1
Человек ощущает себя свободным двумя способами. В первом случае он заявляет: «Я свободен», имея в виду, что никто извне не диктует ему, как поступать. Ни государство, ни общество, ни начальник, ни родитель не определяют его действия. Он делает то, что делает, потому что сам этого хочет. В этом понимании свобода — это прежде всего отсутствие внешнего принуждения. Что именно он выбирает — быть вежливым или наглым, честным или коварным — не имеет значения. Главное — он делает это по своей воле, а не по указке. Он поступает так, как ему нравится, и в этом видит проявление своей свободы.
Закон такой свободы — «Я так хочу».
С издёвкой спрашивают такого человека: а насколько эта воля действительно своя? Ему говорят: «Ты действуешь не по указанию других людей, но по указке своей природы. Тебя направляют твои рефлексы, комплексы, психика, воспитание, тело. Все твои “хочу” — это работа мозга, подсознания, физиологии. Даже если ты сам выбираешь путь, это не ты выбираешь, а то, что внутри тебя сложилось в прошлом». Человек — компьютер, робот. Он действует так, как в нём уже когда-то заложили воспитание, привычки, характер, прошлые переживания. Получается, что он не творит свою жизнь заново, а просто разыгрывает сценарий, написанный в нём задолго до сегодняшнего дня. Его желания — не его, а голос тела, случайная комбинация нейронов, гормонов, воспоминаний. И тогда ощущение свободы превращается в иллюзию. Не он управляет собой, а внутренний механизм, которому он лишь подчиняется.
Это открытие пугает. Неужели душа — если она есть — навсегда заключена в темницу тела? Неужели жертвенность во имя веры и любви — всего лишь формулы биохимии? Где же тогда место для подлинной свободы, для высшего духа, который не склоняется ни перед нуждой, ни перед страхом, ни перед биологией?
На этот вызов человек отвечает решительно. Он говорит: «Нет. Я свободен». Он отстаивает в себе не просто волю, а нечто большее — способность быть верным тому, что считает правильным. Даже если это идёт вразрез с желаниями или инстинктами.
Так рождается другой идеал свободы. Не свобода делать что угодно, а свобода быть самим собой в самом глубоком смысле — следовать не желаниям, а внутреннему нравственному компасу. Кант: писал мудрёно свобода как автономия разума, как способность подчиняться не приказу извне и не импульсу изнутри, а закону, который человек даёт себе сам, осознанно и ответственно. В этом понимании свобода не означает отсутствие ограничений. Она означает выбор — выбор быть верным тому, что считаешь своей внутренней истиной. А в жизни все просто: это верность семье, товарищам, королю, отечеству.
Закон такой свободы — «Я должен».
Ни того, что «хочет», ни тех, кому «должны», мы не выбираем. Обиженный человек ищет высшей свободы и окончательно теряет почву под ногами.
2
Свобода: отрицание, утверждение, понимание, выбор, границы
Понятие свободы занимает особое место в культуре и общественной мысли, поскольку затрагивает фундаментальные представления о человеке, обществе и власти. Оно охватывает не только философские размышления, но и реальные политические, юридические и моральные дилеммы. Свобода не может быть сведена к одному универсальному определению: она многослойна и многогранна, и в каждой эпохе, в каждой интеллектуальной традиции она приобретает новые оттенки смысла. Тем не менее, все ключевые подходы к свободе в истории мысли можно условно объединить в четыре взаимосвязанных измерения: свобода как отсутствие внешних ограничений, как самоопределение, как осознанная необходимость и как внутренняя способность к выбору.
Идея свободы как отсутствия внешнего принуждения, пожалуй, наиболее интуитивно понятна. Этот подход получил развитие в трудах Джона Локка и Томаса Гоббса, а в XX веке — в эссе Исайи Берлина, который противопоставил «негативную» и «позитивную» свободу. Негативная свобода — это пространство, свободное от вмешательства других: свобода слова, свобода передвижения, свобода от насилия. Человек свободен, если никто не мешает ему действовать по собственной воле. В либеральной традиции именно такой подход стал краеугольным камнем правовых систем: права человека определяются как гарантии от вмешательства. Однако сама по себе свобода «от» не решает вопроса, зачем человек действует и способен ли он выбирать, а не только избегать.
Отсюда вытекает идея позитивной свободы — свободы «для» чего-то. Иммануил Кант считал, что свобода не в произвольном действии, а в способности подчиняться разуму и моральному закону, установленному самим собой. В духе Руссо свобода проявляется в осознанном участии в формировании общественного закона — не в подчинении извне, а в самоуправлении. Гегель подчеркивал, что подлинная свобода возможна только через развитие духа и осознание своей роли в историческом процессе. В этом смысле свобода — это не естественное состояние, а цель, к которой человек должен прийти, развивая в себе способность к автономии и ответственности. Этот подход делает акцент на внутренней зрелости человека, а не просто на отсутствии внешнего давления.
Однако между этими двумя подходами существует напряжение: где граница между свободой и необходимостью? Ответ на этот вопрос предложил диалектический подход, согласно которому свобода — это не устранение необходимости, а ее осознание. Как писал Спиноза, «человек свободен постольку, поскольку он действует из необходимости своей природы». Энгельс развил эту мысль в контексте марксистской философии, утверждая, что свобода есть познанная необходимость. Когда человек понимает законы природы и общества, он перестает быть их жертвой и может использовать их для достижения своих целей. Это видение особенно важно в эпохи социальных потрясений и научных революций, когда освобождение происходит не через отказ от внешних структур, а через их понимание и трансформацию.
Особый аспект свободы связан с вопросом свободы воли — центральной темой этики и метафизики. Если наши действия полностью предопределены — биологией, воспитанием, обстоятельствами — можно ли говорить о свободе? Или же человек в каждом поступке способен быть источником нового, не обусловленного решения? Этот вопрос волнует не только философов, но и нейробиологов, юристов, теологов. В обществе, где принимаются решения о преступлениях, ответственности и наказаниях, признание свободы воли является основополагающим. Отрицание ее, в свою очередь, ведет к пересмотру самой идеи ответственности.
Свобода в современных обществах проявляется через юридические и социальные институты: это не только философская идея, но и практическая реальность. Политическая свобода выражается в праве участвовать в управлении государством, экономическая — в праве на труд и предпринимательство, социальная — в возможности выражать свою идентичность и культуру. Однако все эти формы свободы существуют в рамках ограничений, установленных для защиты самих основ общежития. Свобода одного человека заканчивается там, где начинается свобода другого. Именно это осознание делает свободу зрелой: она требует ответственности, самоконтроля и уважения к другим.
Свобода — это не просто отсутствие оков, но и способность действовать осмысленно, в соответствии со своими ценностями и пониманием мира. Она невозможна без внутреннего усилия, без стремления к осознанию себя и своего места в обществе. Истинная свобода — это выбор, сделанный в свете разума, а не в тени страха или случайности. И именно в этом смысле она остается одной из самых трудных, но и самых возвышенных целей человеческого существования.
3
Начав с идеи нейробиолога Дика Сваба о том, что человек — это его мозг, и всё человеческое сводится к биохимическим реакциям, автор сначала принимает эту точку зрения как убедительную и научно обоснованную. Мозг действительно формирует поведение, привычки, восприятие любви и даже личность. Всё в человеке — от детства до старости — будто бы определяется нейрофизиологией. Даже чувства, по Свабу, — не более чем цепочки медиаторов, служащие эволюционным задачам.
Однако постепенно возникает внутреннее несогласие. Не отрицая значения мозга, автор чувствует: в человеке есть нечто, что не укладывается в схему нейронов. Отсюда возникает важный вопрос — если мы лишь мозг, то куда деваются свобода, смысл, личность? Почему одни жертвуют собой, а другие поддаются инстинктам? Разве всё это можно объяснить только химией?
Размышления переходят в философскую плоскость. Неужели любовь, боль, вдохновение — лишь побочные продукты биологии? Сваб уверен — да. Но тогда что остаётся от человека? Неужели мы — просто автоматы? Автор не спорит напрямую, а показывает ограниченность такого подхода. Человек — это не только реакции, а ещё и поиск, переживание, стремление к смыслу — то, что не измеришь.
Чтобы нащупать это «большее», автор предлагает мысленный эксперимент: перед нами — фрагмент изображения. Мы пытаемся представить целое. Это требует не механической памяти, а воображения. И именно оно становится ключом. Воображение позволяет нам выходить за пределы опыта, видеть то, чего не знаем, догадываться о скрытом, творчески собирать образы из обрывков.
Даже если мы видели картину раньше, точность восстановления зависит не от памяти, а от способности представить. Это ведёт к главному: если мозг только воспроизводит, откуда тогда берётся то, чего он не знал? Как возникает новое? Ответ — в воображении. Оно не мистично, не сверхъестественно, но именно оно делает нас больше, чем наш мозг, позволяя выйти за границы и построить возможное.
4
Воображение и свобода: философское размышление и когнитивная критика
В анализируемом тексте воображение определяется как способность мыслить то, чего ещё нет, но что может быть. Это определение уместно в рамках философского или феноменологического подхода, однако с позиций когнитивной психологии оно представляется односторонним. Современные исследования подчеркивают, что воображение тесно связано с переработкой прошлого опыта: оно не изолировано от памяти, а скорее выступает как процесс реконструкции, преобразования и комбинации уже известных элементов. Даже самые «новаторские» образы, рождающиеся в сознании, часто имеют скрытую опору на то, что было воспринято или пережито ранее.
