В первой половине XIX века социалистическое движение приобрело новую силу благодаря усилиям небольшой группы мыслителей, которых Фридрих Энгельс назвал основателями социализма: Сен-Симона, Фурье и Оуэна. Эти люди не только предложили альтернативу господствовавшей тогда теории естественного права, но попытались превратить мечты об идеальном обществе в стройные социальные теории. Их взгляды стали реакцией на обескураживающий итог Французской революции и одновременно — выражением веры в силу разума, прогресса и нравственного совершенствования.
Главной задачей, которую они ставили перед собой, было переустройство общества на базе крупного общественного производства, использующего достижения науки и техники. Противопоставляя аскетизму старых представлений о равенстве, утописты рисовали картину будущего как общества изобилия. В нём — не только достаток, но и расцвет личности, преодоление противоположностей между городом и деревней, между физическим и умственным трудом, планомерное ведение хозяйства и отказ от власти над людьми в пользу управления вещами.
Однако, несмотря на рационалистический пафос, многие из этих теорий сохраняли в себе религиозные черты. Сен-Симон выдвигал идею «нового христианства», в котором социальная справедливость становилась высшей заповедью. У Фурье страсти человека понимались как мистические силы, подчинённые своим космическим законам. Оуэн предлагал создать новый нравственный мир, где религия должна стать союзницей воспитания и рассудка.
Со временем вокруг этих фигур сложились целые движения: сенсимонисты, фурьеристы, оуэнисты. Их сторонники предпринимали реальные попытки воплотить идеалы в жизнь. Так, в 1820–1840-х годах были организованы десятки коммун и ассоциаций в Англии и США. В одних из них, как в Нью-Гармонии Роберта Оуэна или в фалангистских поселениях по Фурье, главной целью было объединение труда и жизни. Самой известной из таких общин стал Брукфарм под Бостоном. Но почти все эти эксперименты закончились неудачей. Против них выступали как экономические реалии, так и психологические трудности — трудность перевоспитания человека «нового общества» средствами одной лишь новой среды.
В то же время среди социалистов возникли новые направления. Одно — ориентированное на мирное переустройство через создание ассоциаций: производственных, кредитных или обменных. Такие идеи разрабатывали Луи Блан, Франсуа Бюшез, Пьер Леру, Джон Грэй, Пьер-Жозеф Прудон. Они верили в возможность изменения общества не через революцию, а через распространение новых экономических форм, основанных на справедливом обмене и сотрудничестве.
Другое направление связано с именами так называемых рикардианских социалистов — Уильяма Томпсона, Джона Фрэнсиса Брея и других. Они строили свою критику капитализма на основе теории стоимости, считая несправедливым разделение между трудом и прибавочной стоимостью. Они утверждали, что рабочий должен получать весь продукт своего труда. Эти идеи в Англии перекликались с требованиями чартистов, которые выступали за политические права рабочего класса.
Вершиной утопического коммунизма можно считать сочинения Дезами и Вильгельма Вейтлинга. Они попытались соединить моральный пафос утопистов с программой политического действия, выступая уже не только как мечтатели, но и как организаторы.
Следует отметить, что идеи утопического социализма не ограничивались Европой. Их находили отклик в странах Азии, Африки, Латинской Америки — всюду, где национально-освободительные движения стремились соединить борьбу за независимость с поисками более справедливого общественного устройства. Так, взгляды китайского реформатора Сунь Ятсена во многом напоминают социализм европейских утопистов.
Таким образом, утопический социализм первой половины XIX века был не столько единым учением, сколько полем идей, где сталкивались вера в разум, мечта о гармонии, моральный протест против несправедливости и попытка научного объяснения общества. И хотя ни один из их проектов не был реализован в полной мере, их размышления оказались важным этапом в развитии социальной мысли и предвосхитили теории, которые придут им на смену.
Фурье
Шарль Фурье, сын зажиточного торговца из Безансона, родился в 1772 году и с юных лет проявлял черты, которые в будущем определили направление его мыслей: физически слабый, замкнутый, склонный к мечтательности, он предпочитал музыку и книги шумной жизни, и уже в детстве начал самостоятельно изучать самые разные дисциплины — от логики до географии и математики. После смерти отца, когда торговые дела семьи пошли на спад, юный Фурье был вынужден бросить учёбу и пойти работать — сначала в лавках, затем в роли приказчика и курьера, а позднее — биржевого маклера.
Профессия торговца, которую он невольно выбрал, сыграла парадоксальную роль. Именно работа в коммерции, странствия по Франции и Европе, знакомства с торговыми практиками породили в Фурье глубокое отвращение к системе рыночного обмена. Он увидел в ней не упорядоченность, а хаос, несправедливость, разрушение человеческих связей. Его дальнейшие идеи во многом будут построены как альтернатива этой «анархии интересов».
Фурье оказался человеком, одержимым идеей преображения мира. У него было поразительное воображение и неуемная творческая энергия. Он пытался реформировать музыкальную нотацию, придумывал проекты железных дорог, подавал в военное министерство предложения по логистике войск, сочинял статьи, стихи, писал политические брошюры. Всё это было частью одной и той же интеллектуальной страсти: найти рациональный, справедливый и гармоничный способ существования для людей.
Фурье никогда не был частью политической жизни. Наполеоновская полиция считала безобидным фантазёром. Но именно эта «внеконтекстность», удалённость от политического центра и дала ему возможность формулировать радикально новые идеи, не скованные рамками реализма.
Фурье — не революционер и не партийный деятель. Он мыслит иначе: как проектировщик нового мира. В его представлении задача состоит не в том, чтобы захватить власть, а в том, чтобы придумать и построить среду, в которой человек сможет быть счастливым без насилия, без принуждения, в согласии со своей природой. Всё его учение впоследствии будет вращаться вокруг идеи «гармонии» — состояния, в котором страсти, труд и общественная жизнь соединены в единое целое, и где человек живёт не вопреки желаниям, а в их ритме.
Поэтому годы скитаний и наблюдений, утраты и разочарований не стали для Фурье поводом для цинизма. Напротив, из них выросла целая философия, сочетающая жёсткую критику современного общества с верой в возможность полного, почти архитектурного переустройства человеческого существования.
Получив небольшую пенсию по завещанию матери, он ненадолго избавляется от необходимости зарабатывать на хлеб, но вскоре вновь возвращается к скромной службе: сперва в Париже, потом в Лионе — в роли кассира промышленной конторы.
