Зиновьев выделяет три стадии эволюции социальных объектов –
- предобщество, состоящее из родственных групп (семьи, роды, племена и их союзы),
- общество – дифференцированное объединение биологически неродственных людей, исторически сложившееся в качестве единого целого (народ, характер которого включает комплекс свойств, распределённых в разных комбинациях и пропорциях между различными его представителями),
- формирующееся со 2-й пол. 20 в. сверхобщество, объединяющее этнически неоднородный человеческий материал – сверхнарод.
Согласно Зиновьев, эпоха, когда в человеческой истории доминировали народы, а развитие обществ происходило в рамках относительно автономных цивилизаций, приходит к концу.
Критикуя смешение экономики и материальной культуры в марксизме, идеологич. фикции «индустриального», «постиндустриального» и «информационного» общества в зап. социологии, Зиновьев считает, что типы человеческих объединений и уровни социальной эволюции определяются не достижениями в науке, технике, экономике, культуре и т. п., но типами и уровнями социальной организации этих объединений.
Три осн. аспекта человеческой жизнедеятельности – коммунальный, деловой и менталитетный – на стадии общества составляют содержание особых сфер: власти (государство и право), хозяйства (экономика) и идеологии (к последней неприменимы критерии истинности и ложности, она может оцениваться лишь по степени эффективности её воздействия на умонастроения и поведение людей).
Зиновьев констатирует двустороннюю зависимость человеческого материала (характера народа) и социальной организации (с этим связано его утверждение о коммунизме как социальной организации, адекватной тому человеческому материалу, который представлен характером рус. народа).
Переход к сверхобществу осуществлялся в рамках зап.-европ. цивилизации, уникальность которой состоит в её способности к смене собств. качественных состояний, и происходил в двух конкурирующих эволюц. линиях – коммунистической, опиравшейся на коммунальный аспект жизнедеятельности, и «западнистской» (США и страны Зап. Европы), в которой преим. развитие получил деловой аспект.
Совершающаяся после поражения СССР интеграция стран в единую глобальную «сверхцивилизацию» под эгидой Запада («западнизация») сопровождается уникальной войной нового типа – «войной за последующую эволюцию человечества», рассредоточенной в пространстве и времени («Запад», 1995; «Глобальный человейник», 1997). При этом стихийный эволюц. процесс уступает место «проектируемой и управляемой эволюции» («Великий эволюционный перелом», 1999).
Сверхвласть, надстраивающаяся в сверхобществе над традиц. сферами общества, не является ни выборной, ни юридически узаконенной и представляет собой иерархизированную сеть неформальных объединений (сверхгосударство), выполняющих «непосильные для государственности» функции стратегич. управления с помощью личных связей, лоббирования, манипулирования финансами, средствами массовой информации, партиями и т. п. Деньги используются не столько в качестве капитала, сколько в качестве средства власти над обществом, и этот денежный тоталитаризм определяет могущество транснациональных кампаний (сверхэкономика).
Этика Зиновьев, изложенная в поэмах «Мой дом – моя чужбина» (1982), «Евангелие для Ивана» (1984), в социологич. повестях «Иди на Голгофу» (1985), «Живи» (1988, Нац. пр. Италии, 1992) и в автобиографич. произв. «Русская судьба. Исповедь отщепенца» (1990, дополненное изд. – 2005), исходит из того, что в пространстве социальности, определяющейся законами «экзистенциального эгоизма», нет места для человеческой свободы и морали. К.-л. идеальное переустройство общества, предлагавшееся марксизмом и др. идеологиями и утопиями, в принципе невозможно. Формулируемое Зиновьев «учение о житии» есть учение о противостоянии личности жёстким законам социальности («я сам себе государство», «идеальное общество» нужно создать в себе самом), о сохранении ею человеческого достоинства в условиях коллективизма и «буйства коммунальности».
| Этнос Гумилева | Человейник Зиновьева |
|---|---|
«Отказавшись от исторически данной религии, я был вынужден встать на путь изобретения новой. Я совместил в себе веру и неверие, сделав из себя верующего безбожника».
всегда и сводилась вся «русская духовность» — к попытке голых ограбленных людей как-нибудь согреться друг о друга в страшной, непрекращающейся нужде, в которой веками держат русских.
последствия реализации любого идеала сводят на нет все достижения. Социальный мир неисправим: он всегда будет оставаться носителем (более того — квинтэссенцией) зла.
«Суть моей жизненной драмы, — писал он впоследствии, — состояла не в том, что я разочаровался в коммунистических идеалах. Сказать это — значит, сказать нечто совершенно бессмысленное и пустое. Суть моей жизненной драмы состояла в том, что я необычайно рано понял: следующее воплощение в жизнь самых лучших идеалов имеет неотвратимым следствием самую мрачную реальность. Дело не в том, что идеалы плохие или что воплощают их в жизнь плохо. Дело в том, что есть какие-то объективные социальные законы, порождающие не предусмотренные в идеалах явления, которые становятся главной реальностью и которые вызывали мой протест».