Проблема свободы в тексте поставлена как ключевая, но остаётся недоразвитой. Не уточнено, о каком типе свободы идет речь — свободе воли, социальной или внутренней свободе мышления. Между тем, в зависимости от выбранной парадигмы, сама связь с воображением будет трактоваться по-разному. К примеру, в экзистенциальной философии (Сартр) свобода определяется именно через способность сознания выходить за пределы заданной ситуации, «отрицать» данное. В этом контексте воображение действительно выступает как механизм свободы, позволяющий представить альтернативу. Однако в правовом или социальном дискурсе свобода требует более формализованных критериев, в том числе внешних — прав, гарантий, норм.
Заявление о том, что «воображение становится ключом к пониманию свободы», является центральным тезисом текста, но требует аргументации. Если предположить, что свобода заключается в способности представлять варианты действия и выбирать между ними, то воображение — действительно необходимое условие свободного выбора. Оно позволяет выйти за пределы непосредственного, заданного, и потому открывает поле для действия. Но эта связь в тексте обозначена декларативно, без достаточной логической развертки и без привлечения когнитивной аргументации.
Интересен и тезис о том, что работа воображения противопоставлена «механическому воспроизведению». Это справедливо в отношении так называемого творческого воображения, однако стоит учесть, что существует и репродуктивное воображение, направленное на воссоздание уже известных образов. Даже в этих случаях, впрочем, элемент интерпретации и преобразования сохраняется — память не является «записью», она всегда активна и вариативна. Это подтверждается как феноменологическими наблюдениями, так и данными нейронауки.
Завершающий вопрос текста — «откуда в нас способность представлять то, чего мы не знаем?» — представляет собой философскую кульминацию. Он поднимает спор между эмпиризмом и рационализмом. Текст склоняется к признанию априорных способностей разума (в духе Канта), подчеркивая, что человеческое мышление не исчерпывается накопленным опытом. Однако современная когнитивная наука предлагает промежуточные объяснения: новизна в мышлении может возникать за счёт комбинаторных механизмов, аналогий, абстракций и неожиданных ассоциаций. Более того, теория эмерджентности позволяет объяснять, как сложные идеи возникают из простых взаимодействий нейронов, не прибегая к мистификации.
Слабой стороной текста является отсутствие эмпирических данных и ссылок на современные исследования. Для усиления аргументации можно было бы обратиться к работам о творческом мышлении (например, Джей П. Гилфорд, Маргарет Боден), а также к нейрофизиологическим исследованиям (работы Вандера Волфа, Антонио Дамасио). Это позволило бы избежать впечатления оторванности от научной реальности и сделать текст более убедительным в научной дискуссии.
Таким образом, несмотря на философскую глубину, текст нуждается в более точной разработке понятий и опоре на современные научные данные. Воображение действительно может быть мостом к свободе, но чтобы этот мост не остался метафорой, требуется обоснованное, междисциплинарное понимание как свободы, так и самого воображения.
5
Из этого следует важное различие: мозг, со всеми своими нейронными цепочками, может быть машиной, обрабатывающей сигналы, но он не объясняет, откуда берётся смысл. Воображение использует ресурсы мозга, но не сводится к ним. Мы можем знать только то, что видим, чувствуем, помним. Однако в какой-то момент человек делает шаг за пределы имеющегося. Он соединяет фрагменты опыта так, как никто не делал до него. Он видит не то, что есть, а то, чего пока нет — но что могло бы быть.
Так рождается смысл — не как сумма ощущений, а как скачок. Между двумя вариантами выбора человек выбирает не тот, что просто «лучше» по совокупности данных, а тот, в котором он угадывает что-то большее, чем можно подсчитать. Это не арифметика, не биохимия, а единый творческий акт. Он создаёт образ будущего, которого ещё нет, но к которому хочется двигаться. Это и есть сила воображения: из малого делать большое, из частного — общее, из хаоса — замысел.
В этом и заключается человеческая особенность. Он не только реагирует, но и предвосхищает. Он не только знает, но и представляет. Он не только на что-то способен — он может мечтать. И именно в этом, утверждает автор, прячется та внутренняя глубина, которую не объяснить языком нейрофизиологии. Человек — это не просто то, что в нём уже есть, а то, что он способен вообразить о себе и мире.
Ответ: Теория вероятности
6
Можно ли свести человека к его мозгу, телу? Можно ли сказать, что Я равен тому, что называется мозгом, центральной нервной системой, телесными ощущениями, реакциями? Или Я больше, чем всё это? Быть может, во мне есть ещё что-то, что не сводится и не сводится к мозгу, к нервам, к реакциям — а что-то большее?
Ответ на этот вопрос кажется очевидным для науки: да, ведь всё, что мы чувствуем, делаем и помним, происходит в нервной системе. Мысль сопровождается электрическим импульсом, эмоция — гормональной реакцией, решение — вспышкой активности в определённой зоне коры. Современная нейрофизиология шаг за шагом открывает механизмы мышления, воображения, памяти, любви. И с этой точки зрения, «я» — это просто сложная конфигурация накопленного опыта, зафиксированного в нейронных сетях. История моих выборов, ошибок, воспоминаний и ощущений.
Научное объяснение это не личное переживание. Да, можно описать любовь как цепочку биохимических реакций. Но живой человек не чувствует молекулы. Он чувствует другого человека. Любовь для него не измеряется уровнем окситоцина, как игра — не определяется только схемой движений, а сладость — не сводится к формуле сахара. Существуют области опыта, где человек говорит: «Я это чувствую», и этого достаточно, чтобы всё приобрело значение. Прямое, необъяснённое, но абсолютно убедительное сведение смысла к чувству. Переживание не требует внешнего объяснения, потому что само становится источником внутренней уверенности.
Потому что наука изучает механизмы, а человек ищет непосредственного смысла в чувстве полноты, завершенности, цельности жизни. Можно анализировать сладость, но нельзя научно вкусить её. Можно исследовать любовь формулами или образами, но нельзя её заменить анализом или стихами само чувство. Тот, кто задаёт вопрос о чём-то большем, перестаёт быть только наблюдателем и становится участником.
Смысл жизни для религиозного человека в посмертной награде за неё, то есть жизнь средство заслужить что-то лучшее, чем она. Но и атеист нуждается в определяющем смысле жизни. Мы можем действовать в рамках сиюминутных желаний — есть, размножаться, отдыхать, обеспечивать безопасность. И это прекрасно объясняется телом, гормонами, рефлексами. Психологическая установка — находить смысл в «отсеке сегодня», а не блуждать в мечтах. Так говорил Карнеги, призывая нас перестать волноваться и беспокоиться.
Это тактические смыслы. Однако, часть людей все же нуждается в стратегических смыслах. Если не посмертная награда, то какая-то цель, дающая смысл, полноту, завершенность, цельность, жизни — должна быть. И тогда на сцену выходит то, что уже не укладывается в модель краткосрочных целей. Тактика — жить сегодняшним днём, получать удовольствие, избегать боли — не может дать целостного ответа. Это просто способ отвлечься от тревоги.
Стратегия требует другого уровня — не просто двигаться, а понимать, куда. Не просто жить, а знать, ради чего. Стратегическое целеполагание не может быть сведено к биохимии. Но может быть сведено к тексту.
Ведь если человек способен на долгосрочную цель, ради которой он готов терпеть, преодолевать, откладывать удовольствие — он выходит за рамки простых реакций. Он не просто реагирует, он направляет. И в этом стремлении к направленности, к целостному объяснению, к смыслу — уже содержится то «больше», что не помещается в картину нейронной активности.
Есть ли в нас нечто большее, чем наш персональный опыт? Всё указывает на то, что человек не исчерпывается тем, что в нём сложилось. Он способен видеть не только то, что было, но и то, чего ещё нет. Воображать смысл, которого ещё не существует в мире. Он не просто склад опыта. Он архитектор возможного. И это уже не просто сумма связей в мозге, а внутреннее устремление к тому, что превышает само объяснение. Человек живёт не только тем, что переживает, но и тем, что придаёт переживаниям форму. Именно это и делает его не только существом с памятью, но существом со смыслом.
7
Автор продолжает размышления о восприятии, выдвигая гипотезу: возможно, сознание оперирует множеством шаблонов — трафаретов, по которым мы сравниваем новые образы с тем, что уже видели. Увидев фрагмент, похожий на лошадь, мы автоматически «сверяем» его с хранимыми образами и выбираем наиболее вероятный. Такая система, действующая по принципу вероятностного сопоставления, выглядит логично и даже пригодна к формализации: степень совпадения определяет вывод, а важность ситуации — точность, с которой действует система.
Но тут возникает сомнение. Реально ли представить, что мозг хранит миллионы трафаретов — собак, деревьев, лиц, машин? Ведь мы не держим в памяти изображения всего увиденного. Мы не помним каждого кота или каждую ель. Значит, работает нечто иное. Не банк образов, а механизм узнавания. Какая-то структура, способная мгновенно распознавать подобие, без перебора всего виденного. Она не просто находит совпадения — она задаёт сами критерии похожести.
Эта мысль приводит к более глубокому вопросу: восприятие — лишь начало, дальше — действие. Мы реагируем, выбираем, решаем. Кто выбирает? Кто решает? Если это не шаблон, то что? Автор подходит к границе, за которой начинается нечто, не сводимое к схеме. Какая-то инстанция, которая управляет не только восприятием, но и поведением. Она выделяет главное, создаёт контекст, принимает решение — не по накатанному сценарию, а как будто впервые.
Так размышление о зрительном восприятии перерастает в вопрос о природе мышления. Не просто что мы видим, а как мы знаем, что видим. Кто именно это знает. Ответ на этот вопрос снова упирается в нечто большее, чем мозг.