Исходной точкой для Фурье становится впечатление детства: случай в лавке отца, где он впервые сталкивается с обманом, а позже — опыт работы у марсельского хлеботорговца, когда ради прибыли хозяин уничтожает испорченный рис вместо того, чтобы отдать его голодающим. Фурье приходит к выводу: общество, где возможны такие поступки, устроено неправильно на самом фундаментальном уровне. Он начинает с критики — острой, язвительной, но при этом пронизанной гуманизмом.
Фурье видит источник бедствий не только в несправедливом распределении благ, но и в самой логике производственных отношений. Только треть людей реально трудится, остальные либо не производят ничего, либо прямо участвуют в разрушении. Он выделяет три группы «паразитов»: домашних (женщины, дети, прислуга), социальных (армии, купцы, часть фабрикантов, транспортники, сборщики налогов) и дополнительных (чиновники, судьи, заключённые, отщепенцы, нищие, преступники). Его вывод: современное общество устроено так, что даже трудящиеся способны прокормить всех этих бесполезных — при одном условии: если труд будет организован разумно и справедливо.
Но труд сегодня, по мнению Фурье, не вызывает ни интереса, ни радости. Люди не видят в нём смысла, не ощущают связи между усилием и результатом, между личным вкладом и общим благом. Это приводит к трате ресурсов, к снижению качества продуктов и, в конечном итоге, — к отчуждению. Рабочие ненавидят свою работу, покупатели — продавцов, продавцы — фабрикантов, а всё общество живёт в состоянии вражды и недоверия. Именно это — анархия интересов, конфликт всех со всеми — он считает главной болезнью цивилизации.
Особо Фурье критикует торговлю — сферу, в которой он сам долго трудился. В его представлении торговля — это система, построенная на обмане, посредничестве, избыточных переходах товара из рук в руки. Она либо бесполезна, либо прямо разрушительна. Даже изобилие не спасает: если распределение устроено плохо, избыток ведёт не к благополучию, а к нищете.
Не меньшую критику Фурье обращает и к семейной жизни. Он описывает её как пространство лицемерия, подавленности, принуждения. Современные браки, по его мнению, не имеют ничего общего с любовью и становятся источником всеобщего страдания. Люди живут в постоянной лжи, изменяют друг другу, ссорятся, пытаются сбежать от семьи, дети — обуза, а женщины — угнетённые. В его описании семья превращается в разновидность социальной каторги.
Объединяя всё это, Фурье приходит к радикальному выводу: современная цивилизация не просто несовершенна — она извращённа. Она не способна дать человеку ни хлеба, ни любви, ни смысла. И, что ещё важнее, она делает это под видом свободы и прогресса. Поэтому его критика направлена не только на практику, но и на философию — в частности, на наследие XVIII века и идеи Просвещения. Фурье не верит в «просвещённый разум», который, по его мнению, за 2500 лет не смог предложить реальной альтернативы несправедливости. Он отвергает и революционный пафос 1793 года, считая его не освобождением, а новой формой насилия.
Фурье видел в современной цивилизации не случайный сбой, а глубинное отклонение от изначального замысла. Он был убеждён, что существует некий естественный порядок мира — божественно заданный, гармоничный и разумный, — но он искажен. Всё старое, в том числе философия, мораль и общественный строй, — ложно, и только полный разрыв с ним может открыть дорогу к новому знанию. С этого жеста отказа у него начинается всё: ни одна реформа, по его мнению, невозможна, пока мы не переосмыслим саму природу человека.
Фурье начинает с того, что называет своим первым открытием — теорией страстного влечения. В ней он формулирует универсальный закон человеческой жизни: человек действует не из долга, не из разума, а из страсти. Разум — лишь слабая надстройка, а вот страсти, данные Богом, — это подлинные двигатели и смыслы. Фурье противопоставляет этот взгляд философии, которая, как он полагает, веками учила человека подавлять свои чувства, следовать «обязанностям», то есть тому, что выдумано, навязано, противоестественно. Настоящая мораль, по Фурье, не в подчинении страстей, а в том, чтобы построить такую социальную среду, где они не будут входить в конфликт друг с другом.
Фурье разворачивает поразительно цельную и детализированную картину: он классифицирует страсти, создает их иерархию и описывает, как именно можно привести их к гармонии. В основе — одна главная страсть: унитеизм, стремление к единству. Из неё вырастают три основные ветви: чувственные страсти (наслаждение зрением, слухом, вкусом и так далее), душевные (дружба, любовь, честолюбие) и интеллектуальные (любовь к интриге, к смене занятий, к игре). Из комбинаций этих страстей Фурье выводит 810 человеческих характеров, и потому, по его мнению, общество должно быть устроено так, чтобы каждому характеру находилось место, дело и признание.
Утопический проект Шарля Фурье — это не только социальная модель, но и масштабная космогоническая фантазия. Он мыслит общество как элемент космической гармонии, где организация труда и человеческих страстей напрямую влияет на физическое состояние планеты. В отличие от сугубо рациональных утопий Нового времени, его концепция сочетает социальную инженерию с поэтикой мифа. Земля, у Фурье, — не мёртвый шар, а живое существо, пребывающее в страдании и ожидании. Она потенциально плодородна, но фригидна в условиях морального разложения цивилизации. Только полная социальная гармония, достигнутая через фаланстер — высшую форму социального устройства — позволяет ей вступить в союз с Солнцем.
Этот союз не аллегория, а буквальное представление о метафизическом акте между планетами. Такое совокупление запускает процессы глобального преобразования природы. Моря становятся сладкими, животные — разумными и ласковыми, климат — мягким и плодородным. Это мир, в котором моральный и социальный порядок вызывает к жизни новые формы биологии и материи. Возникает гармония между человеком и природой, но не в смысле покорения или приспособления, а как союз двух равноправных начал.
Фурье мыслит в духе архаических традиций, в которых ритуал, порядок и мораль общества имеют прямое влияние на мироздание. В этом его идеи родственны мировоззрению австралийских аборигенов, для которых поддержание Дримтайм требует непрерывных ритуалов, или ацтеков, жертвующих ради движения Солнца. Как писал Мирча Элиаде, в архаическом сознании «миф оживляет реальность, а ритуал поддерживает бытие». Фурье рационализирует эти представления, превращая их в план действий: построить фаланстер, упорядочить страсти, гармонизировать труд — и тем самым вернуть планете её утраченные силы.
Воображение Фурье не знало границ. В будущем исчезнут опасные животные, зато появятся антильвы, антикиты, антиакулы — полезные и добрые существа, помогающие людям. Вода в морях станет сладковатой, похожей на лимонад, роса — душистой, климат — благодатным даже на полюсах. Появится Северная Корона — искусственное светило, которое будет согревать Землю, а средняя продолжительность жизни вырастет до 144 лет.
