании». Они были одновременно политическим приговором и идеологическим обоснованием репрессии. Ленин утверждал, что условия, в которых проводились выборы, устарели: страна изменилась, социалисты разделились, а классовая борьба обострилась. Сам факт выборов, прошедших всего за две недели до написания статьи, был проигнорирован. Ленин просто объявил, что результаты больше не отражают волю народа. Учредительное собрание он обвинил в пособничестве «контрреволюции», а всякое уважение к его мандату — в государственной измене. Логика была проста: если избранные представители не подчиняются Совнаркому, значит, они подлежат уничтожению.
На Собрание были поставлены ультимативные условия: депутаты должны были признать диктатуру большевиков и согласиться на произвольную ротацию состава. В противном случае, предупреждал Ленин, конфликт будет решаться «революционным путем». Одновременно Совнарком назначил Третий съезд Советов на 8 января — он должен был стать новой витриной «народной воли», уже полностью подконтрольной большевикам.
Официальная позиция закрепилась 3 января: ЦИК большевистским большинством провозгласил лозунг «Вся власть Учредительному собранию» маской контрреволюции. Публика уже знала, что большевики готовят силовой разгон. В ответ оппозиция активизировалась. Союз защиты Учредительного собрания начал мобилизацию: агитация в казармах и на заводах, петиции в защиту собрания, массовая печатная пропаганда. Основной посыл был прост: Учредительное собрание — единственный легитимный орган власти, способный дать России демократическую конституцию.
Но в этот момент сказался главный просчет социалистической оппозиции. Они не решались выступать против большевиков с оружием, опасаясь раскола в левом лагере. Им казалось, что диктатура Совнаркома — лишь временное отклонение, вызванное хаосом революции, и что большевики в итоге согласятся на коалицию с другими социалистическими партиями. Отсюда — стратегическая парализация: нарастающее недовольство, но без готовности к решительным действиям.
Даже когда возник план организовать вооружённую демонстрацию 5 января, инициаторы, такие как эсер Фёдор Онипко, натолкнулись на отказ ЦК партии. Не желая проливать кровь, эсеры запретили и покушение на Ленина, и уличную вооружённую акцию. Солдаты, готовые поддержать сопротивление, отказались участвовать в демонстрации без оружия. Они прекрасно понимали, что большевики стрелять не постесняются, и не желали быть мишенями.
В отличие от своих противников, Ленин действовал без колебаний. Он понимал, что попытка сохранить в стране хотя бы один независимый орган власти — это угроза его диктатуре. Поэтому разгон Собрания готовился, как военная операция. В казармы были направлены агитаторы, распространявшие миф, что Собрание — орудие буржуазии. Но убедить гарнизоны открыто выступить против Собрания большевики не смогли. Они не осудили его, а лишь заявили, что поддержат только в случае сотрудничества с Советами.
Настоящая ставка делалась на проверенные штыки — матросов, красногвардейцев и, особенно, латышских стрелков. Последние, по словам Ленина, были «нужны для решимости», потому что «мужик может колебаться». Именно с этого момента началось их постоянное участие в подавлении внутренней оппозиции в России.
Вечером 4 января в городе было объявлено военное положение. Все митинги были запрещены, у Таврического дворца установлены пулемёты. Ленин поручил формировать Чрезвычайную военную комиссию. Одновременно на заводах и фабриках большевики встречали резкое недовольство: даже те рабочие, кто голосовал за них, не могли понять, почему партия революции стремится разогнать демократически избранный парламент.
Ближе к 5 января большевистская пресса резко усилила давление. Угрожали «гиенами капитала», обвиняли Керенского и Савинкова в попытке контрреволюционного переворота, а сам день называли «решающим боем с врагами народа». Страна готовилась к столкновению, в котором демократия могла рассчитывать только на собственную наивность и большевистскую милость, которой не было.
***
5 января 1918 года, в день, когда должно было открыться первое и единственное заседание Учредительного собрания, Петроград напоминал осаждённую крепость. Окрестности Таврического дворца были наполнены войсками, орудиями, пулемётами, боевыми кухнями и нервной, вооружённой до зубов охраной. Вооружённые матросы и латышские стрелки прочёсывали улицы, проверяли документы и досматривали каждого, кто пытался пройти. Всё было готово не к парламентскому заседанию, а к отражению или нанесению удара. Ленин, находившийся в ложе над залом, не скрывал тревоги: он ждал вестей с улиц, где, несмотря на запрет, разворачивались демонстрации в поддержку Учредительного собрания.
Демонстрация была подготовлена Союзом защиты Учредительного собрания: шествие должно было мирно пройти по городу с лозунгом «Вся власть Учредительному собранию». Однако сила массового выступления была подорвана отсутствием поддержки со стороны армии и рабочих. На улицы вышли преимущественно студенты, служащие и представители интеллигенции. И хотя общее число участников достигло десятков тысяч, их быстро рассеяли пулемётным огнём. На Литейном проспекте, у Кирочной и Шпалерной улиц большевистские войска открыли стрельбу по невооружённой толпе. Демонстрация была разогнана, лозунги сорваны и сожжены, а её участники — преследуемы.
Это была первая с 1905 года резня мирных демонстрантов в столице. Момент был предельно символическим: как и двенадцать лет назад, погибших похоронили на Преображенском кладбище 9 января, в день Кровавого воскресенья. На венках было написано: «Жертвам самодержцев из Смольного». В своих статьях Максим Горький провёл прямую параллель между новой и старой тиранией.