Возвращаясь к истокам научного подхода к объяснению человеческого поведения, автор указывает на Декарта как на первого мыслителя, который попытался описать эти процессы не с позиции религиозной или мистической веры, а с позиций механизма. В XVII веке Декарт выдвинул гипотезу, согласно которой человек реагирует на внешний мир по законам причинности. Пример, предложенный философом, прост и нагляден: человек дотрагивается до горячего предмета и моментально отдёргивает руку. Кто управляет этим движением? Никто — в том смысле, что не требуется отдельной воли, духа или разума. Удар поступает по рецептору, сигнал идёт в мозг, а оттуда — к мышцам, вызывая нужное движение. Всё происходит автоматически, как в устройстве с датчиком и мотором. Управляет не человек, а сама внешняя среда.
Из этой идеи выросло мощное направление в науке — бихевиоризм. В нём человек рассматривается как существо, чьё поведение полностью формируется воздействиями извне. Окружение — семья, школа, общество — программирует нас, словно систему. Если нужно изменить человека, нужно изменить его среду. В этом духе мыслили не только философы и психологи, но и политики, стремившиеся создать «нового человека» через воспитание, изоляцию или принуждение.
Однако автор сразу же указывает на ключевую проблему: даже если принять, что поведение задаётся средой, неясно, как такая сложная система может срабатывать безошибочно в столь разнообразных ситуациях. Ведь человек воспринимает одновременно сигналы от множества сенсоров: глаз, ушей, кожи, внутреннего тела. И в каждой ситуации должен родиться точный, уместный, контекстуальный ответ. Неужели в мозгу хранится заготовка на каждый случай жизни? Неужели все возможные комбинации раздражителей имеют свои строго прописанные реакции?
В своё время ответа не было. Поэтому механическая модель поведения казалась ограниченной. И тогда вновь звучали мистические объяснения: душа, воля, божественный план. Однако в XIX веке появился другой ответ — теория эволюции. По Дарвину, все эти сложные системы могли быть отшлифованы естественным отбором. Миллионы лет проб и ошибок: те организмы, чьи поведенческие реакции не срабатывали вовремя — гибли. А те, чьи реакции были точны и своевременны, выживали и передавали своё «умение» потомкам. Так появлялись всё более совершенные механизмы, позволяющие телу реагировать как бы автоматически, но при этом вполне разумно. В этом объяснении нет ни замысла, ни мистики, только процесс отбора.
Эта картина в целом убедительна, признаёт автор, но она охватывает лишь одну сторону — реакцию. Она не объясняет, как рождаются действия, которые не продиктованы сиюминутной необходимостью: например, жест доброй воли, вдохновение художника, любопытство ребёнка. И, как будет видно дальше, автор возвращается к тому же вопросу: не является ли эта реактивная модель человека слишком бедной, чтобы объяснить всю сложность его внутреннего мира?
В этом фрагменте продолжается рассуждение о границах механистического объяснения восприятия и поведения. Сначала автор возвращается к Декарту, к его знаменитому примеру с отдёргиванием руки от горячего предмета и схеме восприятия через некий «внутренний проектор». Декарт, живший в XVII веке, предлагал для своего времени радикально материалистическое объяснение: внешний стимул воздействует на органы чувств, сигнал поступает в мозг, откуда автоматически направляется к нужным мышцам. При этом восприятие он пытался представить через нечто вроде проекционного экрана, на который «падает» образ — и где-то там, в неведомом центре, происходит его узнавание.
Но в этой схеме что-то не сходится. Возникает вопрос: а кто или что «смотрит» на этот экран? Кто определяет, что изображено? Как только мы спрашиваем об этом — схема теряет свою строгость и начинает напоминать теорию с маленьким человечком внутри головы, который всё объясняет, но сам остаётся необъяснённым. И Декарт, в итоге, вынужден прибегнуть к идее души — нематериальной субстанции, ответственной за восприятие и действия. Это уже не строгая наука, а граница между рациональностью и верой. При том, что идея была революционной, она не устранила главную трудность: как именно работает это «узнавание»?
Исторический контекст важен. В эпоху Декарта всерьёз сомневаться в наличии внешнего управляющего начала было рискованно. Время инквизиции, преследований, инакомыслия. Поэтому Декарт, несмотря на свои прогрессивные идеи, в какой-то момент останавливается: душа есть — и точка.
Однако наука пошла дальше. В XIX веке физиологи, такие как Эдуард Клюгер, поставили перед собой цель найти реальные механизмы поведения — без ссылок на нематериальные сущности. Эксперименты с лягушками стали символом этого нового подхода. В классическом опыте Клюгера лягушка, лишённая коры головного мозга, всё равно реагировала на раздражители: отдёргивала лапу от кислоты. Это объяснялось рефлексами. Но следующий эксперимент оказался более странным. Если зафиксировать лапку, которой животное привыкло смахивать раздражитель, — оно начинало использовать другую лапу. Это не укладывалось в шаблон простого рефлекса. Ведь в рефлекторной схеме всё уже запрограммировано: стимул — реакция. А тут — вариативность. Способность выбрать альтернативное действие, которого раньше не было.
Это вызвало замешательство у физиологов. Перекоммутация рефлекса в режиме реального времени не вписывалась в представление о том, что всё заранее «зашито» эволюцией. Кто или что совершает такую перенастройку? Разумеется, это не была осознанная воля лягушки. Но и простая автоматика тут явно не работала. В этой растерянности и родилась метафора «спинно-мозговой души» — иронический, но точный жест: если не знаем, как объяснить, скажем, что там живёт душа. Хотя голову у лягушки и отсекли, решение было, и оно было вполне целесообразным.
Ирония здесь не только в физиологии. Она касается самой идеи предустановленной машинной природы поведения. Мы наблюдаем в природе — даже на уровне самых простых животных — способность к адаптивности, к выбору, к смысловому действию, которое нельзя свести к заранее прописанному рефлексу. Это и есть вызов: простая схема «стимул — ответ» оказывается недостаточной. Есть что-то большее. Что — мы пока не знаем. Но именно с этой точки и начинается философия.
В этом фрагменте автор обращается к фигуре Ивана Михайловича Сеченова — одного из основателей русской физиологии и, по сути, родоначальника психофизиологического подхода. Рассказ о нём не просто биографический эпизод, а важная веха в развитии понимания того, что мозг — это не только сеть автоматических реакций, но и источник активной внутренней регуляции.
Сеченов продолжил линию размышлений, начатую Декартом, но пошёл дальше. Он был убеждён, что если в мозге действительно существует нечто большее, чем простая система рефлексов, то это должно быть выявлено экспериментально. Его опыты с лягушками продолжали традицию, но теперь цель была иной: не просто продемонстрировать рефлекс, а показать возможность его изменения. Сеченов нашёл в мозге участок, раздражение которого тормозило отдёргивание лапки. Это был прямой вызов механистическому объяснению. Он показал, что в мозге есть центр, способный вмешиваться в заранее «заданную» цепь действия. Речь шла уже не об автоматике, а о системе, в которой возможен выбор.
Этот результат не только продемонстрировал наличие активной внутренней регуляции, но и стал философским событием. Если в мозге есть область, способная тормозить поведение, значит, человек способен сдерживать импульс, подчиняться не только рефлекторной природе, но и собственной воле. Это совпало с настроениями эпохи, в которой всё чаще звучали идеи личной свободы, сознательного действия, борьбы за достоинство и право на выбор. Поэтому открытия Сеченова не просто вошли в учебники физиологии — они стали частью более широкой культурной и философской дискуссии.
Дальше автор показывает, что эта идея приобрела ещё большую глубину в свете современной нейрофизиологии. Сегодня мы знаем, что информация от органов чувств не просто поступает в мозг по единственному пути. На каждом этапе прохождения сигнала — от глаз до зрительной коры — происходят множественные переключения, корректировки, фильтрации. Восприятие — не прямая линия, а сложная система, в которой сигнал может измениться ещё до того, как он достигнет коры.
Особенно важным оказывается то, что лобные отделы мозга могут регулировать работу зрительной коры. Это означает, что восприятие подчинено не только данным от глаз, но и внутренним установкам, ожиданиям, интересам, состоянию внимания. Мозг способен выбирать, на что обращать внимание, что усиливать, а что — игнорировать. Мы видим не то, что есть «на самом деле», а то, что оказалось важным в данный момент. И это не абстракция — это подтверждается нейроанатомическими данными, морфологическими картами связей.
Из этого следует серьёзный вывод: восприятие не пассивно. Оно активно управляется изнутри. Наши органы чувств дают лишь сырьё, а картина мира складывается в зависимости от того, как мозг интерпретирует, фильтрует и структурирует это сырьё. Следовательно, между миром и нашим восприятием стоит активный механизм отбора и трансформации. И ключ к этому механизму — не в сетчатке и не в первичных рецепторах, а в высших центрах мозга, которые «решают», что именно нам видеть, как воспринимать и как действовать.
Вся эта система — не просто набор реакций. Это иерархия регуляций, подчинённая некоему целостному субъекту. И вот здесь вновь возникает главный вопрос: кто этот субъект? Что это за сущность, которая настраивает фильтры восприятия, сдерживает поведение, отбирает значимое, даёт команду действовать вопреки биологическому импульсу? Ответа пока нет. Но сам факт существования такой системы подсказывает: человек — это не просто мозг. Внутри этой системы есть нечто, что действует, принимает решения, выбирает смысл.