Такую же фантастичность приобретает и его учение о загробной жизни: души переселяются не только между людьми, но и между планетами, у которых тоже есть пол, болезни и своя история. Он всё время ищет параллели: страсти соответствуют музыкальным тонам, геометрическим формам, цветам, металлам, животным. Эти аналогии у него не доказательства, а озарения. Он не доказывает — он возвещает. Он не мыслитель в строгом смысле, а пророк, убеждённый, что именно ему открыта истина, дарованная свыше.
Это придаёт его стилю напыщенность и самоуверенность. Он называет себя «обладателем книги судеб», говорит, что один противостоит двадцати векам политического безумия, и убеждён, что именно ему обязаны будущие поколения своим счастьем. И в этой вере он доходит до крайностей: считает, что фаланстеры покроют Землю уже через четыре года после первого эксперимента. Он даже ждал каждый день в полдень визита богача, который придёт и поможет реализовать проект. Но никто не пришёл. Наполеон, на которого он сначала возлагал надежды, проигнорировал его идеи, и сочинения Фурье остались без ответа.
Причина — не только в фантастичности его теорий, но и в форме. Он одержим деталями, сбивается на описания, забывает о главном. У него нет цельного изложения, его тексты перегружены рубриками, таблицами, терминами без объяснения. Он любит точные цифры, словно описывает уже существующий мир, а не воображаемый проект. Он действует не на разум, а на воображение, не ведёт аргументацию, а вещает. Это сближает его не столько с философами, сколько с религиозными пророками или поэтами откровения.
Тем не менее его вклад в социальную мысль оказался значительным. Он один из первых, кто увидел в экономической жизни внутреннюю динамику развития, кто связал формы труда, производства и распределения с психологией и желаниями человека. Он раскрыл ложь представления о «естественности» конкуренции, показал пагубность труда, оторванного от интереса и желания, и попытался, пусть наивно, создать модель, в которой экономика стала бы продолжением страсти, а не её тюрьмой. Фантастика его планов, парадоксальность формул и пророческий стиль не затмили главного: он предложил рассматривать человека в обществе не как функцию, а как живое существо, полное влечений, надежд и мечты о счастье.
Такое мышление сложно назвать религиозным или мистическим в привычном смысле. Оно опирается на язык науки и рациональности, но при этом сохраняет структуру мифа. Его фаланстер — не просто социальное учреждение, а источник энергии для планеты. Человеческие страсти — не источник разрушения, а движущая сила космического восстановления. Труд перестаёт быть наказанием и становится актом любви к Земле. Это уже не традиционная утопия, а технопоэтический проект, в котором мораль, техника и миф объединены в одну систему.
Фаланстеры — сообщества, где объединены от 1600 до 1800 человек, живущих и работающих совместно, но свободно, на основе страстного влечения. Это не коммуна, где всё подчинено равенству, и не монастырь, где царит строгость. Это пространство яркой, бурлящей жизни, в которой труд — не наказание, а удовольствие. Каждый выбирает дело по вкусу, может менять занятия в течение дня, участвует в соревновании, работает в серии — группе людей с теми же наклонностями. Ребёнок, любящий грязь, занимается уборкой; гурман — кухней; романтик — цветоводством. Не потому, что должен, а потому, что хочет.
Фаланстер устраивается на участке земли, примерно в квадратную милю. В центре — общее здание с концертными залами, зимними садами, библиотеками, мастерскими, астрономическими башнями. Это одновременно дворец, университет, фабрика и деревня. Всё в нём подчинено идее удобства, красоты и целесообразности. Люди здесь живут в роскоши — не показной, а повседневной, доступной каждому. При этом сохраняется частная собственность, различия в достатке, личное пространство и личная свобода. Нет уравниловки, но есть общий принцип: каждый труд оценивается по своей трудности, полезности, сложности, а доходы делятся между трудом, талантом и капиталом.
Торговля, как система спекуляции и обмана, в фаланстере исчезает. Нет нужды в посредниках: всё производится и распределяется внутри общины. Экономика основана на кооперации и согласии, а не на конкуренции. Интересы не сталкиваются — они совпадают. Правления в привычном смысле здесь нет. Есть советы, избранные из наиболее опытных — так называемые гармонийцы, чьи советы можно слушать, но не обязательно исполнять. Авторитет — только у знания, умения, доброжелательности. Само государство растворяется в фаланстерной системе, заменяясь сетью автономных ассоциаций, связанных между собой «сферической иерархией»: унархами, дуархами и так далее, вплоть до всемирного омниарха — фигуры, скорее символической, чем властной.
Фурье не оставляет без внимания и сферу личных отношений. Семья, как он её видит в реальности, — пространство насилия, подавления, лжи. Брак превращён в каторгу, любовь — в лицемерие. Поэтому в фаланстере никто не принуждается к супружеству. Люди свободно выбирают любовников и любовниц, могут заключать или не заключать брачные союзы, менять партнёров. Это не распущенность, а уважение к многообразию чувств и стремлений. Здесь свобода не противопоставлена порядку — она и есть порядок, рождающийся из учёта природы человека.
Фурье строит не утопию, в которой все равны и одинаковы, а модель, где различия учитываются и превращаются в ресурс. Его фаланстер — не рай, где нет страстей, а гармония, где страсти не враждуют. Это дерзкая и необычная попытка соединить личное счастье с общественной пользой, наслаждение с трудом, свободу с порядком. Не разрушить общество, а перекроить его в соответствии с тем, что в человеке глубоко и непреодолимо. Не переделать человека, а построить для него такой мир, где переделка не потребуется.
Фурье стремился вырвать человечество из плена цивилизованных условностей, но, разоблачая один вид социального насилия, легко скатывался в другой. Осуждая мораль, построенную на запретах, он предлагал ей противоположность — неограниченную свободу, особенно ярко проявившуюся в его взглядах на интимные отношения. Здесь он окончательно рвёт с идеей долга, считая её выдумкой философов, якобы возомнивших себя выше Божьего замысла. Любое ограничение влечений, по его мнению, искажает природу и разрушает гармонию. Это радикально сенсуалистический взгляд на человека, лишённый духовных ориентиров, зато исполненный веры в страсть как высшую силу.
Хотя Фурье казался борцом с рационализмом XVIII века, он сам был его дитя. Он верил в силу знания, в возможность переустройства общества мирным путём — через убеждение, пример и пропаганду. Его проект основывался на логике страстей, на идее, что, поняв, как устроена человеческая природа, можно выстроить порядок, в котором всем будет хорошо. Но вместе с этим он не ограничился абстрактной схемой: он пытался вписать её в ход истории, представить как результат естественного развития.