К собственному своему содержанию советский марксизм старался без надобности не обращаться, чтобы не провоцировать возникновение новых ересей.
Он считал физический мир и социум двумя тупыми и слепыми машинами, управляемыми простыми и жестокими законами. Отдельный человек — это точка, в которой мерцает что-то вроде «духа»: он может — в известных пределах — менять законы природы и бунтовать против законов социума. Разумеется, и то и другое возможно делать, только используя всё те же законы. «Когда люди хотят плюнуть на законы тяготения, они строят самолеты» — эта фраза Зиновьева точно описывает его позицию по обоим вопросам.
Он сам назвал это «искусство жить» «зиновьйогой», кое-что конкретное описал в книгах «Евангелие для Ивана» и «Жёлтый дом». Состояло оно в систематическом саботаже социальности при одновременном сознательном использовании её же законов в целях выживания и кое-какого обустройства. ... Что касается отношения к социальности, то Г. П. избрал тактику, прямо противоположную зиновьевской: не уход от социума, а конструирование вокруг себя иного социума, «своей банды», говорящей на своём птичьем языке и живущей по своим правилам.
Для Щедровицкого сознание отдельного человека было не точкой свободы, а областью проектирования, строительства, при упрощении позиции — манипулирования. Механизмы индивидуального мышления, по Щедровицкому, являются чем-то простраиваемым, причём в ходе коллективной, по сути, практики.
Сам Щедровицкий описывал консенсус по последнему вопросу так: «Мы оба считали, что социализм, сложившийся в России, носит, по сути дела, национально-русский характер, как ничто более соответствует культурным традициям и духу русского народа и, короче говоря, есть то самое, что ему нужно при его уровне самоорганизации, уровне культурного развития и т. д. И мы оба знали, что миллионы людей находятся в условиях подневольного труда или просто в концлагерях. И все это очень органично замыкалось общим пониманием принципа диктатуры, ее социально-организационных структур».
Спустя годы Зиновьев заметит по этому поводу: «улучшение жилищных условий сыграло огромную роль в нарастании оппозиционных и бунтарских настроений в стране».
«С моральной точки зрения советская интеллигенция есть наиболее циничная и подлая часть населения. Она лучше образована. Ее менталитет исключительно гибок, изворотлив, приспособителен. Она умеет скрывать свою натуру, представлять свое поведение в наилучшем свете и находить оправдания. Власти хоть в какой-то мере вынуждены думать об интересах страны. Интеллигенция думает только о себе». И закончил: «Она не есть жертва режима. Она носитель режима».
То есть это была литература обличительная и разоблачительная — либо впрямую, с конкретными именами и обвинениями в лицо, либо «с эзопчиком», через «сатиру». Обвинения бросались либо отдельным людям (скажем, Ленину или Сталину), либо каким-нибудь коллективными сущностям (например, «Партии» или «бюрократии»). В пределе они адресовались двум метасуществам — Власти и Народу. Власть обличалась (опять же, если доводить дело до предельного поинта) за её активность, народ — за его пассивность (впрочем, активности народа — особенно русского — принято было тоже заранее бояться, потому как ничего хорошего антисоветчики от него не ждали). Отношения власти и народа описывались в категориях «строя» (в данном случае «советского»), который и был основной мишенью критиков. Ибо, с их точки зрения, единственным источником всего хорошего и всего плохого в стране была именно власть и её конкретные действия.
Зиновьев называл это «социологическим романом» — когда объектом литературного интереса становятся не герои и не их частные отношения, а то общее, которое через них просвечивает. ... сли с чем-то его сравнивать, то он был близок — как по стилю, так и по предмету основного интереса — к популярным в среде советских инженеров Паркинсону и Мерфи, то есть к жанру «иронических социологических трактатов».
Объектом зиновьевского интереса был не «советский строй», а советский образ жизни. Его Зиновьев считал первичным, а «власть» и её трепыхания рассматривал, выражаясь по-марксистски, как «надстроечное явление». Не то, чтобы оно было совсем незначимо, напротив — но огромная роль властных институтов в «совке», как и сами эти институты, были порождением советского образа жизни, а не наоборот.
То же самое касается и «народа», в котором многие искали исток и причину советских ужасов. О нет, это было бы слишком хорошо… советская мерзотина, напротив, имеет прямое отношение ко всем людям вообще.