В этом отрывке автор подводит нас к масштабному и по-настоящему философскому вопросу: как получилось, что кусок материи — мозг — не просто жив, а понимает, осознаёт, интерпретирует и направляет сам себя? Мозг, сотканный из тех же самых частиц, что и межзвёздная пыль, оказался не только органом, но и разумом — наблюдателем, анализатором, архитектором смыслов. Он видит и осмысляет Вселенную, частью которой сам является. Эта идея звучит как мантра: человек — это Вселенная, которая смотрит на саму себя через мозг.
С позиции нейробиологии мозг — невероятно сложная структура. В нём десятки миллиардов нейронов, каждый из которых может соединяться с тысячами других. Только один нейрон — не просто элемент, а целый микропроцессор, обменивающийся сигналами, преобразующий информацию, влияющий на поведение. Это не просто сеть — это сеть в степени, структура, насыщенная взаимосвязями, которые мы до сих пор не можем полностью картографировать.
Даже при кажущейся доступности экспериментов (вроде тонкой нарезки и сканирования процессоров) мозг остаётся загадкой. Его невозможно просто «разрезать и понять», потому что сама логика его работы не похожа на электронные схемы. В мозге нет строго централизованного управления, как в компьютере. Здесь доминируют распределённые процессы, постоянные взаимодействия, обратные связи, динамические состояния.
При этом нейроны далеко не все участвуют в высших формах сознания. Как показывает сопоставление с животными, огромная часть нервных клеток используется для организации движения. У человека — примерно 60 миллиардов из 86 — заняты движением. Координация шага, хватания, взгляда требует огромных вычислительных ресурсов. Мозг — это не только мысль, но и тело. Только около 20 миллиардов нейронов связано с корой, то есть с тем, что обеспечивает восприятие, память, речь, мышление. Но даже эти 20 миллиардов — значительно больше, чем у любого другого существа.
Интересна попытка сравнить мозг с суперсовременным процессором. В процессоре — транзисторы. Их миллиарды, и они переключаются между двумя состояниями: ток идёт или не идёт. Это основа двоичной логики. Сейчас процессоры в передовых проектах достигают 10 миллиардов транзисторов. Но при этом мы подходим к физическим пределам — места для новых элементов почти не осталось. А в мозге — 86 миллиардов нейронов, причём каждый из них обладает сложнейшей внутренней динамикой, множеством состояний и способностью к обучению. Это даже не аналог процессора, а структура другого порядка.
И вот ключевая мысль: считать нейрон элементарной вычислительной единицей — недостаточно. Это не просто переключатель. Он участвует в колоссально сложной системе, в которой важна не только передача сигнала, но и химия, время, структура связей, контекст. Поэтому, даже ответив «нейрон» на вопрос о базовой единице мозга, мы всё равно не ответим до конца.
Таким образом, перед нами не просто биологический орган, а объект, в котором сливаются физика, химия, информация и смысл. Мозг не может быть понят исключительно как машина. Он — и процессор, и режиссёр, и зритель одновременно. И это ставит человека — разумную материю — в особое положение: он может знать, что он знает.
Автор завершает размышления о мозге как уникальном органе, вновь подчёркивая: он не просто сложен, он — недосягаемо сложен. И дело не в общей массе, не в весе или объёме, а в том, что составляет подлинную мощь мозга — в его связях. Ошибочно думать, будто базовой единицей работы мозга является нейрон. Ключевую роль играют не сами клетки, а синапсы — точки контакта между ними. Именно в синапсе решается, будет ли передан сигнал, изменится ли сила связи, какая информация пройдёт дальше. Это не просто проводник, а сложный, многопозиционный переключатель. В отличие от транзистора, работающего в режиме «вкл/выкл», синапс может иметь до 30 состояний, что резко увеличивает комбинаторную мощность системы.
Умножив число нейронов на число связей, получаем колоссальную величину — миллион миллиардов синапсов. И это не просто пассивные соединения, а динамические, изменяющиеся элементы. Их общее количество и пластичность делают мозг несопоставимым с любыми искусственными системами. Даже современные суперкомпьютеры, приближающиеся по скорости вычислений к мозгу (порядка одного экзафлопса, или 10¹⁸ операций в секунду), всё ещё не способны реализовать нечто, что хотя бы отдалённо напоминает сложность живого мышления.
Мозг потребляет при этом очень мало энергии: 25 ватт — мощность обычной лампочки. Но съедает четверть всего кислорода и пятую часть всей глюкозы тела. Увеличить его массу — физически невозможно: организм не выдержал бы энергетических затрат. Это физическое ограничение тоже определяет, каким может быть мозг.
Дальше следует переход к философскому измерению проблемы. Простой количественный подход, основанный на сравнении числа операций или элементов, наталкивается на парадокс: даже если машина будет способна производить столько же операций в секунду, она всё равно не станет человеком. Человек способен к интуиции, творческому прозрению, спонтанному решению, созданию нового. Машина решает строго заданные задачи — пусть и с безупречной скоростью. За ней стоит алгоритм, за человеком — нечто большее.
И здесь автор приводит известный случай — человека, у которого, согласно МРТ, почти нет мозга. Случай зафиксирован в медицинском журнале «The Lancet» и стал предметом бурных спекуляций: как человек может жить и работать, имея, по сути, мозговую полость, заполненную жидкостью? На самом деле, объяснение есть: у пациента была врождённая гидроцефалия. Из-за неё мозг постепенно сжимался, распределяясь по краю черепа. Но поскольку процесс шёл медленно, мозг успел приспособиться. Архитектура изменилась, но функции — в основном — сохранились.
Этот случай не опровергает роль мозга — наоборот, подчёркивает его потрясающую пластичность. Даже в повреждённом состоянии он находит обходные пути, сохраняет когнитивные способности, восстанавливает функции. Это не магия, не душа вне материи — это способность сложной самоорганизующейся системы адаптироваться к изменённым условиям.
Именно здесь скрывается один из главных аргументов автора: мозг — не просто биологический коммутатор. Это живая, динамическая система, в которой связи, их сила, их структура, их история — важнее, чем просто наличие вещества. Мы — больше, чем наш мозг. Но и мозг — гораздо больше, чем мы о нём пока понимаем.
Здесь автор доходит до самой сути загадки мозга — того, как в нём возникает образ внешнего мира. И эта загадка, как он подчёркивает, не академическая. Это реальная проблема, с которой его лаборатория сталкивается каждый день. Всё начинается с простого, на первый взгляд, вопроса: как мы видим друг друга?
Физика зрения вроде бы ясна: изображение попадает на сетчатку, где находится около 126 миллионов светочувствительных элементов. Но дальше начинается то, что разрушает иллюзию простоты. Изображение не передаётся внутрь мозга в готовом виде. Оно теряется, распадается на сигналы, закодированные в виде электрических импульсов. Никакого волновода, экрана, никакой матрицы внутри головы нет. Образ исчезает как картинка, остаётся лишь поток нервных импульсов, которые бегут по волокнам. Их миллион — в сотни раз меньше, чем рецепторов. Они не несут «изображения». И всё же мы видим.
Это и есть главный парадокс: в мозгу нет картинки, но есть восприятие. Нет экрана, но есть видимый мир. Как? Ответ, к которому подводит автор: мозг не получает изображение — он его конструирует. Всё, что приходит в мозг от внешнего мира — это лишь сырьё. А то, что возникает у нас внутри, — уже результат переработки, воссоздания, реконструкции. Это и есть воображение. Только оно работает не по воле фантазии, а в самой основе восприятия.
Каждый человек видит одно и то же — по-разному. Потому что импульсы, которые доходят до мозга, проходят сквозь слой личного опыта, знаний, ассоциаций. В этом смысле, когда мы смотрим, мы не просто получаем картинку — мы её додумываем, дорисовываем, оформляем. Это фундаментальное свойство мозга: вместо того чтобы отразить реальность, он создаёт её образ заново.
Но и это ещё не всё. Возникает следующий вопрос: как же мозг собирает этот образ? Как кодируется внешний мир в структуре мозга? Эксперимент, поставленный Визелем и Хьюбелом в 1960-х годах, оказался поворотным. Они искали способ найти, каким элементам реагируют отдельные нейроны зрительной коры. Первоначально всё казалось хаосом — реакция на собак, мышей, предметы не давала стабильного отклика. Но случайное движение рамки слайда, отбрасывающей тонкую линию, вызвало всплеск активности. Это и был прорыв.
Оказалось, что нейроны настроены не на сложные объекты, а на простейшие элементы: вертикальные и горизонтальные линии, края, углы, точки. Каждый нейрон как будто чувствует свой «кусочек» мира. А дальше начинается сборка: более высокие слои обобщают сигналы от нижних, складывая из фрагментов целостные образы. Треугольники, квадраты, лица, фигуры, предметы, сцены. Это — иерархия восприятия, в которой каждый уровень «понимает» то, что собрали уровни ниже.
Современные нейросети устроены по тому же принципу: слои искусственных нейронов обучаются находить сначала примитивы, потом — их сочетания, потом — сложные образы. Но, в отличие от мозга, они не имеют личного опыта, не обладают интуицией, не вплетают восприятие в ткань прошлого. Именно это отличает человека: он не просто распознаёт, он связывает новое со своим внутренним миром, интерпретирует, осмысляет.
Так формируется главная идея: мозг — не зеркало реальности. Он — творец образов, конструктор смыслов, активный создатель того, что мы называем «видеть», «понимать», «осознавать». И если у мозга нет экрана, но есть видение, — значит, само видение есть результат работы мозга. И это — одна из его величайших тайн.