Он выделил пять исторических этапов: райский, дикий, патриархальный, варварский и цивилизованный. Каждый из них развивал какую-то черту человеческого быта до предела, а затем, истощившись, уступал место следующему. Цивилизация, по Фурье, уже достигла крайней степени деградации — и это, по его логике, означает, что назревает следующий этап, который он назвал гарантизмом. Это будет эпоха полной ассоциации, где исчезнут эксплуатация, бедность и принуждение. Здесь Фурье близок к идее исторической необходимости: не всё возможно в любое время, и социальные формы должны соответствовать условиям. Однако сам он этот вывод не развил. Он верил не в постепенное развитие, а в резкий перелом — в приход нового мира, почти как откровение.
Сен-Симон
Анри Сен-Симон происходил из знатного рода и с юности отличался страстным стремлением к славе и великим свершениям. Уже в детстве он воспринимал себя избранным для высоких дел, чего стоил хотя бы его утренний ритуал: он велел слуге будить его словами о предстоящих великих делах. Это был человек, в котором рано пробудилось убеждение, что мир нуждается в новом порядке — и что он сам призван его установить. В жизни он часто менял направления: был солдатом, проектировщиком каналов, ученым-реформатором, философом и даже провидцем новой религии.
Одержимость преобразованием общества он пронёс через всё: сначала — через науку, затем через политику, затем через промышленность, а в конце жизни — через религиозную мечту. Сен-Симон прожил насыщенную биографию: воевал в Америке, пытался убедить правительства разных стран строить каналы, изучал математику, общался с учёными и мечтал о научной революции. Он верил, что можно создать школу, которая бы не просто обучала, а преобразовывала мышление. Его личная жизнь была также подчинена идее — он женился, чтобы превратить дом в научный центр, развёлся, когда проект не удался, и пытался заинтересовать мадам де Сталь, считая её способной стать союзницей в его деле.
В ранних сочинениях Сен-Симон утверждал, что общество должно быть устроено не на основе силы и традиции, а на основе знания и труда. Его знаменитая формула — уход от воинственного человечества в сторону научного. Он мечтал о мире, где командуют не военачальники и аристократы, а учёные и производители, где труд становится этическим законом, а человек оценивается не по рождению, а по вкладу в общее благо. Интеллектуальный труд питает ум, физический — поддерживает тело; оба необходимы, оба должны быть равны в достоинстве.
Однако его идеи часто оставались туманными и противоречивыми. Он видел идеал в том, чтобы вся организация общества управлялась знанием. Светская власть, как он её понимал, в итоге становилась пустой оболочкой: все реальные рычаги были бы переданы учёным — духовной элите. Он предлагал даже новую религию, в которой Исаак Ньютон становился бы символической фигурой, а на месте храмов воздвигались бы его мавзолеи. Для Сен-Симона религия была не столько верой, сколько способом соединить разум и чувство, науку и мораль, в единой системе социального воодушевления.
В экономике он предвосхищал важнейшие идеи будущего социализма. Он осознавал, что общество живёт не столько за счёт богатых, сколько за счёт работающих, и предлагал переосмыслить, кто на самом деле заслуживает власти. В одном из своих текстов он описывает гипотетическую катастрофу: если бы Франция потеряла три тысячи своих лучших учёных, инженеров и работников, страна стала бы телом без души; но если бы исчезли столь же многочисленные представители знати и высшей бюрократии, никто бы особенно не заметил. Эта парабола звучала как обвинительный акт против старого мира, где паразитирующие слои жили за счёт труда других.
Сен-Симон всё более приходил к мысли, что господство промышленников должно быть уравновешено заботой о рабочих. Он стал говорить о необходимости союза между властью и трудом, о равенстве как об этическом императиве. Политическая свобода была для него лишь этапом: настоящая цель — социальное братство. Он предлагал заменить индивидуализм ассоциативной формой производства, в которой люди сотрудничают, а не конкурируют. Общество должно бороться не друг с другом, а сообща — против природы, ограничений и нужды.
На закате жизни он сформулировал своё видение в «Новом христианстве» — проекте, который видел религию как моральную силу, организующую общество ради заботы о беднейших. Смысл жизни он видел в развитии всех способностей человека. Его последователи позже создадут более стройную систему, назовут её сенсимонизмом, разовьют идею социологии и социальной науки. Но сам Сен-Симон оставался прежде всего провидцем: он не создавал систем, он открывал горизонты.
В своей философии он противопоставил не просто личность и государство, а поставил в центр само общество — как живой организм, движущийся по своим внутренним законам. Его интересовала не борьба за власть, а историческая динамика материальных условий и идей, их незаметное, но решающее влияние на будущее. По его мысли, общество должно перейти от господства силы к господству знания и труда. Его реформаторская страсть касалась всего — науки, экономики, морали, истории — и потому он стал не просто мыслителем, а символом переходной эпохи, в которой родилась идея будущего как задачи.
После смерти Сен-Симона его последователи, вдохновленные памятью учителя, попытались воплотить его идеи в целостное учение и новую общественную практику. Впереди шел небольшой круг верных учеников — Родриг, Базар и особенно Анфантен, который впоследствии станет лидером и пророком сенсимонистского движения. Уже в 1825 году они начали издавать журнал «Producteur», где пытались говорить о науке, промышленности, технологиях и экономике как об основах будущего общества. Однако вместо разработанной философской системы журнал превратился в технический бюллетень, а политические темы сознательно избегались: сенсимонисты считали, что либерализм XIX века — это просто обличённый в новые одежды протестантизм, неспособный дать миру позитивную форму.
Проект оказался финансово неустойчивым, но движение не исчезло. Школа переродилась в активное братство, особенно после того как в 1828 году начались публичные лекции. Их читали прежде всего для студентов — молодых, впечатлительных, ищущих новые ответы. Сенсимонизм давал им не просто идеи, а чувство откровения: он обещал не только переустройство общества, но и личное спасение через труд и любовь. Среди тех, кто присоединился к движению, были будущие инженеры, экономисты, чиновники. Один из них — Огюст Конт, впоследствии сам основатель позитивизма.
Сенсимонисты критиковали все сферы жизни — науку, искусство, промышленность, религию. Их центральная мысль: в обществе царит анархия — в умах, на фабриках, в науке и политике. Каждый учёный работает в одиночку, не видя связи с другими; каждый промышленник борется с другими ради прибыли, разрушая равновесие между производством и потреблением; собственность принадлежит не тем, кто трудится, а тем, кто просто родился в нужной семье. Все это, по их мнению, следствие отсутствия общего порядка и ассоциации. Иначе говоря, миру не хватает согласованности, понимания и координации.
