Естественная наука изучает «физические тела». История изучает изменения во времени, происходящие с «социальными телами» — вроде государств, партий, народов, религий, идеологий, норм, традиций. Это изучение, исходя из методологии самой исторической науки, есть прежде всего регистрация изменений и размещение их в хронотопе дисциплины, в сетке ее координат, хронологии.
Основная задача исторической науки — установить, произошло изменение или нет, был исторический факт или нет, подтверждается это источниками или нет. Разумеется, читатель имеет право удивиться, ибо привык встречать в учебниках и трудах по истории больше, чем факты и хронологию. Книги историков полны объяснений, почему изменения произошли, установления причинно-следственных связей между историческими фактами. И эта часть истории более увлекательна и интересна широкой публике. Скучные источниковедческие дебаты остаются уделом узких специалистов на кафедрах.
Как и любая наука, история стремится построить теоретическую модель объектов своего интереса. Модель должна назвать основные элементы, показать, как они связаны, как меняются под влиянием разных факторов — внутренних и внешних. Эта задача решается на трёх уровнях. Первый — описание: просто фиксировать, что и когда произошло, без попытки объяснить почему. Второй — объяснение: выявить закономерности и причины изменений. Третий — прогнозирование: попытаться понять, к чему всё идёт, как прошлое влияет на будущее.
История хорошо справляется с первым уровнем. Но с нюансами. Она не описывает настоящее, только прошлое. Причём прошлое недоступно напрямую: у историка есть лишь осколки — документы, артефакты, следы. Из них он пытается восстановить целое. Это всегда реконструкция, а не прямое наблюдение. И у такой реконструкции есть три серьёзных ограничения.
Во-первых, нельзя собрать все источники. Какие-то безвозвратно утрачены, какие-то ещё не найдены. Во-вторых, даже доступные источники не объективны: у каждого автора, оставившего письменный след, был свой взгляд, свои цели, свои предвзятости. В-третьих, у самого историка есть своя оптика. Он живёт в определённую эпоху, разделяет или не разделяет господствующие идеи, пользуется ограниченным научным языком и методами.
Кроме того, объекты, с которыми работает история, почти всегда несут ценностную нагрузку. Народ, религия, традиции, государство — это не нейтральные понятия. Они вызывают эмоции, порождают споры, часто окрашены политически или идеологически. И здесь у истории нет собственной теоретической модели. Чаще всего она берёт готовые конструкции из окружающей культуры или идеологии своего времени. Это делает её описания уязвимыми к субъективности и предвзятости.
Есть важный вывод: наука как система не может сама создавать модели объектов, если те заранее нагружены смыслами, верованиями, оценками. Чтобы говорить о таких объектах строго научно, нужно обращаться к другим дисциплинам — к социологии, политологии, культурологии. Только в сотрудничестве с ними история может пытаться объяснять и тем более предсказывать.
Иначе говоря, история — это в первую очередь наука описательная. Уровень объяснения и уж тем более прогнозирования для неё достижим только при условии междисциплинарной работы. Без этого она остаётся инструментом реконструкции, но не понимания.
Отрицать право историков заниматься построением моделей исторического процесса и выводами универсального характера глупо. Однако следует четко прояснить, какими именно средствами пользуются историки для разработки такого рода объяснительных моделей. Упускается из виду, что историки привлекают модели любых годных на то наук. Ибо сама история не может дать никакого специального метода установления связей между изменениями, кроме принципа историзма, то есть сакраментального: всё течёт, всё изменяется. Историки вынуждены обращаться, например, к социологии, экономике, политологии и т. д.
Из этого следует простой и очевидный вывод: чтобы оценить адекватность моделей исторического процесса, читатель должен иметь представление о теориях и гипотезах указанных наук. Но историю начинают преподавать гораздо раньше социальных наук, а большинство так и остаётся с багажом школьного образования, более озабоченного воспитанием законопослушного гражданина, чем наукой как таковой: максимум нарратива о том, как прозорливы были наши предки, неуклонно ведя свой «корабль истории» к тому, что мы имеем в реальности вокруг нас, минимум сведений об устройстве общества, ибо такие сведения спекулятивные нарративы обычно разъедают как кислота ржавчину.