Зиновьев отказался рассматривать советские порядки как нечто сконструированное «сверху» или рождённое «от особенностей нации». Он считал их в высшей степени естественными, природными, соответствующими самой природе человека. Советская власть, с его точки зрения, не исказила эту природу, а, напротив, убрала или сильно ослабила некоторые искажающие её факторы. «Гомо советикус» (сам Зиновьев сокращал это наукообразное выражение до смачного «гомосос») — это и есть человек как таковой. Советская власть лишь дала ему шанс проявиться во всей своей красе.
Пост VK
Александр Зиновьев известен своей оригинальной концепцией социологии. Правда, социологи уверяют, что в их мире нет социолога Зиновьева. Концепция путана и нигде ясно не выражена самим Зиновьевым. Хотя он и знаменитый на весь мир логик, чаще всего, читая его, теряешь нить его рассуждений, все как-то скачкообразно и непоследовательно. Возможно, у него другая логика, логика высших сфер... Для меня в постижении мира его логики важны следующие отправные пункты:
- отдельный индивид и рождения нацелен на самосохранение и выживание, это стремление - фундамент всего последующего;
- любой живой вид выживает прежде всего в природной среде, где действуют слепые и непреклонные законы; живое возникает как сперматозоид, выживающий из миллиона себе подобных: умри они, выживи я; больше безопасности для себя, больше опасности для других видов. Это законы живого среди природы.
- многие виды образуют в целях выживания коллективы особей; любой социум создается как средство выживания отдельных его членов; Зиновьев называет стремление к стадности коммунальностью
- при создании общества возникает диалектическое единство законов успешности социума и законов поведения отдельного человека в обществе.
- хотя человек и заинтересован в обществе, он относится к нему как к другому существу, чужому; также как при заинтересованности в природе, она в целом враждебна, дары природы надо вырывать из нее;
- человек с удивлением обнаруживает, что в столь нужном ему обществе нужно также выживать, как и в природе, что создание общества не означает покоя и воли;
- стратегия и тактика выживания человека в обществе калька с выживания в природе; Зиновьев называет эти правила законами коммунальности или законами экзистенциально эгоизма:
- меньше дать и больше взять; меньше риска и больше выгоды; меньше ответственности и больше почета; меньше зависимости от других; больше зависимости других от тебя;
- социум состоит из человека и Других; но каждый из Других в отношение человека имеет такую же стратегию, руководствуется такими же правилами, причем сила этого давления Всех на Одного помножена на количество Других и силу их необходимости для человека;
- социум в лице других людей обращает эти же законы на отдельного человека: больше дай, меньше возьми; жертвуй собой, меньше требуй от других; побольше ориентируйся на коллектив, меньше независимости;
- общество создает для человека мораль, религию, право, искусство с целью заставить его меyьше думать о себе, больше о других; так возникает цивилизация - ярмо на коммунальности.
Александр Зиновьев: "В законах коммунальности ничего бесчеловечного нет. Они ничуть не бесчеловечнее, чем законы содружества, взаимопомощи, уважения. Последние вполне уживаются с первыми и вполне объяснимы как нечто производное от них. А человечный или бесчеловечный тип общества сложится в той или иной стране, зависит не от самих этих законов как таковых, а от способности населения развить институты, противостоящие этим законам и ограничивающие их."
Концепция социума
Пирамида Маслоу: Все человеческие желания и нужды справедливы и обоснованы. Плохими могут быть лишь средства их достижения.
Власть, доминирование
Основными потребностями человека как социального существа он видит потребность в обществе себе подобных — и одновременно желание от этого общества избавиться. Человек является не только социальным, но и антисоциальным существом. Ненависть и отвращение к себе подобным ему свойственны в той же самой мере, что и потребность в них. Это типично диалектическое противоречие. Снимается оно в понятии доминирования.
Это разрешение противоречия — человек оказывается одновременно и в центре общества, и вне его, выше его — доставляет доминатору наслаждение, а доминируемые страдают. Страдающим требуется адекватное утешение — в виде возможности доминировать над кем-нибудь ещё.
Так устроены многие нечеловеческие сообщества. Иерархия, доминирование, альфа-самец на верхушке и забитая «омега» — это всё «явления известные». Человек интересен только тем, что у него есть разум, а, значит, он может придумать много новых путей для достижения всё той же вечной, прадревней цели — унижать. Именно способность человека так страдать от унижения — и так наслаждаться чужим унижением — делает его уникальным существом, в котором социальность достигла своего наивысшего развития.
Социум, таким образом, представляет собой машину по *максимизации доминирования*. Оно всегда стремится устроиться так, чтобы как можно большее количество особей могло удовлетворить свою страсть к унижению других. Все общественные институты, включая такие «с виду рациональные и полезные», как экономика, свободный рынок, или, скажем, государство и бюрократия, прежде всего служат этой цели.