История, как они утверждали, движется от насилия к сотрудничеству: от рабства — к свободе, от антагонизма — к ассоциации. Наступит эпоха, когда не человек будет эксплуатировать человека, а все вместе — мир. Но они не были коммунистами: речь шла не об уничтожении собственности, а об её преобразовании. Владение должно основываться не на происхождении, а на способности к труду. Человек будет собственником постольку, поскольку может использовать собственность на благо общества.
Со временем в учении всё больше проявлялась религиозная окраска. Оно превратилось в своеобразную социальную религию, где Бог мыслился как дух и материя одновременно, а любовь — как центр мироздания и принцип организации общества. Предводители религии должны были нести в себе не только моральный, но и политический авторитет. Над всеми иерархиями — учёных и промышленников — должен был стоять духовный вождь, «живой закон», в котором воплощена сама идея справедливости. Этот образ вдохновлял, но вместе с тем отдалял сенсимонизм от науки и приближал его к секте.
Сила убеждения — вот главный инструмент, на который рассчитывали сенсимонисты. Воспитание должно было внушать уважение к тем, кто стоит во главе общества. Все — от труда до научных исследований — должно было направляться сверху. Свобода мысли, индивидуальная инициатива, право на сомнение — всё это объявлялось источником хаоса. Заменой свободе становилось послушание, религия порядка.
К концу 1820-х годов движение стало походить на церковь: появились свои «братья» и «сестры», «священники» и даже попытка создать жреческую пару — мужчину и женщину, стоящих во главе новой религии. В этот момент начинается распад: мистицизм Анфантена, его идеи о свободе в браке и сменяемости партнёров вызвали внутренние конфликты. В 1831 году Базар и часть сторонников покинули общину, посчитав это безнравственным.
Оставшиеся пытались строить новую общность в духе религиозной утопии. Они поселились в Менильмонтане, сменили одежду, ввели общий быт и пение молитв, сочинили «Новую книгу» — смесь морали, фантазии и социальной программы. Всё больше они напоминали монашескую коммуну, а не философскую школу. Деятельность была яркой, но бесплодной, и вскоре привлекла внимание властей: сенсимонистов обвинили в создании незаконного сообщества и проповеди безнравственности. На суде они называли Анфантена «отцом человечества», отказывались от присяги, защищали свое учение как высшую форму этики. Однако были осуждены, а движение фактически прекратило существование.
Попытка возродить сенсимонизм в Египте не увенчалась успехом. К середине 1830-х годов движение распалось: одни ушли к фурьеристам, другие — в бизнес, политику или науку. Лишь немногие продолжали говорить языком религиозного социализма. Сам Анфантен в конце жизни устроился чиновником, а после революции 1848 года вновь пытался воскресить свою веру, но уже без отклика.
Сенсимонизм остался в истории как страстная попытка превратить науку в религию, а общественный строй — в форму любви. Он соединил протест против несправедливости, мечту о гармонии, веру в знание и утопическую веру в порядок. И пусть его судьба была недолгой, он указал путь, по которому позже пойдут и социализм, и социология, и научный анализ общества.
Оуэн
Роберт Оуэн был человеком, который изнутри индустриального мира пришёл к его критике. Выросший в семье скромного торговца, он с юности стремился к познанию и поискам смысла жизни. Интерес к химии, философии, общественным наукам переплелся в его сознании с жизненным опытом: он рано стал управляющим мануфактуры, женился на дочери фабриканта и получил в свои руки фабрику в Нью-Ланарке. Именно там он начал реализовывать свои идеи — сначала как рациональный и добросердечный хозяин.
Нью-ланаркская фабрика превратилась в живую утопию: рабочие жили в чистых домах, дети обучались, медицинская помощь была доступна, а дисциплина основывалась не на страхе, а на доверии. Оуэн считал, что человек — это продукт среды. Дайте человеку хорошие условия, и он вырастет добрым, трудолюбивым и разумным. В этом смысле он стал одним из первых, кто попытался не просто облегчить участь рабочих, а выстроить для них новую культурную среду — как бы лабораторию человеческой добродетели.
Однако он быстро понял, что добрый пример — недостаточное средство преобразования общества. Его не копировали, его игнорировали. Тогда он начал выступать за законодательное вмешательство государства в защиту труда и санитарии. Он надеялся на поддержку монархии и землевладельцев, но общество слушать его не захотело. Тогда Оуэн обращается к самому народу, к рабочим и мелким производителям, предлагая идею кооперации: объединения усилий ради общего производства и общего блага.
Он писал, что современная промышленность держится на трёх ошибках: крайнее разделение труда уродует природу человека; соперничество разрушает солидарность; а прибыль возможна только при искусственно ограниченном предложении — тогда как логика общественного развития требует избытка, а не дефицита. Устранить эти противоречия можно, если производители объединятся, чтобы трудиться сообща и для себя. Кооперация — не просто экономическая форма, а альтернатива системе, построенной на выгоду и отчуждение.
Он не ограничивался теориями. В 1825 году, продав значительную часть имущества, Оуэн покупает землю в Индиане и создает колонию, основанную на равенстве, труде и самоуправлении. Но колония разваливается: люди, собравшиеся туда, были случайны, они не обладали нужными навыками и общими представлениями о цели. Это была попытка начать заново — с чистого листа, но оказалось, что лист не так уж и чист, а чернила быстро растекаются.
Провал не остановил его. В 1832 году он организует в Лондоне «Биржу трудового обмена» — эксперимент в духе утопического экономического проектирования. Он хотел отменить деньги и прибыль, заменив их трудовыми билетами: человек сдаёт на биржу товар и получает эквивалент в часах труда. Но система быстро дала сбой: купцы приносили залежавшиеся товары, а уносили лучшие; биржа захлебнулась в неликвидном обмене, а споры о ценах стали постоянными. Биржа обанкротилась, а билеты обесценились.
Несмотря на эти поражения, влияние Оуэна огромно. Он стал одним из родоначальников фабричного законодательства, говорил о безработице как о системной проблеме, предвосхитил теорию кризисов, объясняя их неравномерным распределением богатства. Его идеи стали фундаментом для кооперативного движения, мечтавшего превратить потребителя в производящего участника экономики и освободить общество от диктата торговли.
