https://youtu.be/FieLpd59ZHA?si=COSjGAFo9WDrnBMm
Моя история скорее связана с тем, что я сформировался в СССР, а не был "сделан" им. Слово "сделан" подразумевало бы, что я был бы прямым продуктом какой-нибудь кафедры научного коммунизма. Дело в том, что в студенческие годы мы занимались и интересовались тем, что считалось ересью. Но для того чтобы существовала ересь, требовалась церковь, её официальная доктрина.
Кеннет Джоуик, один из лучших западных советологов, многие годы преподавал в Университете Калифорнии в Беркли. В 1992 году он выпустил книгу Leninist Extinctions ("Ленинистские вымирания"), где подробно описал, как пришёл к своим выводам. В начале 1960-х годов, когда открылись первые студенческие обмены, западные студенты впервые за многие годы смогли приехать в советские университеты. Джоуик был среди них.
Он описывал, как всё тогда казалось странным: в общежитиях бабушки с красными повязками отмечали, кто вошёл и вышел, столовые работали по талонам, а студентов заставляли заучивать "правильные" мысли. Интересно, что эти "правильные" мысли часто порождали "неправильные" вопросы. Например, студент мог спросить: "Если социализм — отрицание капитализма, то что будет отрицанием социализма?" Ответом на такие вопросы обычно были угрозы: "Выйдите из аудитории, пройдите в деканат".
Мы находили обходные пути: писали на коленях, распространяли самоиздат, переводили запрещённые книги вроде "Нового класса" Милована Джиласа. Советская догматика была непреклонна: история движется через пять общественно-экономических формаций. Но как быть, если рабочие, крестьяне и интеллигенция сосуществуют? А куда отнести членов Политбюро? Их называли "служащими". Смешно, конечно.
Я учился в Московском государственном университете, в Институте стран Азии и Африки, и мои родители поначалу не понимали, зачем это мне нужно. "Лучше бы пошёл в зубные врачи", — говорил отец. А мать сетовала: "Мой сын изучает какой-то хаос"(язык хауса). Мы занимались чем-то, что выходило за рамки советской ортодоксии. Преподаватели старались защитить нас, уводили в интерпретацию стихов Николая Гумилёва об Африке или в изучение космогонических мифов.
Моя тема — города-государства Йоруба, которые я сравнивал с городами Майя или Шумера. В Советском Союзе философия была в изобилии, кафедры философии были в каждом вузе. Однако интереснее было то, что ходило по рукам: Борхес, Фрейд, Бердяев. Это была реакция на советскую догматику.
Во время преддипломной практики я оказался в Мозамбике, где шла война. Это было как в Афганистане или Камбодже: находясь там, задаёшься вопросом, кто с кем воюет и зачем. Когда вернулся в Советский Союз в середине 1980-х, на фоне перестройки и этнических конфликтов, стало ясно, что наша страна в чём-то напоминает Африку и Азию. Мы видели, как рушится государственность.
Так я стал специалистом по Абхазии и Северному Кавказу. Меня интересовало, почему африканские повстанцы становились марксистами. Это вызывало настороженность у моих научных руководителей. Они советовали выбрать что-то "поспокойнее", например историю африканских королевств. Но меня тянуло к вопросам политэкономии.
В 1990 году меня пригласил Эммануил Валлерстайн. Он предложил изучать распад государств и антигосударственные протесты. В Америке, где есть богатые университеты и огромные библиотеки, можно было просто сидеть и читать. Валлерстайн говорил: "Иди в библиотеку, там три с половиной миллиона томов. Читай и думай".
Как Валлерстайн Дерлугьяну объяснил «символический капитал»
Я читал четыре года подряд, каждый день. Это было очень тяжело. Тогда мне очень пригодился Рэндалл Коллинз, который показал путь. Ведь той социологии и политологии, с которыми я столкнулся, в советские времена, наверное, даже близко не преподавали. Может быть, существовали какие-то закрытые сборники Союза СССР, реферативные сборники по определённым проблемам, но и они зачастую были написаны таким аккуратным, но при этом запутанным языком, что без пол-литра, как говорится, не разобраться.