Когда стало ясно, что улицы под контролем, и демонстранты не окажут серьёзного сопротивления, Ленин дал команду открыть заседание. В зале присутствовали 463 депутата. Большинство — эсеры, 136 — большевики, 40 — левые эсеры. Заседание началось под свист, выкрики и ругань большевиков и охраны, переполнявших балконы и коридоры. Атмосфера была напряжённой, почти военной. Среди охраны многие были пьяны, вооружены, некоторые направляли винтовки на ораторов.
С самого начала большевики попытались навязать повестку: они предложили Собранию принять «Декларацию прав трудящихся и эксплуатируемых масс». Этот документ, заимствовавший форму у французской революции, был по сути манифестом большевистской диктатуры. В нём признавались декреты Совнаркома о земле, рабочем контроле и национализации банков. Главное же требование состояло в том, чтобы Учредительное собрание отказалось от своей законодательной роли и передало её Советам, то есть — большевикам.
Эта декларация была отвергнута большинством голосов: 237 против 136. После этого большевики покинули заседание, заявив, что собрание находится в руках «контрреволюции». Левые эсеры остались, но вскоре ушли и они. Ленин, который весь вечер следил за происходящим с ложи, не выступил ни с одной речью: он не желал признавать легитимность собрания. ЦК большевиков в этот момент уже собрался в другом зале и проголосовал за окончательный роспуск Учредительного собрания.
Около четырёх утра, когда оставшиеся депутаты продолжали работу, к трибуне вышел матрос Анатолий Железняков. Он объявил, что караул устал и требует покинуть здание. Чернов, председатель Собрания, отказался прекратить заседание, но сил у него уже не было: зал заполнили красногвардейцы, дебаты были окончательно заглушены шумом, свистом и угрозами. Формально заседание было перенесено на вечер следующего дня, но утром 6 января Свердлов и ЦИК опубликовали указ о роспуске Учредительного собрания. Оно было уничтожено без формального разгона — его просто больше не пустили в Таврический дворец.
Большевистская пресса сопровождала событие шквалом агитации. В «Правде» звучали новые обвинения: противники были объявлены «холопами американского доллара» и «убийцами из-за угла». Это был первый раз, когда большевики официально связали своих политических противников с иностранным капиталом, создавая образ «врага народа» в новом, внешне-политическом измерении.
8 января Ленин и его сторонники собрали альтернативу — Третий Всероссийский съезд Советов. В нём 94 % мандатов принадлежали большевикам и левым эсерам. Этот съезд узаконил уже совершённый переворот: он объявил Россию Федерацией Советских Республик, утвердил «Декларацию прав» и придал Совнаркому статус постоянного правительства. Одновременно было утверждено обязательство всеобщей трудовой повинности — впервые на законодательном уровне закрепив неотъемлемый элемент социалистической диктатуры.
Учредительное собрание было устранено не просто как политический орган, а как сама идея представительной демократии. Разгон произошёл в атмосфере фарса, где бессилие гражданского общества встретилось с безоглядной решимостью вооружённой партии. Ленин доказал, что революционная целесообразность для него важнее любого электорального результата. Так была окончательно похоронена республика, рождённая Февральской революцией, и на её месте оформился новый, советский порядок, сочетающий авторитаризм с идеологической декларативностью.
***
Разгон Учредительного собрания 5 января 1918 года оказался поворотным моментом русской революции. Он выявил не только истинные намерения большевиков, но и предел готовности оппозиции к сопротивлению. В отличие от Франции 1789 года, Россия не ответила на этот акт государственного насилия восстанием. Апатия, охватившая общество после года анархии и неопределенности, стала тем фоном, на котором большевики обрели свое подлинное господство. Именно январь, а не октябрь 1917 года, стал началом их диктатуры, поскольку с этого момента исчезли и иллюзии, и надежды на возможный компромисс или демократическое развитие событий. Народ принял новую власть не потому, что разделял её идеалы, а потому, что жаждал элементарного порядка. Даже те, кто презирал большевиков, особенно представители старых сословий, втайне надеялись, что они «разгонят всю эту публику» — от интеллигенции до уличной толпы.
Молчаливое принятие насилия стало легитимацией силы как формы правления. Разочарование, страдание и отчуждение не породили бунт, а лишь закрепили власть тех, кто взял «палку». И в этом отказе от сопротивления ключевую роль сыграла интеллигенция. Она, вырастив рабочий протест, воспитав крестьянскую сознательность, отказалась довести свою работу до конца. Её принципы оказались неподъемны для практики. Рабочие ждали от неё воли, организации и защиты, но получили советы воздержаться от насилия. Предав Учредительное собрание, интеллигенция предала и саму идею демократической революции, оставив её на произвол судьбы. Троцкий неслучайно насмехался над эсеровскими депутатами, пришедшими в Таврический со свечами и бутербродами, но без оружия: они не хотели войны, а потому проиграли.
Крестьяне вообще остались в стороне. Для них выборы были формальностью, исполненной по велению агитаторов. Что происходило в столице, волость не касалось. У рабочих же — особенно в Петрограде — ожидания были выше. Они голосовали за большевиков, веря, что после выборов Учредительное собрание создаст справедливую власть. Их подписи под петициями, их участие в митингах и резолюциях говорили о разочаровании. Но когда стало ясно, что большевики готовы стрелять, сопротивление быстро сошло на нет. Наиболее сознательные группы попытались организовать независимые представительства — сначала в форме собраний уполномоченных, затем в виде альтернативных Советов. Но без поддержки политических сил, которые продолжали опасаться гражданской войны, это движение угасло.
Большевики поняли главное: решающее большинство их противников не хочет и не готово к насилию. Власть может оставаться в их руках до тех пор, пока они будут готовы стрелять первыми. Этот урок был усвоен быстро и окончательно. Страх стал главным механизмом управления, а подавление — методом убеждения. После 5 января сила перестала быть инструментом последней инстанции — она стала первой.