Ошибкой Оуэна была вера в то, что можно частными усилиями отдельных людей преобразовать целый исторический порядок. Он пытался сократить века до одного поколения, забывая, что и сама человеческая природа формируется веками. Его сочинения не блещут стилем — они скучны, многословны и полны повторений. Но важна не форма, а человек. Оуэн всю жизнь боролся — за доброе общество, за разум в экономике, за дружбу между классами.
В старости он увлёкся спиритизмом — возможно, пытаясь услышать хоть какой-то отклик в другом мире, если уж не в этом. Но память о нём осталась не как о мистике, а как о человеке, который первым в эпоху промышленности осмелился сказать: общество можно устроить иначе — справедливее, добрее, разумнее.
Роберт Оуэн считал, что человек — это не самостоятельный источник воли и морали, а прежде всего продукт среды. Его характер, поступки, взгляды — всё это результат воспитания, условий жизни, культурной обстановки. Никто не выбирает цвет своей кожи, язык, религию или страну рождения. Люди формируются в обстоятельствах, над которыми не властны. И потому, по мнению Оуэна, бессмысленно и несправедливо обвинять их за убеждения или поведение, если само общество с самого начала поставило их в губительную среду.
Из этой простой, но радикальной мысли вытекала вся его социальная философия. Если зло проистекает не из человека, а из среды, то достаточно изменить среду — и изменится человек. Нужно строить такие условия жизни, в которых добродетель становится естественной, а порок — невозможным. В Нью-Ланарке он попытался создать такую среду на практике. Там он построил фабрику, где труд не разрушал человека, а помогал ему расти. Он организовал детское образование, уделяя внимание не только грамоте, но и нравственному развитию, и всё это делалось не из жалости, а из расчёта: воспитание — дело не филантропии, а общественного спасения.
Центральным мотивом, по Оуэну, должно стать не угроза наказания, а стремление к счастью. Но счастье не как эгоистическая цель, а как результат гармонии с другими. Человек может быть по-настоящему счастлив, только если он живёт в обществе, где счастливы все. Это не моральная проповедь, а вывод из наблюдений: разрушая других, человек разрушает себя.
Оуэн призывал самых могущественных — государство, власть, элиту — взять на себя ответственность за преображение общества. Бедность, невежество, преступность — не вина бедных, а результат общественного бездействия. А если воспитание оставить на произвол, общество неизбежно будет тратить больше сил на борьбу с последствиями, чем потребовалось бы на предотвращение.
Он не считал свои идеи чем-то новым. Но его заслуга в том, что он не остался в теории. Он создал модель, воплощённую в жизни, и обратился к людям как к равным: не как учитель к ученикам, а как человек к человечеству. Его речь полна тихой, но непреклонной силы: «Вы дети одного Отца… вместо взаимной любви — ненависть; вместо сотрудничества — вражда». Он не осуждал, он объяснял, что большинство людских различий и конфликтов — следствие невежества и случайности. И если мы поймем это, то научимся искать в другом не повод для отторжения, а то, что объединяет.
Оуэн с болью наблюдал, как гибнут человеческие способности, как детство превращается в фабричную смену, как обучение сводится к зубрежке под страхом наказания. Он был одним из первых, кто увидел в воспитании не придаток экономики, а её условие. И хотя его подход может показаться утопичным, он задаёт прямой вопрос: сколько страданий и преступлений можно было бы избежать, если бы общество с самого начала заботилось о человеке — не как о единице производственной машины, а как о существе, чьё благо — благо всех.
Роберт Оуэн видел в воспитании не второстепенное направление общественной жизни, а её главное дело — ту точку, от которой зависит вся будущая конструкция общества. Он был убеждён, что пока ребёнок формируется в среде нищеты, невежества и жестокости, никакие реформы не дадут устойчивого результата. Каждый новорождённый, по его словам, — это потенциальная трагедия или возможное благо, в зависимости от среды, в которую он попадёт. Эта простая, но решающая мысль определила всю его педагогическую и социальную программу.
Он исходил из идеи, что человек — это взаимодействие природы и обстоятельств. У каждого есть свои врождённые качества, но они проявляются и формируются только под влиянием среды. Изменить человека — значит изменить его окружение. Его система исходила из того, что свободы воли не существует в абсолютном смысле: человек делает выбор, будучи полностью погружён в мир, где всё от религии до языка и взглядов достаётся ему как данность. Следовательно, вина и заслуга тоже относительны: никто не рождается преступником, и никто не становится честным исключительно по собственной воле.
Он считал, что наивно — и жестоко — наказывать бедных за то, что общество не дало им шанса. Его возмущало, что миллионы тратятся на тюрьмы, но почти ничего — на предупреждение бедствий. Судьи, которые выносят приговоры, по его мнению, могли бы сами оказаться на скамье подсудимых, родись они в другом районе, в другой семье, среди нищеты и безысходности. Потому он призывал к новому взгляду: видеть в каждом преступнике продукт среды, а не злую волю.
Оуэн обращался к промышленникам не с осуждением, а с доводами. Он говорил им на их языке: о выгоде, о капитале, о доходности. Он показывал, что, как и у станка, у «живой машины» — человека — тоже есть предел износа, и если о ней не заботиться, она перестаёт работать. В эпоху, когда паровые машины и механизация вызывали восторг, он напоминал, что о человеке заботятся меньше, чем о железе. А ведь вложение в человеческий капитал — более надёжное и более прибыльное.
Его образовательная система начиналась с самых первых лет жизни ребёнка — с двух лет, когда формируются привычки, чувства, первые понятия о себе и мире. Но чтобы воспитание было эффективным, нужна была не только школа: вся жизнь должна была соответствовать духу нового воспитания. Рабочий не может быть нравственным, если его окружают пьянство, нужда и отчаяние. Потому он создавал вокруг своей фабрики целую социальную среду: жильё, досуг, медицину, заботу — всё, что помогало человеку жить достойно и воспитывать детей без страха и насилия.
Он не был мечтателем в абстрактном смысле. Все свои идеи он выстраивал из опыта, из того, что пробовал и видел сам. Его система выросла не из догмы, а из наблюдения за тем, что работает. Именно потому она была цельной: от философии до устройства школ, от взглядов на волю — до выбора мебели в общежитиях. Он не просто говорил о будущем — он его строил, шаг за шагом.
Оуэн обращался ко всем слоям общества. Он призывал элиту взять на себя ответственность, правительство — стать организатором перемен, фабрикантов — вложиться в живых людей, а народ — не ждать, а учиться. Его вера в возможность постепенного и разумного переустройства была не наивной: она опиралась на глубокое знание того, как именно среда формирует человека. И потому он настаивал, что если мы хотим справедливости и порядка — мы должны начать с детства, с дома, с труда и с уважения к тем, кого сегодня привыкли считать «второстепенными машинами».