И действительно — всё кажется удивительно простым. Просто посадить крысу в коробку, вставить электроды, смотреть, что происходит. Но в науке простота опыта обманчива. За ней стоит десятилетие накопленных знаний, точных методик, сложной интерпретации данных. Мозеры не просто увидели, что клетки начинают срабатывать в разных точках пространства. Они поняли, что это не хаотическая реакция, а строго организованная система координат, встроенная в мозг.
Речь идёт о клетках, которые не просто указывают: «вот крыса здесь». Они выстраивают пространственную решётку — шестиугольную, как сота. Такая геометрия появляется независимо от формы коробки. Мозг сам накидывает на мир эту координатную сетку. В каждом новом месте крыса постепенно заполняет карту. И каждая клетка начинает включаться только в определённой точке — как будто пространство внутри головы разбито на ячейки, каждая из которых имеет свой адрес.
Это стало возможным понять, потому что уже до них были открыты так называемые клетки места — нейроны, активные в определённой локации. Но Мозеры добавили ключевое звено — саму структуру, «решётку» этих мест. Не просто «где-то тут», а точная навигационная система. Отсюда и пошло сравнение с GPS — потому что такие клетки позволяют мозгу животного или человека всегда знать, где он находится, даже если всё вокруг кажется одинаковым.
И ещё важнее: это знание не врождённое. Его не «вшили» при рождении. Оно формируется из опыта, буквально вырастает в процессе взаимодействия с миром. Клетки настраиваются на то, что регулярно повторяется, что важно для выживания. Как детекторы линий у котят, воспитанных среди полос. Как нейроны, срабатывающие от одного только намерения пошевелить рукой. Как целые системы, строящие внутренние карты пространства, опираясь на движения, запахи, звуки, еду.
Каждая из этих систем — проявление одного и того же принципа. Мозг не пассивно принимает мир. Он строит его внутри себя, вычленяет важное, формирует коды. И делает это не один раз, а постоянно — в каждом новом опыте, в каждом движении, в каждом взгляде. Так рождается сознание. Не как экран, отражающий то, что есть, а как динамическая, пластичная структура, каждый момент создающая свою версию реальности. И поэтому, несмотря на всё многообразие открытий, главная тайна мозга остаётся прежней — как материя становится мышлением.
Вы правильно уловили суть. Учитель Мозеров — Джон О’Киф — открыл клетки места, те самые нейроны, которые активируются, когда животное оказывается в определённой точке пространства. Но это были ещё лишь «булавочные флажки» на карте. Мозеры же показали, что у мозга есть сама карта — чёткая и регулярная сетка, позволяющая не просто узнавать место, а точно рассчитывать траекторию. Пространство в мозгу — не просто запоминание «где я был», а активная геометрическая структура.
Эти сетки образованы клетками решётки. Каждая такая клетка словно привязана не к одной точке, а к множеству — строго упорядоченных, равномерно разбросанных по всей площади, где бегает крыса. Срабатывая в этих узлах, они позволяют мозгу всё время знать, где он находится, в каком направлении движется и сколько осталось до цели. Это нечто большее, чем память о местах. Это — система координат. И она универсальна: работает при любом размере пространства и сохраняет свою форму.
Но главное в том, что эта карта не вшита при рождении. Её мозг строит сам — из опыта, из движения, из взаимодействия с миром. Так же, как и зрение, слух, речь — всё выстраивается не по заранее прописанному плану, а через настройки. Именно это и составляет главное свойство мозга — быть не органом отражения, а органом созидания.
Он не фиксирует внешний мир как есть, а создает его образ. Он не просто реагирует, а интерпретирует. Не просто передаёт сигнал, а преобразует его, создаёт новые структуры. Даже «пространство» для мозга — не данность, а продукт внутренней работы. Точно так же, как и образы, намерения, воспоминания, чувства.
Именно поэтому можно сказать, что нет двух одинаковых мозгов. Даже при одинаковом генетическом наборе, даже при сходной анатомии, два мозга проживают разную историю — и становятся разными. Они создают разные картины мира, формируют разные стили мышления, разные типы внимания. И даже само чувство «я» — не заданное, а возникающее в этой динамической конструкции.
Мозг — это не фиксированная схема, а живая ткань смысла. Он не «настраивается» один раз, а всё время перенастраивается. Из-за этого он может ошибаться, искажать реальность — но благодаря этому же он может учиться, воображать, предвидеть, понимать, творить. И пока никакая машина, какой бы мощной она ни была, не приблизилась к этой способности создавать внутри себя целый мир.
Поразительная гибкость мозга обнаруживается не только в том, как он строит образы пространства, но и в том, как он их хранит. Оказалось, что нейроны — не фиксированные носители информации, не замкнутые ячейки памяти. Те самые клетки, которые час назад оживлённо реагировали на лицо президента или на мышь, через какое-то время перестают это делать. Они перенастраиваются. В их функции вступают другие клетки. Образ остаётся, но его носители меняются.
Это означает, что память и восприятие не привязаны жёстко к конкретным клеткам. Их поддерживает не структура, а организация — динамическая, самоперестраивающаяся система, которая обеспечивает устойчивость образа даже при постоянной смене исполнителей. Подобно музыкальному ансамблю, где мелодия продолжается, хотя музыканты меняются, мозг сохраняет восприятие за счёт сложной, гибкой архитектуры.
Так встаёт вопрос: кто координирует эту систему? Если одни клетки уходят, другие приходят, а целостность восприятия остаётся — значит, есть некий уровень, стоящий над отдельными нейронами. Это не орган, не анатомическая структура, а то, что можно назвать информационной целостностью. Она не где-то отдельно — она и есть организующее начало, возникшее внутри самого мозга, но работающее как бы на другом уровне. Её задача — сохранить образы, отношения, представления, даже если под ними «обваливается» часть физического фундамента.
Это не мистика, не фантазия. Это закономерный результат самоорганизации. Образы, значимые для человека, например, лицо близкого человека, становятся функциональными единицами, которые мозг старается сохранить любой ценой. Даже если изначально их поддерживали одни нейроны — со временем эту задачу могут взять на себя другие. Не важно, кто именно «играет» — важно, чтобы «музыка» звучала.
Именно так возникает высший уровень: воображение, намерение, планирование. Мысль не живёт в одной клетке. Она живёт в системе. А система — в опыте. Эта система способна не только отражать мир, но и порождать новый — внутренний, ментальный. И следить за тем, чтобы он не разрушался. Вот почему мозг — не просто набор нейронов. Это единое поле смысла, которое всё время перестраивается, чтобы сохранить самого себя.
Вот такой эксперимент. Сейчас мы его раскрутим. Здесь речь идёт о том, чтобы поймать вот этот образ сигнала. Вот я должен почувствовать, увидеть, измерить. Вот пришёл образ. Ну, образ же — он же, так сказать, мысль фактически, неизмеримая, непротяжённая, нет веса, нет заряда, ничего. Как его поймать?
Вот, значит, такой эксперимент, который мы сделали. Как можно это понять? Смотрите, что здесь делается. Это довольно сложный эксперимент. В лотереях есть такой метод, который может возбуждать нервные клетки коры — активировать нервные клетки коры. Это транскраниальная магнитная стимуляция, ТМС. Такая катушка магнитная формирует острый магнитный луч переменного поля, который проникает сквозь кость и на определённой глубине вызывает, — мы знаем — переменное магнитное поле, вызывает переменное электрическое поле, вызывает активацию нервной коры.
Мы можем так очень тонко подойти — под контролем томографических карт — к месту, при стимуляции которого движутся пальцы. И вот теперь — вот внимательно — мы уменьшаем, уменьшаем этот стимул — пальцы перестают двигаться. Слишком маленькая активация вот этих корковых нейронов. Но вот здесь вот, на мышцах, видите, поставлен электрод на руке, который чувствует, что к мышцам команда ещё приходит. И вот виден всплеск прямо вот здесь, на мышцах, которые контролируют пальцы. А пальцы уже не движутся. Просто вот бугорок, который говорит, что стимуляция всё-таки приводит к активации этих нейронов коры. Они дали команду.
И здесь главное. В этот момент мы говорим человеку: «А теперь вообрази движение рукой». Рука лежит, он ничего не делает. Просто вообрази. И что происходит? Резко возрастает амплитуда этого ответа мышечного. А ведь ничего не произошло. Сила стимула какая была, такая и есть. В природе ничего не изменилось. А почему-то увеличился вот этот ответ мышцы на ту же самую силу. Почему?
Пришла мысль. И вот мы её поймали. Что значит «пришла мысль»? Это означает — вот эта надбавка, мы так называем — пси-элемент. Это означает, что действительно воображение, как мысленная конструкция, дополнительно подвозбудило нервы. Их возбудимость повысилась, и теперь тот же самый физический стимул активирует больше нервов. Они уже были готовы, их подогнали. А кто подгонял? Мысль. Вот это — воображение движения.
И этот опыт говорит о том, что воображение действенно. Вот здесь прямо найден контакт между воображением и нейронами. Воображение действенно. Если, сразу перескочу, у вас есть мечта — она подвозбуждает определённые группы нейронов, и они начинают функционировать чётче. Когда есть признаки этой мечты — вы знаете, видите траекторию, куда двигаться. Потому что теперь всё обострилось. Это сама мечта. Здесь очень простой образ движения. Мечта может быть сложной. Тогда она подвозбудит соответствующие группы нейронов, которые будут смотреть в этот мир уже более чувствительно. Причём на те элементы, которые будут приближать вас к этой мечте.