Советская наука, особенно начиная с 50-х годов, всё больше скатывалась к зубодробительному, усложнённому и наукообразному языку. В 1920-е годы этого ещё не было, но позже становилось всё труднее понять, о чём вообще идёт речь. Поэтому приходилось читать оригиналы. Сидел, читал и зачастую даже не знал, как это можно применить на практике.
Вот, например, берёшь томик Пьера Бурдьё — что там такое «символический капитал»? Это вообще что? Капитал ведь, по логике, — это деньги, товары, машины. Но Бурдьё этого толком никогда не объяснял, вместо этого выдавал длинные цепочки красивых фраз.
Однажды я подстерёг Валлерстайна на лестнице, когда он уходил с работы. Иммануил Валлерстайн просыпался очень рано, приходил к 7 утра, а к 4 часам дня уже засыпал. После обеда он закуривал сигару, и по запаху было ясно, что шеф отдыхает. В этот момент я подошёл к нему и спросил:
— Иммануил Лазаревич, меня беспокоит Бурдьё.
— Чем именно? — удивился он.
— Ну, какой-то «символический капитал». Капитал — это ведь деньги, товар, машины.
— Нет-нет, дорогой мой, это говорит ваша советская подготовка, — ответил он. — Капитал — это успех. Это способ законсервировать свой успех, чтобы передать его в следующий раунд игры. Например, крестьянин собирает урожай зерна. Что он делает? Сушит зерно, чтобы оно стало капиталом для следующего года. Если у вас другой тип капитала — например, грибы или ягоды, — то вы делаете из них варенье или сушёные заготовки.
А теперь представьте феодальное семейство. Их успех консервируется в виде военных побед, которые сохраняются через героические песни и летописи. Менестрели и летописцы записывают славные дела, воспевают плодовитость и добродетели феодальных дам. Это — феодальная форма капитала.
У чиновников капитал бюрократический — связи, внутренние знания, которые делают их более успешными в следующем раунде административной борьбы. У рабочих капитал может быть индивидуальным — репутация мастера, или коллективным — успешная забастовка, которая приводит к созданию профсоюза. Даже у капиталистов капитал — это не просто деньги, а средства, которые не тратятся, а вкладываются в новый проект. Это и есть накопление капитала.
— А символический капитал? — спросил я.
— Это ещё проще. Это репутация. Например, я, Иммануил Валлерстайн, обладаю репутацией, которая отражается в книгах и приглашениях на конференции. Художники работают так же: имя, как у Пикассо, определяет цену их работ.
— Тогда почему же Бурдьё написал столько томов об этом? — спросил я.
— Потому что Бурдьё живёт в Париже, — махнул он рукой с сигарой. — А в Париже изъясняются дискурсивно. Там нельзя просто говорить, там надо философски. Но мы, в Нью-Йорке, делаем дело. У нас нет времени на французские дискурсы.
Пример переворота Коперника
Валлерстайн всегда настаивал, что его подход — это больше, чем теория, но одновременно и меньше. Теория предполагает чёткую применимость: если выполняются условия A, B и C, то возникает результат X. Миросистемный анализ, напротив, возник как перспектива: давайте сделаем шаг назад и посмотрим на мир иначе.
Здесь я вынужден оставить скромность, потому что перед неподготовленной аудиторией сложно передать масштаб идеи, не испугав её. То, что сделал Валлерстайн, похоже на смену перспективы, на научную революцию, о которой говорил Томас Кун. Это можно сравнить с переменой, достигнутой Николаем Коперником.
Представьте астрономию XVI века. У неё была тысячелетняя история, восходящая к Вавилону, и даже раньше, когда первые люди начали смотреть на звёзды и составлять календари. Астрономия имела математический аппарат и практическую применимость — например, в астрологии. Не было, наверное, ни одного царского двора, от японских островов до Англии, где не пользовались астрологией. Это универсально: все цивилизации в какой-то момент создают астрологию.
