Попробуем сравнить нарисованного нами «нормального человека» с некоторыми типажами, которые мы встретим в литературе. Например, с «грядущим хамом» Дмитрия Мережковского.
Мережковский продолжает мысль Александра Герцена, который критиковал европейского мещанина, видел в нём будущее, и будущее, в общем-то, безрадостное. В Европе победит мещанин — человек-посредственность, победит масса людей — самодержавная толпа сплочённой посредственности.
Есть выдающиеся люди, есть посредственные люди. Что такое не-посредственный, выдающийся человек? У него есть порыв к изменению мира. Он хочет изменить мир. Посредственный человек не хочет изменять мир, у него идеала нет. Он просто создаёт вокруг себя пространство, где всё более-менее уравновешено, выровнено, утихомиренно, где исчезает напряжение между личным и общим.
Так размышляет Герцен. Понимаете, Герцену нужно напряжение между личным и общим, между человеком и обществом, между индивидом и государством, между свободой и порядком. Вот только из этого напряжения вырастает подвиг, риск и, в конце концов, появляется Бог. А теперь нет больше Бога, нет подвига, нет риска. Только средняя температура по больнице, комфорт и стабильность.
Герцен это писал в 1864 году. Ещё Ницше не был известен всей Европе и всему миру. А в принципе — это ведь та же идея, развитие той же идеи. Бога нет, потому что победил нормальный человек, посредственный человек, социализированный человек. Человек, который не хочет менять мир, не хочет менять общество и не хочет менять себя. Не в том смысле, что не хочет развиваться. Он будет развиваться. Он будет учиться, посещать курсы, школы, осваивать новую профессию, делать карьеру. Но это развитие порядка ради порядка, держаться требуемого уровня. Но нет порыва сломать порядок, сломать терьбуемый уровень «ко всем чертям». Вы требуете от меня хорошо пахнуть, носить чистое белье и заниматься фикультурой? Не джождетесь, - как бы взрывается в протесте ненормальный человек.
Зачем ломать порядок?Я и вы, мы вместе - не знаем зачем. Но вот Герцен знает, и требует людей, которые готовы ломать порядок до бесконечности. Этот герценовский порыв отличается даже от порыва критиков мещанства на Западе, потому что критики мещанства на Западе, такие как Милль, они просто говорили: вот эти омещаненные — они сворачивают культуру до уровня торговой лавки. Личность выцветает, уступая место функции, жизнь превращается в бухгалтерскую ведомость. Как бы всё хорошо, ребята, но уж слишком уж коммерциализировано, слишком уж функционально.
Русский антимещанский порыв по Герцену-Мережковскому — это результат бунта против мира. Но парадоксальным образом в этом русском бунте против мира только и есть место Богу, бессмертию, какому-то сверхнормальномук метафизическому смыслу. Не функциональному смыслу, не деятельностному смыслу, не смыслу курсов по улучшению своей собственной кармы. А какому-то вот такому, который простые нормальные люди в фитнес-залах даже не поймут. Ну, не пойму! Вот Герцен поймёт, Мережковский поймёт. А китаец не поймёт.
Китай для вестников бунта — модель будущей Европы. Почему? Потому что Китай — это мир конфуцианства. А конфуцианство для них — это позитивизм в его завершённой форме. Мир — то, что есть, и не стоит его менять. Надо слушаться родителей. Истина — в сохранении, а не в поиске. Прогресс особо не нужен, потому что уже всё устроено. И лучший мастер — это тот, который копирует мастеров прошлого.
В этом китайском горизонте для китайца нет трагедии. Но и нет свободы, которую жаждет европеец с фаустианской жаждой или русскоий вольный казак. Нет свободы. В этом, конечно, русский — европеец, бунтующий, Фауст — отличается от китайца. Русский — не азиат. Азия — это конфуцианство, это буддизм. Буддийская мысль не направлена на изменение мира. Вырваться из мира — да, мир плохой, но из него просто нужно вырваться, и всё. Что-то там улучшать в мире не нужно, бесполезно.
Или другая восточная традиция — ислам. Это покорность. Тоже не какая-то бунтарская, фаустовская идея. Истина — в сохранении, а не в поиске. Прогресс не нужен, потому что уже всё устроено. И это — европейский, тем более американский позитивизм, прагматизм.
Конечно, европейская культура заражена христианством. А христианство — это взрывоопасная закваска личной свободы и божественного смысла. Христианская закваска мешает окончательной кристаллизации хамства. Христианская закваска поражает бунтарей, которые хотят изменить мир во имя чего-то высшего.