Видите, хоть мы галопом по Европам, но ментально мы чувствуем, что в этом что-то есть. Это не мистика какая-то, это реальные мозговые механизмы, которые могут так работать. И реальные какие-то круги... Тут остался, конечно, вопрос: а где же вот мы видим эту девушку, которую не видим в реальности? Мы же всё-таки видим, как реальные объекты — всё в каких-то одеждах, определённых цветах.
Кстати, а как мы распознаём цвета? Насколько я уверен, что, допустим, вот это — жёлтый цвет, это — красный цвет? Я же не вижу в реальности. Ну, субъективно. Но что-то подозрительно совпадает. Вот я думаю: «Не, это красный цвет». Я спрашиваю: «Это какой цвет?» — «Тоже красный». Как это такое возможно?
Если мы в один детский садик выходили — тогда, может быть, мы как-то видели одно и то же, как-то договорились, что это — красное. А так-то мы из разных детских садиков, разных школ — как мы все знаем одинаковые цвета?
— Полутона — что-то люди очень сильно ошибаются.
— Правильно. А почему? Не договорились. А по основным цветам договорились. Вот и всё. Мы знаем, что это называется красным. Это просто условие договора наше. Мы сговорились между собой. Так что очень много социального.
И поэтому — где же мы эту девушку видим? Мы её видим здесь, если говорить о нейрофизиологии. На этом мы уже должны решать. Мы её видим в голове.
Ну как? Вот смотрите, что открыли Эдельман и Иваницкий. Иваницкий Алексей Михайлович, ныне здравствующий, мой одногодок. Он — выдающийся отечественный психофизиолог. И он экспериментально разработал, а Эдельман — более-менее теоретически. Оказалось...
Вот такую схему я приготовил. Нет, я неправильно сказал — здесь авторство больше Алексея Михайловича. Он нарисовал, я немножко изменил.
Здесь вот зрительный вход — это мозг. Это мозг. Вот он, этот мозг: мозжечок, там всё как полагается. И вот если теперь схему сделать: зрительный вход в зрительную кору. Что-то нам показали — через зрительную кору тут же побежали нервные импульсы. Побежали сюда, в височную кору. Здесь они чему-то научились. Здесь начинается опознание — по тому самому эталону, о котором мы говорили. Там лежат эталоны. Это 60 миллисекунд.
Дальше, через какое-то время, они прибежали в гипоталамус. Там определяется значимость этого объекта по потребности — то есть насколько он нам нужен, не нужен, есть ли в нём потребность и так далее. Дальше побежали выше, в таламус, и там определяется, есть ли мотивация к этому объекту, нужно ли что-то с ним делать, есть ли устремлённость к нему и так далее.
И в конце концов эти импульсы попадают обратно на те же нейроны — на те же нейроны, откуда они пришли. И они попадают через 180 миллисекунд. Но на стартовом этапе другая группа нервных импульсов побежала в лобную кору, во фронтальную кору. Здесь они научились субъективности — то есть каково персональное отношение к этому объекту. И тут же они вернулись обратно к зрительной коре.
И теперь они возвращаются — внимание — к тем самым нейронам, которые активировались, когда эту девушку показывали. К тем же самым. Они активируют те же самые нейроны. Значит, получается, для мозга это одно и то же: что они возбуждались внешней девушкой, что теперь они возбуждаются в точности так же — внутренними нейронными импульсами. Девушка возникает прямо на этой зрительной коре. Но теперь она уже возникает опознанная — и какие там с ней отношения, почему, насколько она значима и прочее, и прочее. Она окрасилась полностью.
И вот это уже действительно живой образ — не такой, который бы мы восприняли из реальности: ну просто человек и человек — а со всем извлечением всего, что есть в памяти. И вот это уже — воображение. То есть внешнего объекта нет, но горят те же самые нейроны, которые активировались при внешнем восприятии. Это полная иллюзия того, что мы видим человека, а его реально там нет. Но это делается довольно-таки быстро — видите, за 300 миллисекунд, за треть секунды.
Поэтому, когда я смотрю на конкретного человека, он ещё не ушёл — треть секунды не прошла — а я его уже вижу. Через 300 миллисекунд теперь там сидит моё воображение. Видите? Если он подвинется, то теперь мне 300 миллисекунд не нужно. Нужно всего небольшое количество, потому что он уже оценён всеми кругами. И тут только перемещение мне нужно видеть — и я уже вижу воображаемый объект.
Каждые 300 миллисекунд, если на это место сядет другой человек — потребуется 300 миллисекунд, чтобы его увидеть на своей коре. А до этого я его не видел. Вот и всё. Такая получается круговерть.
Но это — не «вот и всё». Конечно, конечно, здесь нам нужно уже завершать, если вы хотите какие-то вопросы задать. Конечно, это далеко не всё, потому что я не рассказал вам, а что же тогда вот это вот — больше, чем наш мозг? Что такого у нас в мозгу или в нашей психике, или в нашем внутреннем мире, что позволяет всё это собрать в такую цельность?
Потому что эти нейроны детектируют место, детектируют лица, детектируют ещё что-то и так далее. Нам же нужно цельно понимать весь этот мир, который нас окружает. Вот что? Какая-то дополнительная функциональная структура — не мозговая, а функциональная, информационно-аналитическая — должна интегрировать эти отдельности в некоторую систему. И вот она-то и держит под контролем всю сборку. Иначе всё рассыпется. Мы не сможем сопоставить даже одного человека — его глаза, нос, — уже всё рассыпется. А уж не говоря о том, чтобы цельный мир: я кручу-верчу головой, и эти 300 миллисекунд проходят, однако вы сидите на месте — не разлетаетесь, ничего. Держится цельность.
Так вот, ответ такой. У нас нет сейчас времени разобрать это — требуется ещё минут 30–20. Ответ такой: мощность мозга такова, что он в силах построить динамическую ментальную модель внешнего физического мира.
Что значит динамическая ментальная модель? Как можно в трёхмерном изображении на экране крутить, например, самолёт? Каждую заклёпочку, каждую гаечку можно повернуть сюда, повернуть туда, представить, как он летит. И это — модель. Это модель не физическая — это не реальный какой-то физический объект, который мы запустили и он летает у нас. Это — математическая модель. Она описана какими-то способами. Может быть, уравнениями. Может быть, разными способами можно подойти — в том числе и уравнениями.
Раньше всё это дифференциальными уравнениями брали. Сейчас можно по-другому сделать, можно вообще ничего не думать — нейросетками построить всё это дело. И в реальности получается изображение, которого нет, но которое содержит все свойства реального объекта. Запросите: как ведёт себя гайка номер 1829?
Вот полная, отредактированная версия текста с соблюдением всех требований:
В котором профессор сказал студентам, что если есть наработки, которые готовы как-то временно почувствовать боль, то могут принять участие. Девушка вышла, и он у неё на глазах нагрел на спиртовке гвоздь, сказал, повернулся и прикоснулся к ней холодным гвоздём. Она вскрикнула, там написано, и у неё появился ожог. Хотел спросить: это возможно ли вообще? И если да, то как это работает?
Ну, возможно. Это потому что модель подсказала, что там должен быть ожог. И она сделала всё, что делается обычно при ожоге. Но насколько это возможно? Полностью ожог всё равно не воспроизвести. Все эти эксперименты, конечно, известны.
Хорошо. Почему так психосоматика работает? Потому что модель, она же не просто работает на представлении, а что там, какой там этот гвоздь. Она полностью держит в понимании работу всех систем организма. И ожог — это, прежде всего, воспаление. Воспалительный процесс организм сам себе может организовать. То есть это не модель уже сама как бы делает — она только дала управляющие команды. Потому что так должно быть. По её мнению, по-другому не бывает. Это же цельная модель.
Значит, вот здесь — ну, это как бы опечатки. Потому что, в принципе, она должна была бы разобраться и не сделать этого. Это некоторый вред организму всё-таки. Но тем не менее, сплошь и рядом можно обмануть. Именно потому что эта модель инерционна. Она уже знает, как всё устроено. И чтобы она перестроила своё знание, нужен новый опыт.
Большое спасибо за лекцию. Вопрос. Модель формируется в нашем мозгу конкретно из вот этих базовых элементов, которые мозг усваивает на начальной стадии. Может ли эта модель потом создавать новый базовый элемент? Словно говоря, может этот котёнок с вертикальными линиями как-то потом должен создать горизонтальные линии? Или как представить свои линии в пятимерном пространстве?
Да-да-да, это хороший вопрос. Вот в том-то всё и дело, что модель... Когда мы вообще сейчас говорим про какую-то модель — что-то там я выдумал вам и пытаюсь навязать какое-то своё авторское мнение. Нет, это не так.
Современные вот такие психофизиологические концепции верхнего уровня предполагают, что есть модель. Современные концепции распознавания искусственными нейронными сетями не предполагают, а создают эти модели, чтобы распознавание шло лучше. Так работают современные системы. Ну, если тут есть айтишники, они меня поправят. Вот так работают. Так быстрее и чётче, и надёжнее идёт распознавание, если в этих искусственных нейросетях уже создаётся модель того, что вообще-то обычно распознаётся.
Именно поэтому, научившись одному языку, эта модель потом очень быстро учится другому языку. Из этого языка есть какие-то модули, которые она использует для другого языка. Поэтому, я отвечаю на ваш вопрос: если модель уже более-менее обогащена, она начинает захватывать мир. То есть она начинает объяснять и то, и это, что ей доступно. Мы про это даже можем не знать. Потому что где-то 95 процентов мозговой нашей работы мы не знаем и не ощущаем. Но как-то утром встаём — и нам ясно что-то становится. Неспроста. Видимо, эта модель уже поработала за нас. Она работает всё время.