Майя, например, независимо разработали сложные календари. Некоторые культуры, особенно в тропиках, действительно не уделяют звёздам большого внимания — это исключение. Но в сословных обществах интерес к астрологии был огромным. От базарных астрологов, делающих индивидуальные прогнозы, до придворных советников, чьи прогнозы определяли, начинать ли войну.
Астрология базировалась на птолемеевской картине мира. Это была серьёзная наука своего времени, с математическим аппаратом и эмпирическими наблюдениями. Там, где что-то не срабатывало, добавляли объяснения через личный авторитет астролога. Но постепенно накопились наблюдения, которые начали подрывать эту модель. Эпициклы, введённые для объяснения планетарных движений, становились всё сложнее и менее логичными.
И тут появляется Николай Коперник, польский священник, и предлагает сменить основные постулаты: поставить Солнце в центр, а Землю сделать планетой. Внезапно всё становится на свои места. Это и есть суть миросистемного анализа: сделать шаг назад, изменить перспективу.
После Коперника проходит ещё одно-два поколения. Галилео Галилей с телескопом, Тюхо Браге с наблюдениями, Иоганн Кеплер с законами движения планет вносят свои вклады. Лишь к концу этого процесса Исаак Ньютон создаёт элегантную математическую теорию, которая завершает новую научную революцию.
Интересно задавать вопросы: в каких странах коперниканская перспектива становится материалом школьных учебников? Когда это происходит? Например, в России это уже середина XVIII века, эпоха просвещения. Миросистемный анализ тоже можно изучать в таком контексте: где и как эта перспектива начала менять подходы к изучению общества.
Модель мировой системы
Мы сейчас находимся в процессе социальной, а возможно, научно-социальной революции. В 1950-е годы неожиданно появляется феномен Третьего мира. Ранее это были просто колониальные страны, о которых, если честно, особо никто не задумывался даже во время Второй мировой войны. Геостратегические расчёты США, Сталина, Гитлера или японцев сводились к тому, чтобы использовать эти территории как источники ресурсов: кого и что можно захватить.
Но уже в ходе Второй мировой войны Индия начинает проявлять себя как активный субъект благодаря движениям под руководством Махатмы Ганди. Во Вьетнаме начинают действовать коммунисты. Вскоре после войны формируется так называемый Третий мир — не западный и не коммунистический. Перед ним поставлена задача модернизации.
Идея казалась вполне научной: изучим, как Запад достиг модерна, выделим ключевые шаги и предложим их для ускоренной модернизации других стран. Западные эксперты, программы ООН и международная помощь должны были помочь этим странам перескакивать через стадии, которые заняли у Запада сотни лет. Всё это сопровождалось тренингами по демократизации, антикоррупции и защите прав женщин. Позже нечто подобное происходило в России в 1990-е годы.
Советский Союз предложил свой вариант теории модернизации. Это почти забытая тема, достойная хорошей диссертации. В Советском Союзе, как и на Западе, формировались свои теории — от угасания конфликта до слияния наций в нечто единое. Советские эксперты отправлялись в страны социалистической ориентации. Однако ни либеральный, ни советский подходы не работали. В этих странах процветала коррупция, случались военные перевороты, а революции часто заканчивались провалом.
Возникновение миросистемного анализа было ответом на одновременное разочарование как в марксистских, так и в либеральных схемах исторического прогресса. И либералы, и марксисты XIX века мыслили в категориях стадий: общество проходит определённые этапы развития, и страны третьего мира просто отстают. Например, Замбия могла отставать от Англии на "157 лет", и предполагалось, что она со временем догонит. Но Валлерстайн и латиноамериканские теоретики зависимости сказали: "Нет, это не так".
Разница не во времени, а в пространстве. Гондурас — это не отсталая Англия XIX века. Это другая страна в другой зоне миросистемы. Здесь важна не хронология, а положение в глобальной системе. Мир состоит из ядра, полупериферии и периферии. Страны на периферии едва ли могут выбраться из своего положения.
