В это же время большевики стремились избавиться от подотчетности Центральному исполнительному комитету (ЦИК), органу, формально контролировавшему правительство. На Втором съезде Советов Ленин добился резолюции, предоставлявшей ЦИКу право смещать министров и контролировать Совет народных комиссаров. Но уже через десять дней он начал отступать от этого принципа. ЦИК попытался расширить состав правительства, включив туда представителей других социалистических партий. Профсоюз железнодорожников — Викжель — выдвинул ультиматум: без создания коалиционного социалистического правительства он организует забастовку. Это было особенно опасно: железнодорожники уже однажды, в 1905 году, сыграли ключевую роль в падении режима, и теперь могли парализовать транспортную сеть.
Под военной угрозой (наступление Керенского и Краснова) Центральный Комитет партии, без Ленина и Троцкого, пошёл на уступки. Было решено начать переговоры о коалиционном правительстве. Каменев и Сокольников приняли участие в совещании с представителями других партий, где согласились на участие эсеров и меньшевиков в Совнаркоме при условии признания ими итогов Октября. Однако уже на следующий день Викжель и партии выдвинули новое требование: отстранить большевиков от власти. Каменев в панике предложил, чтобы Ленин ушёл с поста главы правительства в пользу эсера Чернова, а большевики остались на второстепенных постах.
Ситуацию спасла военная победа: войска Краснова были остановлены. Как только угроза миновала, Ленин и Троцкий вернулись в политическую игру. Ленин пришёл в ярость: он потребовал немедленно прекратить политику «уступок» и продолжить переговоры лишь ради прикрытия военных действий. Большинство ЦК по-прежнему сомневалось. Ленин оказался в меньшинстве, его поддержали только трое. Это было унижение: партия колебалась, готовая пожертвовать диктатурой ради иллюзии широкой поддержки.
Именно тогда Троцкий выступил с решающим предложением: прекратить переговоры со всеми, кроме левых эсеров, единственной партией, разделявшей принципы Октября. Это позволило сохранить видимость компромисса и одновременно устранить реальную угрозу. Большевики остались у власти. Троцкий, как и Ленин, знал — масса подчиняется только силе. И пока эта сила была в их руках, можно было сидеть «на штыках», не заботясь о законности. Россия, писал он, ищет власть, которой можно подчиниться. И большевики были готовы ею стать.
***
Решив раз и навсегда покончить с сопротивлением внутри собственной партии, Ленин пошёл в наступление: он потребовал, чтобы Центральный Комитет осудил так называемую «оппозицию». Это выглядело странно, ведь именно Ленин оказался в меньшинстве. Тем не менее, резолюция была принята: десять голосов против пяти. Те, кто голосовал «против», — Каменев, Рыков, Зиновьев, Милютин и Ногин — подали в отставку. В открытом письме, опубликованном в «Известиях» 4 ноября, они заявили, что не желают нести ответственность за политику, которую они считают гибельной: за отказ от коалиционного правительства и за узурпацию власти одной партией. Они предупредили, что путь к однопартийному правлению может привести только к политическому террору и краху революции. Отставки прокатились по всему аппарату: ушли народные комиссары, низшие чиновники, даже некоторые функционеры Совнаркома. Все они подчеркивали: диктатура большевиков означает конец советской демократии.
Ленин не встревожился. Он знал, что выбора у оппозиции нет. Другие партии отвернулись от них, либералы посадили бы их в тюрьму, а правые — попросту повесили. Для выживания, физического и политического, у них оставался только Ленин. Как он и предполагал, «заблудшие овцы» вернулись.
Большевики не собирались делить власть. Они готовы были включать в правительство лишь тех, кто соглашался стать формальным прикрытием. Исключение было сделано на короткий срок — с декабря 1917 по март 1918 года, когда в Совнарком вошли левые эсеры. Но даже тогда власть оставалась в руках большевиков: они использовали Советы как ширму.
Формально Советы, а через них и Центральный Исполнительный Комитет (ЦИК), должны были контролировать правительство. ЦИК, избранный на Втором съезде Советов, позиционировался как парламент новой власти. Он создавал комиссии, планировал процедуры — вплоть до сложной системы пленумов и комитетов. Но все это казалось Ленину абсурдным: для него «советская демократия» не нуждалась в институтах контроля. Он игнорировал ЦИК с самого начала, не запрашивая разрешения ни на декреты, ни на назначения. Даже смена председателя ЦИКа — отставка Каменева и назначение Свердлова — прошла по личному решению Ленина. Он просто поручил Свердлову «просчитать голоса» и обеспечить нужный результат голосования.