И это не значит — «она». «Она» — это, конечно же, мы. Это наш опыт, наш мозг и так далее. Но это информационно-аналитическая система, которая теперь питается тем, что она ищет новые знания.
И это характерно — я сейчас отвлекаюсь от вашего вопроса, пользуясь случаем — это характерно именно для человеческих моделей. У животных тоже есть эти модельки. Но у животных есть очень большие проблемы, потому что нет языка, нет речи, там ничего нет. Там тоже есть модель. Но человеческая модель отличается тем, что она идёт вперёд, дальше того, что нужно человеку. Потому что она достраивает себя.
Ну, ещё один факт какой-то она аккумулировала — но что-то не прокручивается. Она же динамическая. Она должна его прокрутить и в такие, и в такие, и в такие ситуации. А он не прокручивается. Значит, что-то не то. Либо модель надо подправить, либо неправильно поняли этот объект.
И вот иногда мы что-то начинаем делать — непонятно зачем. Кто нас толкает? Она нас толкает на что-то, что нужно ещё доделать — тогда будет более полное понимание.
И вот эта модель уже в довольно раннем возрасте выходит за пределы биологической целесообразности. То есть ей уже интересны такие вещи, которые нам не нужны для адаптации в среде обитания. Но она выходит за эти пределы, потому что интересно, как устроен мир. И внутренность её так устроена, что обеспечивает безопасность и адаптированность. Но она же не видит эту грань — и она выходит дальше.
И поэтому сейчас нам интересно почему-то изучать свет далёких звёзд. Эти звёзды уже давным-давно потухли, и там на этом месте уже миллион лет ничего нет. Нет, мы будем изучать свет далёкой звезды. Модель заставляет.
Александр, очень много информации. В принципе, очень подросток. Так вот, вопрос очень короткий. А можно модель, то, что вы говорили, просто назвать душой?
Нельзя.
Вы знаете... Значит, вы знаете, всё-таки вот всё — ну, если что-то человек уже придумал, то это не зря. То есть если мы придумали понятие души — значит, что-то мы ощущаем. Та же самая модель уже что-то выхватила из этого мира — такое, что не вписывается ни в одно, ни в другое. Ни в модель, ни в сознание, ни в то, ни в сё. Это какая-то особая совокупность.
И поэтому человечество всё-таки её начало выделять. Человечество не может ошибаться в этом смысле — оно это чувствует. Значит, душа — да, это особая субстанция. Но субстанция не мистическая. А душа — это то особое отношение человека к любой ситуации, явлению, объекту в природе.
То есть мы, когда этот объект видим, мы сначала видим: твёрдое, жидкое и прочее. Но как только начинается отношение чувственное: это доброе, это недоброе, это злое, это хорошее, это плохое — значит, мы здесь проявляем какие-то новые качества. Свои. Но они заложены в модели, естественно. Они воспитываются — у одного больше, у другого меньше.
Значит, как назвать эти качества от эмоционального отношения к явлениям и объектам действительности, особенно к объектам живым? Сострадание — это всё душевные свойства. Мы называем это душевными свойствами.
А как их под... Ну можно, конечно, как-то их назвать, но их никак не всунешь в эту модель. Модель содержит этот опыт — наш чувственный опыт. Она учитывает, если человек поднабрался этого опыта, потому что это же воспитание чувств. У нас есть воспитание всего — воспитание языка. Но воспитание чувств — это самое трудное, что воспитывается. Эмпатия, высшие вот эти чувства — они очень трудно воспитываются. Но если они как-то заложены были когда-то, в правильный момент времени, они вспыхивают периодически, если есть соответствующая среда, которая их поддерживает.
И вот вся эта совокупность нашего внутреннего мира, которая связана с нашим эмоциональным отношением — в поле сострадания, добра, зла и так далее — мы, конечно, называем душой.
И когда мы говорим: «Вот этот душевный человек» — этого качества у него больше. А если нет — ну, «нет души», мы говорим. Хотя, конечно, в любом случае она есть. Но вот в этом понимании.
Но с этим только не нужно путать духовность. Душевность и духовность — это разные вещи. Потому что духовность — это уже связано с другим. Не с моим отношением эмоциональным к объектам и явлениям, а именно с моим отношением к устройству этого мира. Если я чувствую гармонию в этом мире, я чувствую, что кто-то меня хранит — я сейчас в мистику не ударяюсь, — но такое ощущение может возникать: «Вот чёрт, всё-таки повезло!» Это же вообще невероятно. Как это — значит, что-то мне подсобило здесь.
И вот это ощущение, что есть какая-то гармония, которая не выпускает ситуацию из рук... А что значит «не выпускает»? Орбиты, звёзды, планеты никогда не сходят со своих орбит. Что это, как не гармония?
Ну, это физика — мы там объясняем физику. Но гармония простирается и в отношениях между людьми. Там тоже есть некоторые такие законы, которые не стираются. И человек, который напитан ощущением этой гармонии — гармонии мира, гармонии звуков, гармонии музыки... Музыка — это вообще неизвестно что. Что это такое? У неё никогда в природе не было. Её выдумали. Потому что был позыв существовать в этой гармонии.
Вот все эти духовные отношения к высшей гармонии, к гармоническим средам... Мистика — я повторяю — здесь сейчас никакой мистики нет. Просто потому что мир действительно гармоничен.
А с какой стати? Эта пыль, которая разнеслась во время этого взрыва, вдруг собралась в организованные сгустки? Гармония есть. Но достаточно ли физических сил, чтобы она организовалась? Кто-то скажет: «Нет, недостаточно». Ну, можно обсуждать.
Александр, я отвечаю за один вопрос из трансляции. Чем, условно, воспринимаем диапазон света, звука, сеть, нажатие? Я немного переформулирую: может ли человек тренировать какие-то органы чувств, чтобы они были развиты лучше, чем у других людей?
Конечно. У нас у всех есть норма разброса. Все наши показатели имеют некоторый разброс. То есть мы живём в более узком диапазоне, но можно жить в немного другом. Температура может быть не 36,6, а 36,9 — и это будет нормально для каких-то организмов. Вот такой разброс есть. Поэтому можно немного сдвинуться в одну и в другую сторону.
То же самое и относительно диапазона слухового, зрительного. Действительно, можно натренировать так, что можно видеть немного в инфракрасную область. Можно руками чувствовать тепло гораздо больше, чем мы чувствуем. И, таким образом, например, большие печатные чёрные буквы различает каждый. Почти каждый человек может научиться различать чёрные буквы на белом фоне — потому что разная теплоотдача у белого и чёрного. И это можно. Но в маленьких, очень узких диапазонах.
Почему? Потому что эти диапазоны заданы нам природой. Почему именно такие? Тут вопрос цены и качества. Потому что — нужно ли нам инфракрасное зрение? Нужно ли нам чувствовать радиацию? Если бы это было жизненно необходимо — в те пещерные времена, когда фактически завершилось эволюционное развитие мозга — если бы нам нужно было чувствовать радиацию, мы бы чувствовали её сейчас. Мы бы где-то… дррр, ещё счетчик Гейгера бы щёлкал. Но это нам не было нужно. Эволюция об этом не побеспокоилась.
Теперь это уже никак не сделать. Потому что эволюция работает миллионами лет.
— Почему у слепо-глухонемых, когда человек теряет один орган чувств, обостряются другие?
Да-да-да, они обостряются. Но в пределах нормы разброса, в пределах того, что природа в генах нам обеспечила. Слишком далеко оттуда не выйти. Но обострение есть. Ничего фантастического там быть не может. Но там, в том числе, обостряется синестезия. То есть одно чувство заменяет другое.
Можно, допустим, чувствовать вибрации. И когда идёшь по залу — чувствуешь, что вот здесь вибрации что-то больше. Отражение идёт отсюда. Хватает этой чувствительности, развития, чтобы чувствовать, что отсюда есть больше отражения, чем по бокам. Это препятствие. Ну и так далее.
Поэтому немножко тут можно подработать. Но это очень маленький пример. Мы знаем, что диапазоны заданы природой. Они заданы просто из практических соображений. Эти диапазоны в наибольшей степени обеспечивают качество жизни нам, экзистенциальное качество — то есть выживание на планете. И поэтому они закрепились. Лишнего ничего не может быть в организме. По простой причине — это дорого.
— У меня вопрос. Скорее, про эксперименты, когда человеку давали возможность представить то, что у него в голове. А ему давали возможность представить какую-то ментальную модель. Допустим, он понимает это всё и уже апеллирует несколькими ментальными моделями. Были ли такие эксперименты? Видно ли было, какие участки мозга вызывают эту ментальную модель?
Ну, правильный ход мысли. Такой правильный для эксперимента. Просто все эксперименты требуют ресурсов. У меня лаборатория состоит из небольшого числа сотрудников. Вот сколько хватает сил, мы делаем. Другая лаборатория — свои темы. Поэтому все они переделывать не могут. Хотя постановка — правильная.
Но мы, допустим, попробовали вообразить не движение руки, а тактильные ощущения руки. Просто пёрышком провели по руке несколько раз. Потом говорим: «Вообрази, вообрази движение этого пёрышка». И нам интересно — будет ли какой-то отклик на коре? В виде изменения энцефалографических волн. А если будет — то где?
Потому что тут вопрос в том, как всё это передаётся в ту главную модель. Они рядышком лежат. Это же совершенно разные вещи: воображение, зрительное воображение движения и тактильное ощущение кожи — но правда на той же самой руке. Лежат они там же.