На периферии модернизация проходит в искажённой форме. Например, в Гватемале или Ямайке модернизация привела к созданию рабовладельческих плантаций, которые производили табак, бананы или кофе. Инвестиции и квалифицированные кадры из периферии уходят в центр. Белые плантаторы, заработав деньги, возвращались в свои метрополии.
Такая модель до сих пор наблюдается, например, в Сибири. Капиталы выкачиваются из региона, а затем перетекают в Москву или, ещё лучше, в Лондон. То есть Москва становится просто пунктом перекачки людей и ресурсов из Тюмени в Лондон. Это типичная картина миросистемы. Валлерстайн это предсказывал еще в 80-е годы, как может завершиться перестройка. Это и есть суть зависимости периферийных стран или регионов от центра.
В миросистемном анализе единицей анализа является мировая система — глобальная структура, состоящая из ядра, полупериферии и периферии, взаимодействующих через экономические, политические и социальные процессы, основанные на разделении труда.
Как писать?
Мир-системный анализ или миросистемный? Попробую прояснить. Это вопрос не просто терминологии, а принципиального подхода. Валлерстайн настаивал на термине "мир-система" через дефис, чтобы подчеркнуть, что это не "мировая система" как совокупность национальных государств. Он отвергал идею, что мир можно анализировать исключительно через призму модернизации, как этапов развития отдельных стран. Для Валлерстайна "мир-система" была чем-то целостным, глобальной экологией, где разные регионы и страны — это ниши, взаимозависимые и взаимодополняющие.
Идея была не новой. Первым её предложил Фернан Бродель. Он вводил такие термины, как système-monde или économie-monde, чтобы описать Средиземноморье времён короля Филиппа II. Для Броделя Средиземное море не было ареной столкновения цивилизаций — ислама и христианства, Османской Турции и Испании. Он считал это единым экономическим регионом, связанным общими хозяйственными процессами, несмотря на идеологические различия.
Бродель сознательно уходил от термина "цивилизация", поскольку видел в нём не аналитическую категорию, а идеологическое утверждение. Например, говорить о "русской цивилизации" — это заявка на особое, "великое" прошлое. Валлерстайн с ухмылкой замечал: если говорить о русской цивилизации, почему бы не говорить об украинской или сербской? Это попытка отделиться от более широкой, общей культурной системы.
По-русски правильно говорить "мир-система" через дефис, чтобы передать смысл английского world-system или французского système-monde. Этот перевод был закреплён выдающимися переводчиками. Русский язык, как и немецкий, позволяет такие составные конструкции (например, Weltsystem на немецком).
Термин "мир-система" подчёркивает смещение акцента с отдельных стран на глобальные хозяйственные и социальные связи. Это устоявшийся перевод, и его следует придерживаться, чтобы сохранить концептуальную точность.
Историческая система
Итак, в основе мир-системного анализа лежит ключевое понятие — историческая система. Она отличается от традиционных единиц социального анализа, таких как национальные государства, цивилизационный подход или марксистские общественно-экономические формации. Что же представляет собой эта историческая система и в чём её особенности как аналитической категории?
Объяснить это не так просто, потому что историческая система не поддаётся упрощённому делению на отдельные части, как это делалось, например, в советской науке. Тогда темы исследований дробились на мелкие задачи: "рабочий класс в Сомали", "буржуазия в Пакистане", "идеология в Бангладеш". Это превращалось в поток однотипных публикаций, которые иногда называли "телефонными книгами".
Подход Валлерстайна значительно шире. В 1960-е годы произошла революция в мировой науке, не только в общественных, но и в естественных дисциплинах. Появились теории хаоса в физике, химии и биологии. Валлерстайн дружил с Ильёй Пригожиным, лауреатом Нобелевской премии по химии, чьи работы, такие как "Порядок из хаоса", предлагали альтернативный взгляд на развитие систем.
