Капитализм, каким его рисует автор, — это не столько система, сколько живой организм, выживший благодаря исключительной способности к адаптации. Он подобен кораблю, сконструированному для долгого плавания: ни один из штормов, ни одна из революций не утопила его окончательно. Наоборот, каждая буря становилась поводом для переоснащения. Это — не мифология, а вывод, основанный на длительном наблюдении за тем, как этот организм встраивается в структуру времени, как он обволакивает общественные формы, подчиняет государство, прячется в культуре, изменяет язык.
Рассматривая капитализм в перспективе «долгой длительности», автор настаивает: его история началась задолго до XVIII века. Уже в античности и в средневековье наблюдались те формы хозяйственной активности, которые можно считать протокапиталистическими. Международная торговля, кредит, наемный труд, специализация производства — всё это предшествовало буржуазным революциям. Однако важно не столько происхождение, сколько способность капитализма сохраняться, модифицируясь. Не существует чёткой смены стадий — от торгового к промышленному, от промышленного к финансовому. Все формы сосуществуют, взаимодействуют, заменяют друг друга в зависимости от условий. В эпоху, когда хлопчатобумажная промышленность перестала быть прибыльной, капитал переместился в сталелитейную отрасль, затем — в железные дороги, позже — в банковский сектор, в международную торговлю, в государственные займы. Современные транснациональные корпорации действуют так же: они инвестируют в производства за рубежом, играют на валютных рынках, контролируют экспорт и импорт — и при этом не отказываются от промышленного сектора. Капитализм не ограничен никакой отраслью — его сила в свободе выбора, в способности мигрировать.
Однако капитализм — не только экономика. Он укоренён в социальной ткани и во многом ею питается. Его союз с государством — не новация XX века, а древнее и устойчивое явление. Государство берёт на себя неприбыльные задачи — дороги, инфраструктуру, образование, социальные расходы, армию, — тогда как капитал концентрируется на извлечении прибыли. Он черпает ресурсы в бюджете, получает налоговые льготы, кредиты, субсидии. Так образуется симбиоз, где каждый играет свою роль, но инициативу сохраняет тот, кто контролирует капиталы. Культура, в свою очередь, может выступать и как критика, и как щит. Она оспаривает и одновременно укрепляет существующий порядок, способствуя тому, чтобы даже бунтующие возвращались в лоно системы.
При этом капитализм вовсе не охватывает всё пространство экономики. Ни в прошлом, ни в настоящем. Наряду с ним существует рынок — в значении «нижнего этажа» хозяйственной деятельности. Здесь — мелкие предприятия, ремесленники, домашние производства, семейный труд, прямой обмен. Их деятельность не всегда измерима, часто не охвачена статистикой, но она жива и значительна. Прато, текстильный центр в Италии, — один из ярких примеров такого мира. Мелкие предприятия, гибкие, способные быстро адаптироваться, порой выигрывают у гигантов. И всё же этот сектор оказывается уязвимым перед государственной политикой, ориентированной на поддержку крупного капитала. Уничтожая малый бизнес, государства повторяют ошибку, совершённую социалистическими режимами: лишают экономику источника инноваций, устойчивости и подвижности. Мелкий рынок — не враг капитализма, он его подпочва, его резерв, и одновременно — возможная альтернатива.
Капитализм не обречён на смерть. Его кризисы — не симптомы распада, а механизмы обновления. Именно в периоды спадов он концентрирует ресурсы, усиливает контроль, устраняет слабые звенья. Кризис 1970-х оказался глубже, чем кризис 1929 года, но не сломил систему. Напротив, она приспособилась: переместила центры прибыли, пересмотрела международные стратегии, укрепила союз с государствами. Перераспределение происходит не только внутри стран, но и между регионами: смещение экономического центра с Атлантики на Тихий океан, рост производственных мощностей в странах «третьего мира», но без реального перераспределения доходов.
Капитализм не исчезает вместе с неравенством — и наоборот, его исчезновение не гарантирует равенства. Даже там, где система была разрушена, как в СССР или Китае, социальные иерархии не исчезли. Более того, капитализм способен поглощать и трансформировать протест: контркультура 1968 года, казавшаяся угрозой, была переосмыслена, встроена в культуру потребления. Даже вызов, брошенный социализмом, ослаб — и потому, что надежда на справедливый мир стала менее прочной.
И всё же, чтобы видеть капитализм целиком, важно отличать его от рыночной экономики. Конкуренция и капитализм — не синонимы. Рыночная экономика, основанная на множественности мелких производителей, на ценовой конкуренции, на подвижности — способна существовать независимо от монополий. Капитализм же, особенно в его зрелой форме, стремится к концентрации, к устранению соперников, к установлению контролируемых цен. Если не различать эти уровни, можно ошибиться: принять монополию за свободный рынок, ассимилировать независимого ремесленника с крупной корпорацией.
Такое различение — не теоретическая тонкость, а практическая необходимость. В политике это значит, что борьба с капитализмом не должна превращаться в борьбу с рынком. И наоборот: защита рынка не должна означать защиту капиталистических монополий. Есть экономические модели, которые позволяют расширить пространство рыночной экономики, сохранить конкуренцию, защитить малые формы хозяйствования. Но для этого требуется не только воля, но и способность преодолеть сопротивление господствующих групп. Капитализм жив не потому, что он вечен, а потому, что никто пока не предложил убедительной альтернативы, способной быть одновременно справедливой, эффективной и устойчивой. Рыночная экономика может стать частью такой альтернативы — если её не спутать с тем, что над ней господствует.
