Когда внезапно умирает человек, патологоанатомы порой находят скрытый порок, который не видели врачи или его близкие при его жизни. Например, опухоль, уничтожившую тело изнутри.
Советский Союз умер внезапно. Для нормального советского человека, не учёного, не диссидента, не агента вражеской разведки — всё произошло внезапно и быстро. До 1985 года Советский Союз казался вечным. И всё произошло обвально. Можно предположить, был какой-то скрытый порок, который мы не видели до 1985 года.
Обратите также внимание на другой очевидный факт: после 1985 года, когда началась так называемая политика гласности, мы испытали культурный шок от той информации, которая свалилась на нас, обрушилась на нас. Но то, что мы испытали культурный шок, тоже подсказывает — в нас было что-то, что заставило нас не отторгнуть новую информацию, не отбросить её как чуждую, а наброситься на неё, как голодный набрасывается на еду, и воспринять её, и испытать культурный шок, и внутренне преобразиться. Понимаете?
И вот этот скрытый порок — это какой-то фактор. Назовём его фактор Y. И фактор Y был в каждом из нас и был во всей системе, во всей советской системе. Причём под советской системой в данном случае подразумевается не государство и не общество, а вообще вся совокупность всех официальных и неофициальных отношений, всех дискурсов, всех практик, всех нарративов. Это и язык, и повседневные ритуалы, и негласные нормы общения, и способы мышления, и типы поведения. Весь советский мир того времени. Весь советский образ жизни того времени.
Когда система существовала, мы не просто её не видели в полной мере. «Мы» — это в большинстве своём нормальные советские люди. И не видели вот этого фактора Y, скрытого порока, потому что мы и всю систему-то не могли целиком увидеть — ни внутри, ни снаружи. Мы были частью её, поэтому мы не могли, как теперь, посмотреть со стороны, оценить её.Только теперь, после её краха, может быть ясно, как она была устроена, и как в ней накапливались сдвиги, готовящие её к обвалу, как вот этот фактор Y мутировал, и что после этого случилось.
История жизни как история болезни написана. Пациент умер, и теперь можно сделать все выводы, недоступные при его жизни. Это сродни постулату экзистенциализма: пока человек жив, никаких окончательных выводов о нём сделать невозможно, ибо для него остаются возможности невероятного изменения.
Мы не сможем этот вот фактор Y достаточно ярко и чётко понять, если будем пользоваться исключительно чёрными и белыми красками при описании советского мира. Прежде чем что-то понять в советском мире, мы должны его описать. Но описать адекватно — для цели нашего анализа — значит пользоваться всей доступной палитрой красок и оценок. Мир многоцветен, мир многослоен, он сложнее, чем любые представления о нём, тем более идеологические.
Нельзя упрощать картину советского мира — ни в пользу его, ни в минус ему. Нужно уйти от привычных рамок. Например, нельзя представлять социализм как безнравственную ошибочную систему, которую сами граждане отвергли. Точнее, её можно так представлять, но для нормального анализа это бессмысленно. Это сразу задаёт все дальнейшие оценки и сужает перспективу.
Считать, что советские люди ненавидели социализм и только и делали, что ждали его краха — это упрощение, основанное на ретроспективных оценках. Да и, по большому счёту, это ложь. Нормальный человек, вот средний человек, ничего такого не ждал. Даже если не любил начальство — в целом мир вокруг себя он принимал. Он его не ненавидел.
Не надо применять негативную терминологию бинарной оппозиции. «Режим, тоталитаризм, конформизм» — постараемся не использовать эти слова. Не будем описывать советского человека как безвольного, аморального или двуличного, который либо прогибается, либо герой какой-то, борец. Миллионы людей не были ни безвольными, ни диссидентами, ни героями. Были просто людьми, которые любили жизнь, любили мир, любили семью, любили страну. Принимали её как нормальный мир. С нормальными ошибками и недостатками.
Вообще, истоки любых бинарных моделей, с помощью которых мы привыкли описывать Советский Союз, — в идеологии войны, в официальных постулатах советской пропаганды и в либеральных постулатах антисоветской пропаганды. Отринем эти идеологии. Это Запад считал про себя — мы честные, а они обманщики. Мы не будем описывать советский мир как обманный мир. Хотя там было всё — и правда, и неправда.Конечно, все эти бинарные позиции закрепились — или «зацепились» — в наших воспоминаниях.
Люди сейчас вспоминают очень часто Советский Союз как исключительно сусальную картину — как исключительно что-то хорошее или как исключительно что-то плохое. И всё это — упрощение.Не следует анализировать советский мир с помощью морального деления: мы и они, хорошие и плохие. Это была повседневность, в которой жили люди. Разные люди — с разными сложностями, компромиссами, неожиданностями, с разным, но интересным опытом.
Советская система, наверное, причиняла многим людям страдания, но сводить всю жизнь СССР только к этому — ошибка. Отрицать репрессию, цензуру и контроль бессмысленно — они были. Но если рассматривать только это, мы упускаем то, чем люди жили каждый день. А многие люди воспринимали повседневные реалии советского мира как значимые, как ценные: школа, работа, дружба, забота о будущем. Это всё не казалось обманом. Люди не то что верили в эти вещи — несмотря на весь политический фон, они жили ими и радовались им. Они не рефлексировали.
И эти ценности — ценности повседневной жизни — существовали параллельно с нарушением и игнорированием официальных норм. Человек любил своих товарищей, любил свою работу, любил свою страну и в то же время мог игнорировать какие-то скучные собрания. Официальный язык даже посмеивается над ним. Жизнь не делилась строго по правилам или не по правилам — было множество оттенков.
В этом мы должны увидеть какие-то важные стороны повседневной жизни — не как системы угнетения, а как повседневную, живую, тёплую жизнь людей, о которой они теперь ностальгируют. Но понимать, что они скучают не по партсобраниям, а по простоте, порядку, взаимной поддержке, по тому, что давало смысл, по стабильности, по уверенности в будущем. Это всё было.
Образ простого советского человека — это не образ Шарикова и не образ пьющего калужского слесаря, но и не образ Павки Корчагина или бригадира Потапова. Это литературные образы, типизирующие то, что было во всех нас, но к чему мы не сводились. Нужно вернуть образу простого советского человека всю яркость и полноту бытия, достойную своей сложности. Но не поднимать его на божницу и не говорить, что это был лучший человек всех времён и народов. Это не был ни «совок», ни жертва режима. Это был живой, думающий, чувствующий человек. И жизнь его была полна противоречий, но и смыслов.