В биологии Стивен Джей Гулд и другие эволюционисты ушли от представления о прогрессизме. Они доказали, что лягушка не "менее развита", чем летучая мышь, а обе представляют собой параллельные, равноправные ветви эволюции. История — это не лестница, ведущая к всё большей сложности, а сеть взаимосвязанных процессов.
Подобный взгляд на социальные системы предложил Валлерстайн. Вместо прогрессистских стадий Гегеля или марксистской концепции перехода от капитализма к социализму он рассматривал историю как экосистему, в которой разные общества сосуществуют в сложной взаимосвязи. Его любимый пример — австрийское общество. Почему оно считается отдельным от германского? Если бы Бисмарк не объединил Германию, у нас могли бы быть баварское и прусское общества, которые рассматривались бы как отдельные единицы.
Национальные границы, по Валлерстайну, это не абсолютная категория. Они больше связаны с юрисдикцией, то есть с тем, где государство способно обеспечивать порядок, выставлять пограничников и контролировать территорию. Но если государство слабо, решение часто принимает некое "международное сообщество". А что это такое? Кому звонить, чтобы связаться с международным сообществом? Это Организация Объединённых Наций? Или что-то ещё?
Валлерстайн видел мир как систему рынков и государств, переплетённых в сложной и зачастую неформальной глобальной сети. Эта "система" не абстрактна, а материальна, но её границы и связи не всегда поддаются точному описанию. Историческая система в мир-системном анализе — это способ увидеть социальные и экономические процессы не как линейный прогресс, а как экологическую сеть, где элементы сосуществуют и взаимодействуют.
Монотеизм и вопросы эволюции
Стивен Джей Гулд, один из ведущих эволюционных биологов XX века, вместе с другими учеными выступил против идеи прогрессизма в эволюции. Прогрессизм предполагает, что эволюция представляет собой линейный процесс, ведущий к всё большей сложности, совершенству или «высшим» формам жизни. Вместо этого Гулд предложил более комплексное понимание эволюции как ветвящейся сети, где все виды — это адаптации к своим специфическим условиям.
Эволюция как дерево, а не лестница. Гулд утверждал, что эволюция больше похожа на дерево с разветвляющимися ветвями, чем на лестницу, ведущую к высшим уровням. Разные виды развиваются параллельно, и нет объективных оснований считать один вид более «продвинутым», чем другой.
Отказ от антропоцентризма. Идея о том, что человек — вершина эволюции, была отвергнута. Человек — лишь один из многих результатов эволюционного процесса. Летучая мышь и лягушка имеют равное право быть результатом эволюции, так как они одинаково успешно адаптировались к своим нишам.
Экологическая равноправность видов. Каждый вид является уникальной адаптацией к своей экологической нише. Лягушка не менее «развита», чем летучая мышь, просто они адаптированы к разным условиям. Лягушка идеально приспособлена к водно-наземной среде, а летучая мышь — к полету и эхолокации.
Роль случайности в эволюции. Гулд подчеркивал значение контингенции (случайности). Если бы мы «запустили» эволюцию заново, то результаты могли бы быть совершенно иными. Массовые вымирания, такие как исчезновение динозавров, случайно открыли экологические ниши для млекопитающих, включая человека.
Нет линейного прогресса к сложности. Сложность не является обязательной целью эволюции. Многие организмы остаются относительно простыми, потому что это эффективно для их выживания. Бактерии существуют миллиарды лет, и их простота является преимуществом, а не недостатком.
Сеть взаимосвязанных процессов. Гулд представлял эволюцию как сложную сеть взаимодействий, в которой виды взаимозависимы. Хищники и их жертвы развиваются совместно. Видовое разнообразие формируется благодаря взаимодействию экосистем и случайным изменениям.
Пунктирное равновесие. Эволюция происходит не равномерно, а через периоды быстрого изменения, перемежающиеся длительными фазами стабильности.