В этом и заключалась его революция: без лозунгов, без классовой ненависти, без разрушения — через воспитание, знание и кропотливое переустройство всего образа жизни. Он верил, что такая работа — медленная, но она может дать самый прочный результат. И потому вместо проклятий и прокламаций он писал памфлеты, строил школы, реформировал фабрики и уговаривал тех, кто привык считать рабочий класс лишь инструментом. Он хотел, чтобы дети, рождаясь в любом уголке страны, оказывались не на краю пропасти, а в пространстве заботы, разума и будущего.
В центре социальной утопии Роберта Оуэна стояло не производство, не прибыль и даже не сам труд — а ребёнок. Он был уверен, что только через воспитание детей, начиная с самых первых лет жизни, возможно преображение общества. В Нью-Ланарке он построил целый мир, в котором детство становилось отправной точкой для будущего справедливого порядка.
Его «Новое учреждение» было устроено как пространство, где ребёнок рос в атмосфере уважения, радости и естественного интереса к миру. Игра начиналась сразу, как только дети учились ходить: игра здесь не была развлечением, а способом познания и становления. Вместо суровых нянек — ласковые наставницы, вместо наказаний — мягкое внушение доброжелательности. Дети учились не теории морали, а практике сочувствия. Не через заповеди, а через опыт — через удовольствие, доставленное другому. Эта идея любви как основы нравственности пронизывала всю систему.
Первые годы ребёнка, как считал Оуэн, — ключевые. В этот период закладывается характер, и если окружение будет доброжелательным, поддерживающим, наполненным интересными предметами, образами природы, рассказами, прогулками, — то и сознание сформируется как открытое, доброе и разумное. Уроки шли коротко, не утомляя, и по сути были беседами. Всё обучение до шести лет было построено на игре, но к этому возрасту дети уже знали буквы, были любопытны и внимательно относились к окружающему миру.
На втором этаже — занятия для старших: письмо, арифметика, география, рукоделие. Учились и взрослые — были вечерние классы, чтения. Искусства были частью воспитания с самого начала: пение, танцы, музыка. Образование становилось частью общей культуры, а не отдельной обязанностью. Песни и танцы заменяли пьянство и безделье, и вскоре в Нью-Ланарке почти исчезли трактиры. Даже экономически система была эффективной: общественная столовая сокращала расходы, библиотека и залы создавали среду, где рабочий не чувствовал себя лишённым.
Оуэн резко критиковал школы своего времени за бессмысленное заучивание и пренебрежение к детской психике. Детей, по его словам, учили читать по книгам, в которых не было ничего нужного их возрасту. Он призывал начинать с фактов, переходить к понятиям только тогда, когда ум ребёнка к этому готов. В основе образования должно быть понимание связи между личным и общественным счастьем. Не насилие и страх, а разумное объяснение и опыт участия.
Но внедрение таких принципов сталкивалось с сопротивлением. Оуэну приходилось лавировать между желаниями партнёров по бизнесу и своей системой, искать способы, чтобы улучшения, направленные на счастье рабочих, приносили и прибыль. Он почти не находил поддержки среди образованных людей: купцы считали его наивным, юристы — непрактичным, политики — утопистом, военные — мечтателем, а религиозные деятели — опасным еретиком. Он чувствовал одиночество — не риторическое, а подлинное: вокруг не было никого, кто готов был беспристрастно и терпеливо вникнуть в его идеи.
Он обращался к тем, кто ощущал несправедливость, видел мрак, осознавал, что современная цивилизация не столь уж просветлённая. Он верил, что именно они, эти думающие, ищущие, могли бы стать союзниками. Для него корень зла — в ложной вере в то, что человек сам формирует свой характер. Это не просто ошибка — это препятствие на пути к состраданию, к справедливости. Пока мы считаем, что каждый виноват в своей бедности или пороке, мы не способны понять, как изменить саму систему.
Поэтому он призывал государство организовать единое, всеобщее и бесплатное воспитание, основанное на разуме, мире и заботе. Исключать нельзя никого — каждый ребёнок должен получить шанс. И это воспитание не сводилось к навыкам. Он резко выступал против систем Белля и Ланкастера, в которых дети учили грамоту, но оставались глупыми и злыми. Чтение, письмо, счёт — только инструменты. Главное — научить мыслить, различать ложь и правду, понимать природу вещей. В школах того времени, писал он, детей заставляли зубрить богословские формулы, которые не понимал бы и профессор, и это называлось успехом. Память замещала разум, а бессмыслица — воспитание.
Роберт Оуэн пытался вернуть смысл самому слову «образование». Он верил, что человек рождается способным к добру, но нуждается в свете, чтобы этот потенциал не погас. И этот свет должен исходить от общества — через среду, через школу, через заботу, которая не оставляет ребёнка в одиночестве перед хаосом мира.
Роберт Оуэн был не просто реформатором-фабрикантом, озабоченным условиями труда. Он мыслил куда шире: как философ, педагог и социальный инженер. Его критика планов народного образования, в том числе предложений Витбреда, ясно показывает, что он не считал достаточно простого распространения грамотности. Он стремился к созданию целостной, разумной, морально прочной системы воспитания, которая формировала бы не только умения, но и человека как гражданина, как участника общества. Отдать воспитание англиканскому духовенству — значит, по его мнению, передать его тем, чьи интересы расходятся с задачей нравственного и свободного развития личности.
Он настаивал, что педагог — это ключевая фигура государства, важнее министра и судьи. И если общество хочет быть справедливым и благополучным, оно должно начать с уважения к этой профессии и выстраивания образования на научной, а не на догматической основе. Его книга «Об образовании человеческого характера» — не просто педагогический трактат. Это манифест, в котором воспитание становится рычагом социальной трансформации.
Он видел, что множество бедствий проистекает не из «испорченности» человека, а из устройства самой общественной системы: её законов, привычек, методов управления. Законы, по его мнению, часто не предотвращают преступления, а наоборот, порождают их, создавая условия, в которых нужда и отчаяние становятся неизбежными. Особенно он осуждал те источники государственных доходов, которые строятся на человеческих слабостях: распространение алкоголя, государственные лотереи, легализация обмана через азарт. Он задавал прямой вопрос: может ли государство, которое соблазняет своих граждан, надеяться, что они не научатся обманывать его в ответ?