Оставим на потом «разбор полётов», не будем спорить, как преподавать историю детям. Простой факт важнее, и он таков: объяснение истории базируется на моделях принятой в обществе идеологии. Мне трудно представить общество, в котором было бы по-другому. Легче представить, что историю вообще уберут из школьной программы как самый трудный для понимания и самый опасный для применения в жизни предмет.
Я не собираюсь оспаривать школьные истины и не претендую на спор с историками. Я всего лишь решаю свои личные проблемы. А они таковы: историки и писатели воспитали во мне вкус к объяснениям смысла истории, общество, бессмысленно вращающее свои суставы и обращающее свои соки, для меня жутковато. Но, будучи сыном своего переходного времени, да простится мне эта пафосная фраза, я напичкан как сумятицей спорных фактов, так и разноголосицей объяснений истории. По факту я имею необъяснённое для меня и страсти в медиа и социальных сетях, не только грозящие перерасти в рукопашную, но уже и дошедшие до боевых действий. Всё вокруг спорят, нет и невозможно никакого консенсуса по поводу исторических событий, и прежде всего потому, что нет у спорящих базы, простой научной базы из гуманитарных наук — социологии, экономики, политологии и т. д., — которая была бы фундаментом для добротного здания истории.
Поэтому я пишу эту книгу как решение проблемы для себя, стремлюсь установить гражданский мир внутри себя, а насколько это поможет другим и насколько это вообще будет им интересно — второй вопрос.
Что же я имею? Моя личная проблема — гражданская война внутри меня и состояние гражданской войны с «соплеменниками». Гражданская война внутри меня завершается тем, что сторонним наблюдателям будет казаться верхом идиотизма.
Я научился совмещать коммунистические убеждения с критикой самых мрачных и идиотских проявлений советской жизни, которые сделали СССР обречённым, самые жуткие воспоминания о неявной жестокости повседневной жизни в СССР с самой тёплой ностальгией, самыми хорошими воспоминаниями о советском детстве, признанием того, что в некоторой своей части «советский проект» — та самая дыра, зона Стругацких, из которой сияет Прекрасное и Справедливое.
Это можно считать шизофренией, но это единственная форма мудрости, которую можно вынести из истории, если нитью Ариадны избрать логику, исторические факты, данные науки, Евангелие и «Манифест Коммунистической партии».
Это моя форма окончания гражданской войны: книга «Повелители хаоса», где я пытаюсь объяснить мою шизофрению. Акт полной и безоговорочной капитуляции «вихря враждебного».
Первая часть вырисовывается как общий метод объяснения исторических процессов, основанный на анализе воли к власти как основе жизни каждого человека и общества.
Вторая часть — попытка осмыслить историю России в XX веке как процесс уничтожения крестьянства и дворянства и перераспределения собственности и власти в свете этого способа, где даже 90-е выступают как закономерная и неизбежная плата за наши «хотелки». Девяностые — наша купель. Мы крещены там и всегда будем верны их программе. Девяностые — это лучшее, что могло с нами произойти, это пик истории России, после которого мы уже никогда не будем прежними. СССР никогда не вернётся, ни в каком виде. Другое будет. Но другое.
Третья часть — осмысление той утопии, которую мы привыкли называть коммунизмом, как возможной, но не обязательной, победы личности над обществом, уничтожения коллектива как способа конфликта и кооперации, разделения труда, уничтожения общества как силы, отчуждающей у человека его жизнь в свою пользу, полного уничтожения всех общих смыслов как сакральных паразитов.
А уж как совместить признание необходимости служить государству здесь и сейчас и признание его злом — это уже психология и умение различать химические формулы и наслаждение сладким или солёным.