Примеры эволюционного равноправия. Млекопитающие сложнее по строению, но насекомые, такие как муравьи, колонии которых превосходят в численности любое другое общество, более эффективны в своей нише. Рыбы существуют миллионы лет без существенных изменений, потому что их морская среда стабильно поддерживает их выживание.
Эволюция — это не соревнование, чтобы стать более сложным, «высоким» или «умным». Все организмы — это продукты адаптации к своим средам. Такой взгляд помогает избежать иерархического подхода к биологическим видам и подчеркивает разнообразие жизни на Земле.
Некоторые вопросы миросистемного анализа
Государство, по сути, устанавливает заборы, пытаясь огородить те части рынков, которые для него важны. Это могут быть ресурсы, территории или торговые пути, не обязательно находящиеся в непосредственной близости. Иногда эти "заборы" простираются на огромные расстояния, как это было с колониальными империями. Такой контроль всегда связан с организацией власти: государство накачивает себя ресурсами, защищая свои интересы.
Валлерстайн действительно многое придумал. Читать его полезно не только для знакомства с мир-системным анализом, но и для понимания, как он решал возникающие аналитические проблемы. Особенно это заметно в его четырёхтомнике "Современная мир-система". Валлерстайн подходил к вопросам нестандартно, например, пересматривая привычное понимание революций.
Американскую революцию 1776 года он называл "поселенческой деколонизацией" — процессом, в котором переселенцы отделились от метрополии, но не изменили фундаментальных основ мировой системы. Великая Французская революция, по его мнению, не была переходом между общественно-экономическими формациями. Что же это тогда было? Валлерстайн рассматривал её как важный сдвиг внутри глобальной системы, а не просто смену политического строя.
Вместе с Валлерстайном к анализу революций подключались такие учёные, как Ричард Лахман, Чарльз Тилли и Майкл Манн. Последний, в частности, был известен как оппонент Валлерстайна. Начав с антимарксистских идей конца 1960-х годов, Манн развивал веберовский подход, предложив концепцию "организационного материализма". Он изучал власть через четыре её источника: военный, экономический, идеологический и политический (государственный). Манн сравнивал государства с канатами, которые сплетаются из этих компонентов: без одного из них система становится нестабильной.
Особое внимание он уделял организации религиозной власти, изучая религиозные институты как социальные и экономические структуры. Например, средневековый монастырь, по его мнению, можно рассматривать как раннюю капиталистическую корпорацию, независимую от патримониальных структур, описанных Максом Вебером.
Сегодня мы стоим на этапе осмысления и развития идей, предложенных Валлерстайном, Ориги, Гундер-Франком, Майклом Манном и другими. Крэг Калхун, директор Лондонской школы экономики и ученик Валлерстайна, однажды заметил: "На вас, русских, вся надежда". По его мнению, Россия, несмотря на постсоветский кризис, сохраняет уникальный культурный капитал, основанный на любопытстве и широте интересов.
В то время как Запад увяз в методологических спорах и ориентируется на узкоспециализированные критерии успеха (импакт-факторы, индексы Хирша), Россия, по словам Калхуна, ещё способна видеть шире и поднимать крупные вопросы. Однако наследие первопроходцев, таких как Валлерстайн, остаётся мало востребованным. Западная академическая среда всё чаще предпочитает математизированные модели свободного рынка, вытесняя альтернативные подходы.
Источники и составные части
Если перефразировать Ленина и выделить "три составные части" мир-системного анализа, можно говорить о следующих теоретических корнях:
Экономическая теория капитализма. Мир-системный анализ основывается на понимании глобального капитализма как системы с центром (ядром), полупериферией и периферией, каждая из которых выполняет свои роли в международном разделении труда. Это наследие идей Адама Смита, Давида Рикардо, а позже Маркса, которые анализировали капиталистическую экономику на разных уровнях. Валлерстайн использовал марксистские категории для объяснения глобального неравенства, но вышел за рамки традиционного марксизма, рассматривая мир как целостную систему.