В противоположность этому он предлагал простые и практичные меры. В частности, общественные работы, которые всегда должны быть под рукой у государства — не как мера принуждения, а как гарантия: ни один человек не должен оставаться без возможности заработать. Рабочие бюро, собирающие информацию о спросе на труд, зарплатах и потребностях рынка, должны стать опорной сетью, соединяющей государство с трудящимися. Справедливая система оплаты, сдерживающая искусственный приток к общественным работам, но не унижающая достоинство нуждающегося, — всё это говорит о продуманности его подхода.
Он не был экономистом в узком смысле, но понимал экономику как этику труда. Он соглашался с Мальтусом в том, что население растёт сообразно количеству пищи, но резко возражал против пессимизма: если народ будет образован, трудолюбив и хорошо организован, одна и та же земля прокормит в десятки раз больше людей. Он верил в производительные силы, но не как в слепую стихию, а как в результат воспитания и устройства.
Во всех своих замыслах Оуэн исходил из одного: люди способны на лучшее. Их нужно не подавлять, не контролировать страхом, а раскрывать — через труд, знание, любовь, уважение. Он верил, что реформы в экономике, праве, государстве могут быть устойчивыми только тогда, когда они вырастают из новой антропологии — из понимания человека как существа, формируемого обстоятельствами, но способного к добру. И этот переход к новому обществу, как он утверждал, должен начинаться не с революции, а с детской школы.
Сегодня многие его идеи вошли в общее представление о нормальном обществе: государственное образование, социальная защита, поддержка безработных, контроль над вредными источниками дохода. Но в его время они звучали радикально. Он не был теоретиком кабинетного типа: каждая его мысль рождалась на практике, и каждая реформа в Нью-Ланарке была одновременно и аргументом, и воплощением.
Все, что он делал позже — коммуны, биржи труда, проповеди кооперации, критика религий и капитализма — это лишь развитие того, что впервые оформилось в его педагогических очерках. Он никогда не отступал от главной мысли: если вы хотите справедливости — начните с ребёнка. От среды, в которую он попадает, зависит не только его будущее, но и судьба общества. И только то государство, которое поймёт это, будет по-настоящему разумным.
К началу 1810-х годов Роберт Оуэн уже не просто управлял образцовой фабрикой — он вынашивал проект нового общества. Уверенность в том, что человек определяется условиями, в которых он живёт, подводила его к простой и вместе с тем радикальной идее: если изменить окружение, можно изменить и самого человека. Оуэн верил, что ни преступления, ни нищета, ни деградация не являются неизбежными — всё это следствие среды, которую можно и нужно преобразовывать.
Эта уверенность легла в основу его плана создания кооперативных поселений — общин, где люди трудились бы сообща, делили бы труд и блага, и жили бы в равенстве, без эксплуатации. Его речи 1817 года в Лондоне были, по сути, манифестом нового общественного устройства. Но вместо поддержки он встретил недоверие, насмешки и отказ. Даже когда к его идеям проявляли интерес именитые фигуры вроде Рикардо, дело не двигалось: финансовой поддержки оказалось недостаточно. Тогда Оуэн начал активную кампанию: ездил по стране и за границу, выступал перед рабочими, публиковал статьи, пытаясь добиться перемен не сверху, а снизу.
Однако его идеи были слишком далеки от духа времени. Власти держались политики невмешательства, промышленники — логики прибыли. Обращение к монархам и аристократии тоже не принесло результата. Тогда он решил: если невозможно реформировать общество частями, нужно создавать его заново, в миниатюре. Так родилась идея производительных ассоциаций — объединений, где люди производят для себя и в интересах друг друга, а не ради прибыли.
Критика индустриальной системы в его сочинениях звучала с новой силой. Он обличал разделение труда, как разрушительное для человеческой природы, соперничество — как источник вражды, и жажду прибыли — как причину нестабильности. Он был уверен: если люди соединят свои усилия в кооперации, полагаясь на современные технологии и общую волю к добру, бедствий можно избежать.
Но в Англии его начинания продолжали терпеть неудачу, и в 1825 году он уехал в США, чтобы реализовать свою мечту. Там, на берегу реки Уобаш, он основал коммуну «Новая Гармония». С ним были его сыновья, воспитатели, учёные и случайные энтузиасты. Устав был построен на идеях равенства, совместного труда и общего владения. Однако попытка быстро изменить характер людей, надеясь лишь на смену внешних условий, потерпела крах. Сообщество оказалось неготовым к жизни без конфликтов, ясных правил и сильного лидерства. Община распалась, а Оуэн вернулся в Англию почти без средств.
Вместо уединения он вновь берётся за дело. В 1832 году он основывает «Биржу трудового обмена» — попытку создать экономику без денег. Производители получали трудовые билеты за свои товары, а затем обменивали их на другие продукты. Первоначальный успех был многообещающим: билеты принимались даже в магазинах. Но вскоре биржа захлебнулась под напором спекуляции: купцы сбрасывали залежавшийся товар, а самые ценные вещи исчезали вмиг. Оценка товаров по труду вызывала споры, и система разрушилась.
Тем не менее, идея справедливого обмена продолжала жить. А сам Оуэн перешёл к новому этапу — участию в зарождающемся рабочем движении. В 1833–1834 годах он возглавил создание первого крупного профсоюза, объединявшего сотни тысяч людей. Но между ним и другими лидерами были глубокие разногласия. Оуэн по-прежнему надеялся на мирное преобразование общества через кооперацию, без политической борьбы, тогда как новое поколение шло к чартизму — движению за политические права. Он не принял их методов, а они не разделяли его веры в воспитание как универсальное средство.
После этого он постепенно уходит с передовой сцены. Пишет, издаёт журналы, основывает ещё одну коммуну, но его окружение сужается. Энергия молодости уступает место повторяемости, даже догматизму. Он по-прежнему верит, что прав, но его слова теряют силу в обществе, где всё громче звучат другие голоса. В последние годы он увлекается спиритизмом — странный поворот для человека, который всю жизнь считал, что истина кроется в окружающих условиях, а не в потустороннем.
Тем не менее, даже старик, увлечённый мистикой, сохранял ту доброту и прямоту, за которую его уважали. Герцен, встретивший его в зрелом возрасте, отмечал это человеческое обаяние. Он умер в глубокой старости, в родном городе, где не был с детства, и где всё началось.
Многое из того, что предлагал Оуэн, уже стало нормой — кооперативы, профсоюзы, обязательное образование, социальная защита. Его неудачи — это не провалы мечтателя, а борьба за время, которое ещё не пришло. Он ошибался в конкретных механизмах, но не в самом направлении. Его идеи, как семена, проросли не сразу, но изменили ландшафт. А сам он остался в истории как один из тех немногих, кто пытался не только понять мир, но и переделать его — не разрушением, а доброй волей и воспитанием.