То же произошло с заменой народных комиссаров после волны отставок: Ленин согласовывал кандидатуры с ближайшими соратниками, но не с ЦИКом. Он знал, что до поры до времени ему придется считаться с тем, что у ЦИКа сохранялось право утверждать или отклонять декреты. Однако и эту помеху он вскоре устранил.
На практике работа правительства в первые недели была неорганизованной до хаоса. Декреты мог принимать кто угодно — даже не входя в состав Совнаркома. Особенно громким оказался скандал вокруг декрета о печати, подписанного Лениным в день переворота. Он предусматривал закрытие всей «контрреволюционной» прессы, хотя критерии «контрреволюционности» не были определены. Эта мера — уничтожение независимой печати — вызывала ярость даже среди союзников. Левые эсеры и либералы возмущались, писатели и интеллигенция выступили с резким протестом. В Москве Военно-революционный комитет под давлением общественного мнения даже временно отменил действие декрета. Юрий Ларин, меньшевик, ставший советником Ленина, предложил ЦИКу отменить декрет, но не добился успеха. Тем не менее до лета 1918 года пресса ещё сохраняла определённую свободу — до тех пор, пока большевики не закрыли все независимые издания.
Чтобы избежать дальнейших конфликтов с ЦИКом, большевики пошли на юридическую хитрость: Ларин, без ведома Ленина, подготовил и издал декрет «О порядке утверждения и опубликования законов», который закреплял за Совнаркомом право немедленного введения в действие всех своих решений. ЦИК сохранял только право отменить их — задним числом. Это была прямая калька со статьи 87 царских Основных законов, дававшей правительству аналогичные полномочия в обход Думы. Новый советский режим пошёл по стопам самодержавия — только на этот раз без династии, но с партией.
ЦИК возмутился. На заседании 4 ноября Ленин и Троцкий были приглашены для объяснений, как министры, вызываемые на отчёт в дореволюционной Думе. Левые эсеры требовали прекратить произвольное издание декретов. Ленин вместо ответов обрушился с нападками: «советская власть не связана буржуазными формальностями», «парламентская обструкция — пережиток». Аргументы Троцкого были столь же произвольны: раз Советы представляют один класс, между ними не может быть противоположностей, а значит, нет нужды в парламентских процедурах. Разногласия — это уже почти контрреволюция. Формы можно игнорировать — важен «живой процесс». Фраза, которую мог бы повторить Муссолини.
Противники возражали: отчётность не есть буржуазная выдумка. Даже если завод переходит в руки рабочих, это не отменяет бухгалтерии. Однако большевики взяли верх. Ларинское предложение отменить Декрет о печати не прошло: 34 против 24. А затем наступил критический момент — голосование по вопросу доверия Совнаркому. Левый эсер Спиро предложил вотум недоверия. Большевики внесли контррезолюцию, разработанную М.С.Урицким, в которой закреплялось право правительства издавать законы без одобрения ЦИКа, в рамках программы съезда.
Результаты голосования оказались шаткими: девять большевиков ушли в отставку и покинули заседание. Осталась ничья. Чтобы избежать поражения, Ленин и Троцкий... проголосовали сами. Министры, голосующие за собственную легитимность. Это было вопиющее нарушение, но противники не ушли, не объявили демарш. В результате — 25 голосов за, 23 против. Большевики юридически закрепили за собой исключительное право издавать законы. Отныне декреты Совнаркома вступали в силу с момента публикации в «Газете временного рабочего и крестьянского правительства».
Это был поворотный момент. С этого дня Совнарком стал законодателем и исполнителем одновременно. ЦИК утратил даже иллюзию власти. До июля 1918 года он ещё оставался площадкой для критики, но с изгнанием всех небольшевистских депутатов он превратился в формальный придаток партии, штампующий её решения.
Эта бескровная узурпация напоминает провал Верховного Тайного Совета в 1730 году, когда попытка ограничить самодержавие натолкнулась на твёрдое «нет». Разница лишь в том, что теперь абсолютная власть закреплялась не за монархом, а за вождём партии. Ленин сконцентрировал в своих руках те же полномочия, что прежде принадлежали царю: его подпись превращала любой текст в закон. По словам Троцкого, Ленин управлял страной «как правительство» — не по процедуре, а по воле. Так, всего за две недели после Октября, Россия вновь оказалась в положении до 1905 года, когда вся власть исходила от одного центра — теперь уже не трона, а партийного штаба.