Историческая социология. Мир-системный анализ активно черпает из исторических исследований, таких как работы Фернана Броделя, который анализировал экономические и социальные процессы Средиземноморья как единую систему. Бродель предложил рассматривать экономические структуры не как независимые явления, а как взаимосвязанные элементы мировой экономики, формирующие долгосрочные процессы.
Политическая география и структура глобальной власти. Концепция мирового разделения на ядро, полупериферию и периферию берет свои истоки из политической географии и теорий зависимости, разработанных латиноамериканскими учёными, такими как Андре Гундер-Франк. Эти идеи были дополнены геополитическим анализом глобального влияния государств и международных корпораций, который играет ключевую роль в функционировании мир-системы.
Мир-системный анализ — это синтез, объединяющий экономику, историю и социологию, а также географию. Как и в случае с Марксом и Энгельсом, его создатели, включая Валлерстайна, Теренса Хопкинса, Джованни Ориги и других, происходили из элитных кругов, но разорвали связь со своим классом. Они, подобно хиппи, критически смотрели на традиционные социальные и научные структуры, предлагая новый взгляд на глобальный порядок.
Это был не только академический вызов, но и личный. Например, африканистский опыт многих из них, включая Валлерстайна и Ориги, позволил им увидеть систему с периферии, что открывало новые перспективы для анализа центра и глобального устройства мира. Этот подход обострил их внимание к проблемам эксплуатации, неравенства и структурного насилия, характерных для капиталистической системы.
Подход мир-системного анализа напоминает модель Маркса: теоретическая структура соединяет философскую методологию, политический анализ и экономические процессы, но с акцентом на глобальный масштаб и взаимозависимость всех частей системы.
Еще о корнях миросистемного анализа
Чтобы понять возникновение миросистемного анализа, нужно изучить его интеллектуальные корни. Как говорил Джованни Ориги, этот подход родился благодаря трём ключевым составляющим: опыт американских университетов, африканистские исследования и личные траектории его создателей.
Американские университеты — уникальная среда
Американские университеты XX века стали магнитом для интеллектуалов со всего мира, особенно для тех, кто бежал от катастроф в Европе, России и Латинской Америке. Они предлагали богатейшие библиотеки и открытую научную среду. Ориги говорил: "В Италии нас учили только величию Ренессанса и Гарибальди, но никогда не задавались вопросом, как мы дошли до мафии и Муссолини". Исследование Америки, с её многообразием мигрантов и пересечением культур, позволило создавать новые перспективы. Это была та самая площадка, где Валерстайн, Ориги и их коллеги смогли объединить свои идеи в целостный подход.
Африканистские исследования — взгляд с периферии
Многие из создателей миросистемного анализа начинали как африканисты. Валерстайн, Ориги и другие проводили исследования в Африке, наблюдая механизмы эксплуатации на периферии глобальной системы. Этот опыт дал им возможность взглянуть на центр мировой экономики "снаружи". Как говорил Ориги, "в Африке ты теряешь предубеждения о мире". Наблюдая британскую политику в Южной Родезии или колониальные практики Португалии в Мозамбике, они видели, как капитализм адаптируется к разным условиям и как центр выкачивает ресурсы из периферии.
Личные траектории и конфликтная социология
Миросистемный анализ возник не только из теорий, но и из личных историй его создателей. Ориги, например, вырос в семье итальянских капиталистов, и для него капитализм не был абстракцией, а частью разговоров за обеденным столом. Валерстайн, происходя из семьи венгерских евреев, принёс в анализ богатый культурный багаж. Эти биографии помогли сформировать взгляд на капитализм как на сложную историческую систему, основанную не только на экономике, но и на власти, культуре и геополитике.
Миросистемный анализ вобрал в себя влияние многих мыслителей. Среди них:
Адам Смит — с его пониманием рыночной логики.
Карл Маркс — с анализом конфликтов и эксплуатации, хотя Валерстайн сознательно ушёл от его теории способа производства.
Макс Вебер — с акцентом на многообразие организационных форм власти.
Николай Кондратьев — с идеей экономических циклов, которую развил Йозеф Шумпетер.