У современных европейцев семняется сама идея прогресса. Теперь для них важен не столько мятеж, сколько игра в мятеж, не столько война, сколько игра в войну. Теперь война — это технологический спор, а не конфликт миров. И даже социализм Маркса, разделяет ту же метафизику умеренного благополучия. Всё, что он предлагает — это сменить один муравейник на другой. И при коммунизме Маркса мещанство, по мысли Герцена и Мережковского, лишь укрепится. Народ, победив капитал, не победит пошлость, потому что духовно он ей принадлежит.
Что же остаётся? Остаётся анархизм Бакунина с его призывом к абсолютной свободе, к полному разрушению всех форм. Бакунин отказывается не только от общества, но и от истории, от ответственности за будущее. Он не предлагает новоый мир, он просто хочет разнести в пыль старый. Но отказываясь от всякой формы, он невольно приближается к какой-то мистике, хотя бы даже бессознательной. То есть к какой-то религии новой.
У мещанина, у спокойного мира религия — род языческого предрассудка. Ну, как вот: три раза плюнь через плечо, сходи в церковь — одно и то же. Церковь удобна, церковь подобна фитнес-залу. Там тренируют тело, в церкви — немножечко так — успокаивают душу. Кушетка психоаналитика — это тоже, в принципе, такая же церковь.
Я не говорю, должно ли и вообще бывает ли человек с фаустианской жаждою творить. Я говорю о том, как это видит Герцен и видит это Мережковский. Вот они себе рисуют такого человека — непосредственного человека. Ему противопоставляют мещанина. Да, мещанин, если отнять покой, он тоже превратится в озлобленного труса. Хотя он не воин по духу, он убьёт от паники. А Мережковский и Герцен хотят воинов по духу. Может быть, мы вообще не понимаем, о чём они? Чего им надо-то?
Маркс и Энгельс настаивают на материальном освобождении. Но куда оно ведёт, - спрашивает нас Герцен? Пролетариат может победить буржуазию, но не мещанство, потому что мещанство — везде. Последний крик, последняя судорога личности — это анархизм, которому невыносим мещанский порядок.
Особому анализу подвергается русская интеллигенция. Но не как социальный класс, не как профессиональное сообщество, а как религиозная каста, связанная не с внешним положением, а с внутренним страданием.
Русская интеллигенция живёт под двойным гнётом. Сверху её давит государственная власть, снизу — народ, которому она чужда и непонятна. Такова реальность: Раскольников, Базаров, Иван Карамазов, Человек из подполья — это выражение русской боли для врагов мещанства.
Интеллиогенция - порождение петровского мира, говорит Герцен. Пётр создал не только империю, но и антисистему внутри неё. То есть интеллигенцию — его дети, те, кто не мог с ним согласиться, но и не мог без него быть. Русская интеллигенция унаследовала от него главное — невозможность жить спокойно, невозможность быть мещанином.
Русский человек не идёт по границам, он ищет края и пропасти. От Аввакума до Бакунина, от старообрядца до анархиста — в этом крайности, в этом подлинности. Ну не заставишь ты раскольника, старовера, сменить какую-то форму — он держится на глуз.
Вот, казалось бы, для нормального человека: «Что, ребята, что вы спорите? Ну какая разница, как молиться — двумя крестами, тремя крестами — ну что вы. Ну не в этом же дело». Оказывается — в этом. Тот же нигилист Базаров, говорящий себе: «Умру, а Бог вырастет» — родственник монахов, отказывающихся от захоронения.
Интеллигентный идеализм — это не искажение народного духа для Мережковского и Герцена. Интеллигенция в этом смысле религиозна. Гораздо более религиозна, чем мещанин, чем нормальный посредственный человек. А русские марксисты в вере в свой железный закон Маркса говорят, как пророки механизма. Механистического культа, который пожертвует всем ради схемы. Потом произойдёт разочарование, и своего божка они разобьют об пол. Но, разрушив одного идола, они поспешат перенять другого.
У Мережковского образ грядущего — это образ антихриста нового времени, который имеет три лица. Первое — это мёртвое самодержавие, превращённое в административную машину. Второе — церковь, обессиленная, в состоянии паралича, подчинённая государству. Третье — толпа, идущая снизу, стихия хамства: черносотенцы, босяки, озлобленные низы. Все три — проявления одного зла: духовного мещанства.