То есть вот в модели всё так умно распределено. И точно так же лежат рядышком слова, одинаковые по смыслу. Слова тоже имеют отклик в этих волнах. Ну, так быстро здесь сказать...
И оказывается, что слова одинаковые, приблизительно одинаковые по смыслу, вызывают более близкие реакции, чем слова далёкие по смыслу. Можно картировать всё по этим реакциям. И сделать такие семантические поля. Это сделано на картах МРТ, там наибольшее разрешение. И оказались прям такие сгустки. Иногда неожиданные.
То есть в нескольких местах возникает просто отклик на слова, близкие по смыслу. И в эти слова иногда вклиниваются ещё какие-то слова. На наш взгляд — не близкие по смыслу. Но кто-то — а теперь вы знаете кто — модель, она считает, что это близкие слова. И поэтому можно разгадывать, как устроена эта модель, тестируя эти семантические поля.
— То есть я правильно понял, что существует некая надмодель, супермодель, которая апеллирует другими субмоделями?
Нет, нет. Вы знаете, мне нужно, конечно, заниматься анатомией этой модели. Но мы говорим сейчас: модель — и этого достаточно. Она имеет свои модули там всякие. Конечно, как-то — она не может быть однородной. Это слишком сложная модель. Модель мира.
Модель устройства этого мира. Главное, что в этой модели мира присутствуют объекты, которых нет в мире. Потому что для этой модели они выдумались.
— А не может доображать?
Так вот в том-то всё и дело. И дальше надо проверять — а вдруг они действительно существуют? Да. И вот таких склеек у нас в этих моделях очень много. И вот ошибки памяти очень часто связаны именно с этим. Модель дописала что-то, сделала склейку — а это уже никак не узнать. Потому что модель — это и есть то, что, так сказать, ну, в наших силах.
Я пришёл в библиотеку взять книжку. Мне говорят: «Вы не сдали вот книжку, и поэтому не можем дать». Я начал спорить: «Я точно помню, я сдал эту книжку». Нет — вот формуляр, вы не сдали. В общем, я убедил, что этого не может быть, я точно помню, описал ситуацию — ну, дали мне эту книжку.
А через пару недель я её нашёл дома.
Типичная склейка. Я знаю, почему она произошла. Я зашёл в библиотеку с ещё одним профессором. И он сдавал свою книжку, а я её так держал — и мы вместе ушли, разговаривая. А модель не могла этого допустить. Я не знаю, по каким причинам. Может быть, я не хотел поверить, что я такой забывчивый. Модели было удобно дописать, что я её сдал. Она не думала о том, что потом я буду просить, а библиотекарь скажет — не даст мне книжку. Вот это она уже не продумала. Но она сделала мне склейку.
— Просто это выпало из памяти, потому что вы пытались сделать из этого ментальную модель. То есть вы много объясняли, вы пытались это систематизировать и собрать такую ментальную модель и её объяснить. Но из-за того, что вы постоянно пытались её объяснить, не все, мне кажется, поняли, что именно это и есть.
Не знаю. Ну, по многим причинам. Во-первых, надо это внимательно объяснять. По многим причинам можно не понять друг друга. Но я вот говорю, что пока на этом этапе, на нашем разговоре, не нужно из этой модели делать какие-то дополнительные модули и прочее. Естественно, всё, что я сейчас говорю — это меня поддерживает эта модель.
Я бы не мог так быстро говорить. Она мне подсказывает — что дальше, как дальше. Потому что иначе не хватит скорости для того, чтобы каждое такое слово продумывать. Они у меня в правильных семантических полях. Там расположены эти слова, быстро ассоциации делаются. Потому что они в правильных местах лежат. А это всё поддерживает эта модель.
Спасибо.
— Да, ещё раз спасибо за лекцию.
Да, спасибо вам.
— Самый сильный инстинкт, наверное, — самосохранение. Когда мыши вживили — известный опыт — в мозг электроды, она нажимала на кнопку, и у неё вырабатывались нейромедиаторы, по-моему, дофамин и серотонин. И она в конце концов скончалась, потому что перестала есть. Это задокументировано. У меня такой вопрос. Вы говорили об осознании. Есть люди более креативные, более прагматичные, какова роль воображения в условных и безусловных рефлексах? Меня интересует вопрос подсознания. Например, в стадии глубокого сна человек видит сны. Почему, когда человек летает во сне, он не просыпается, а когда падает в пропасть, просыпается? Почему это так реально воспринимается мозгом? Более того, это иногда остаётся, записывается, превращается в фобию. Почему так происходит? За счёт чего?
Видите, вы просите меня объяснить довольно сложные механизмы, причём в очень короткое время. Я это могу сделать, но это будет непонятно. Потому что я должен использовать термины, о которых мы с вами не договорились.
Нет никакого «подсознания», во-первых. Голландец не прав — во-вторых. Вот я коротко вам говорю. Но голландец не прав — почему? Вы говорите: окситоцин, вазопрессин. Ну налейте в свою машину какой-нибудь 76-й бензин. Налейте туда окситоцин. Что — любовь появится от этого? Машина быстрее поедет? Нет же. Вы просто испортите машину. Конечно, все эти биохимические вещества действенны, но мы же говорим: когда всё это находится в нормативных местах, в нормативных отношениях, тогда полный контроль берёт именно модель. Она сама планирует, сколько окситоцина где выделить, сколько вазопрессина, чтобы обеспечить ту самую любовь.
А любовь — она первая. Понимаете, в чём дело? Не наоборот. В этом смысле голландец не прав. А он как раз считает наоборот. Это принципиальнейший спор. Подбросите адреналина — вколите его в кровь — и получите то же самое, как при подъёме в горы? Не получите. Тысячи таких опытов уже было. Адреналин зашкаливает в крови, а ощущения ажиотажа нет. Видите? Потому что это не модель сделала. Модель должна подготовить много чего, чтобы вспыхнуло чувство. А тогда уже нужны всякие гормоны. Всё наоборот.
Что касается сознания и подсознания. Здесь нужно выправить всю терминологию. Мы говорим так: правильно говорить — есть осознаваемые процессы и неосознаваемые процессы. Потому что нам совершенно не нужно всё перемещать в область самоотчёта. Как работает кишечник, как выполняется огромное количество счётных операций — 95, а может быть, и 99 процентов — идёт на неосознаваемом уровне. Это не какое-то подземелье или подсознание. Это всё — фрейдовские штучки.
В его время, в 1900 году, это была новизна. Сейчас это не новизна — это уже архаика, апеллировать к этому.
Когда вы говорите «галлюцинация» или «воображение» — галлюцинация — это патологическое воображение. То есть это воспроизведение на зрительном уровне того, что не вписывается в модель. Например, по стенам поползли пауки, а на самом деле — это просто рисунок обоев. Это патологическая часть — она неадекватна тому, что есть на самом деле. Почему? Потому что испортились какие-то моменты, и модель действительно начинает неправильно работать.
Я спросил одного человека, который мне нашептал, что он — один из старших офицеров Наполеона. Он это никому не показывает, но поскольку я такой хороший человек, он мне это сообщил. Я много раз пытался его переубедить. Я говорю: хорошо, а где ваша сабля? Он говорит: ну что, какая сабля? Если бы я саблю взял с собой, как бы я с шумом поднялся? Видите, какая защита? Это делает тоже модель. Она его охраняет. Почему-то она испортилась — ну, это шизофрения. Но она охраняет его цельность, чтобы его никто не трогал. Это она ему подсказывает: скажи, что саблю ты оставил дома, чтобы никто не приставал.
— Но ведь психически нормальный человек видит сны. Видит, как летит — и не просыпается. А если он во сне падает — он просыпается. И потом это запоминается, становится фобией. Почему?
Правильно. Потому что модель не всесильна. Она может где-то ошибиться. Это настолько соответствует её модельным представлениям мира, что она считает — надо разбудить человека. Он действительно попал в опасную ситуацию. Это естественно. Сложная модель, там много закоулков, куда можно попасть и вообще не выйти оттуда. Поэтому здесь много таких моментов.
Но в целом вопросы правильные. Совершенно верно. Это всё вопросы, которые дискутируются среди психологов.
— У нас очень мало времени, поэтому последний вопрос. Но я вижу, что очень много рук. Особенно жалко девушек, которые минут десять держат руку, не опуская. Вы сможете, как только мы закончим, подойти и лично задать вопрос Александру Яковлевичу. А сейчас — последний вопрос.
Здравствуйте. Спасибо большое за лекцию.
— Спасибо.
Очень хороший вопрос. Вы знаете, мне сейчас неудобно это говорить, но однажды мне этот вопрос задали, причём прилюдно — на телевидении. И я ответил неответственно. Но я тут же понял, что совершил ошибку. Это абсолютно не так.
Человек ответственен за всё, что он делает. Потому что это он и есть. Мозг — это не всё, что в нас есть. Но вместе с мозгом, с этой моделью — это я. Поэтому я в силах осознать, что я делаю неправильно. Вот это сознание — мы не говорили, что такое сознание — оно как раз и нужно, ну трудно говорить «дано» или «не дано» — оно выработалось для контроля, для самоотчёта того, что ты делаешь. И модель тебе подскажет.
И начальник тебе что-то говорит, и близкие родственники тебя чему-то учат, науськивают. Но всё-таки последнее слово — за мной. Я должен решить — буду я это делать или нет. Если я сделал — я не могу сказать: «Ну, так меня уговорили». Я всё-таки принял решение.
Человек ответственен за всё, что он сделал. Он юридически ответственен.
— Да.