Фернан Бродель — с его концепцией длительных исторических структур.
Это наследие конфликтной социологии, в которой центральное место занимает идея борьбы, не сводящейся к однозначным формационным переходам. Вместо линейного прогрессизма миросистемный анализ рассматривает мир как сеть пересекающихся иерархий и взаимозависимых процессов.
Место других подходов
Хотя миросистемный анализ кажется монолитным, он открыто взаимодействует с другими школами. Например, работы Бурдьё, особенно его концепция символического капитала, хорошо дополняют макроподход Валерстайна. Как отмечал сам Валерстайн, "Бурдьё — это микроанализ того, что мы делаем на макроуровне". Чарльз Тилли также органично вписывается в эту картину, занимаясь изучением социальных изменений и конфликтов.
Миросистемный анализ — это синтез классической политэкономии, исторической социологии и многовекового осмысления капитализма. Он предлагает глобальный взгляд на мир, где экономические, политические и культурные процессы рассматриваются как взаимосвязанные элементы исторической системы. Этот подход создаёт "карту мира", с которой можно изучать не только макроуровень, но и динамику на мезо- и микроуровнях.
**
Когда-то я любил дарить Валлерстайну книги на день рождения, всегда с условием: он должен был их прочитать и потом отчитаться. Помню, однажды подарил ему книгу Стивена Джея Гулда о дарвинизме. Через месяц я спросил, как впечатления. Он ответил: "А что я могу сказать, если на 100% согласен? Это миросистемный анализ, только в биологической эволюции". Это замечательный пример того, насколько миросистемный анализ впитал в себя идеи из самых разных дисциплин.
Но нужно понимать, что это не универсальная модель. Валлерстайн избегал таких концептов, как цивилизационный анализ или модернизационная теория. Хотя наследие Просвещения в его работах явно присутствует, оно сильно переосмыслено. Оптимизм Просвещения, вера в неизбежный прогресс и победу труда были для него проблематичны. Валлерстайн, будучи человеком левых взглядов, никогда не обещал светлого будущего. Он предпочитал анализировать и помогать избегать разочарований, но не давал утопических прогнозов.
Современное состояние миросистемного анализа
Сегодня миросистемный анализ находится на этапе переосмысления. Как отметил сам Валлерстайн, его поколение было связано с протестными движениями 1960-х годов, когда возникали мощные теории в социологии, биологии, физике. Это был "Золотой век", о котором писал Рэндалл Коллинз. Тогда протесты против системы ("Down with the system!") сопровождались фундаментальными вопросами: "Что такое система? Как её изменить?" Именно в этом контексте появились идеи, лежащие в основе миросистемного подхода.
Но сегодня ситуация изменилась. Вопросы о глобальных системах редко поднимаются на политическом уровне. Многие из первых творцов этих идей ушли, оставив после себя богатое наследие. И теперь главная задача — взять это наследие, осмыслить его и применить к современным вызовам.
Перспективы и вызовы
Как заметил Крэг Калхун, "на вас, русских, вся надежда". Это не просто комплимент. Россия, несмотря на кризисы и распад прежней ортодоксии, сохраняет уникальный культурный капитал: интерес к широким вопросам, к попыткам понять мир как целое. В то время как на Западе многие исследования стали узкоспециализированными, а научные идеи подчиняются гонке за грантами и индексами Хирша, в России ещё есть место для глобальных вопросов.
Но важно помнить, что молодое поколение часто путает исторические горизонты. Когда мой сын спросил, дружил ли я с Че Геварой, мне стало ясно, насколько смешиваются представления о прошлом. Это было "время легенд", как его называет Рэндалл Коллинз. И теперь от новых поколений зависит, смогут ли они превратить эти легенды в новые идеи и открытия.
Итак, будущее миросистемного анализа зависит от тех, кто возьмётся за карты мира, как интеллектуальные, так и буквальные. Это непростая задача, но в этом и заключается уникальная возможность для следующего поколения мыслителей.
