«История политических доктрин» Гаэтано Моска. Реферат

Первые человеческие общества

Человеческая история в собственном смысле начинается с пятого-шестого тысячелетия до н.э., когда появились первые документы и памятники. К этому времени человек уже накопил определённый опыт, установил моральные нормы, освоил земледелие и скотоводство. Всё это стало возможным благодаря объединению разрозненных групп в организованное сообщество через совместные действия и сотрудничество.

Однако задолго до появления цивилизаций человек уже жил в обществе, пусть и примитивном. Он, как и некоторые животные, был склонен к социальному образу жизни, и это отметил ещё Аристотель. Примеры таких обществ до сих пор существуют среди аборигенов в Австралии и других частях света, где люди живут охотой, рыболовством и собирательством.

Некоторые учёные XIX века, в частности Герберт Спенсер, пытались на основе анализа примитивных обществ выстроить теории развития более сложных политических структур. Но такая попытка ошибочна: нельзя изучать сложный организм, исходя из примитивного, как нельзя понять человека, исследуя полипа. В орде политическая организация ещё не сложилась — там было лишь личное влияние сильнейших. Только при благоприятных условиях орда могла вырасти в племя, где уже заметны черты политической структуры.

В племени существовал вождь, совмещавший военные, судебные и управленческие функции. Он советовался с главами влиятельных семей и в особо важных случаях собирал собрание всех свободных мужчин. Единство племени поддерживалось общностью крови или происхождения, часто скреплённой верой в общего предка или покровителя-божество.

Когда племена переходили к оседлости, и земледелие стало устойчивым, появились первые примитивные города. Эти поселения оставили нам ранние следы культуры и документов. Наряду со свободными гражданами в таких городах всегда были рабы и третий слой — люди, формально свободные, но исключённые из политической жизни, чаще всего бывшие рабы или чужаки. Иногда они могли войти в сообщество через особые ритуалы, включая символическое смешение крови.

Великие империи  и политические доктрины народов Востока

К началу третьего тысячелетия до н.э. появляются первые крупные политические образования, объединяющие под одной властью огромные территории и многочисленные народы. Такие империи возникали, когда один город подчинял другие и превращался в центр власти. Наиболее древними считаются государства Египта и Месопотамии, где благодаря равнинному рельефу и необходимости единого контроля над ирригацией складывались благоприятные условия для централизации. Уже около 2800 года до н.э. царь Урука подчинил города нижнего течения Евфрата, а Саргон Акадский создал империю, простиравшуюся от Персидского залива до Средиземного моря.

Позже подобные государства возникли в Ассирии, у хеттов, в Митанни, Индии и Китае. Все восточные империи объединяло одно: сосредоточение власти в руках местных правителей, одновременно исполнявших функции полководцев, судей и сборщиков налогов. Часто они становились почти независимыми, превращая свои должности в наследственные. Центр боролся с сепаратизмом, как это видно в истории Египта, Ассирии и Вавилонии. Ассирийцы и вавилоняне жестоко подавляли восстания, переселяя народы, как было с израильтянами в VIII–VII веках до н.э.

Империи Востока не знали институтов народного самоуправления: территория была слишком велика, чтобы собрать всех граждан, а советы знати не имели реальной власти. Суверен правил как абсолютный монарх, воспринимавшийся как представитель воли бога — будь то Аммон, Мардук или Ашур. Часто правящие династии разрушались внутренними интригами и борьбой за трон.

Социальная структура этих государств отличалась резкой стратификацией. На вершине стояли военные и жрецы, в руках которых была и религия, и знание, и финансы. Должности часто передавались по наследству, хотя иногда в условиях кризиса выдвигались люди низкого происхождения. Однако подобные случаи были редкостью, что подчёркивается даже в ответе Ариейя, отказавшегося претендовать на трон из-за отсутствия знатного происхождения.

Персидская империя стала первой по-настоящему мировой державой, объединившей под своей властью цивилизованные регионы от Эгейского моря до Индии. Созданная Киром II Великим и упроченная Дарием, она была более стабильной по сравнению с кровопролитными войнами прежних веков. Провинции управлялись сатрапами, многие из которых пользовались широкой автономией. Некоторые территории сохраняли местные династии, а горные племена оставались вне контроля центра.

В VII веке н.э. по образцу восточных империй возникло арабо-мусульманское государство. Его структура во многом повторяла сасанидскую модель, но имела новое основание — ислам. Членами политического сообщества считались только мусульмане, верящие в Коран как религиозный и правовой кодекс. Остальные терпелись, но облагались налогами и были исключены из управления. Власть халифа, главы государства и наместника Пророка, основывалась на религии. Сначала халифы избирались, но позднее титул стал наследственным. Расколы привели к появлению нескольких халифатов, а провинциальные правители всё чаще становились фактически независимыми, хотя формально продолжали признавать власть халифа.

Восточные цивилизации не создали полноценных политических доктрин. Суверенный абсолютизм, основанный на религиозной легитимации власти, считался единственно возможной формой правления. Свобода в их понимании означала лишь независимость от иноземного господства, особенно иноверного. Представления о политической свободе, характерные для греко-римского мира, им были чужды.

Тем не менее отдельные попытки осмыслить искусство управления предпринимались. В Египте сохранились наставления царей Мерикара и Аменемхета I своим наследникам. В Индии к X веку до н.э. появляются Законы Ману, закреплявшие кастовую систему как данную свыше. Буддизм, возникший как альтернатива этой системе, утверждал, что духовное совершенство доступно и низшим сословиям, но в самой Индии был вытеснен брахманами. В III веке до н.э. царь Ашока сделал буддизм государственной религией, но это вызвало сопротивление элит и ускорило распад государства.

С VI века до н.э. появляются индийские трактаты по политике, например Камандаки, рассуждавший о власти в духе, близком к Макиавелли, с акцентом на самопознание и знание других. В Китае Конфуций наставлял правителей на путь добродетели, а Мэн-цзы утверждал право министров на смещение недостойного государя. Конфуцианцы осуждали злоупотребления власти, что нередко ставило их под угрозу.

В Ветхом Завете тоже можно найти зародыши политического мышления. Там выражено недоверие к анархии, но и к абсолютной власти. Пророки критиковали царей, элиты и народ за несправедливость, роскошь, отступление от морали. Профетизм стал уникальным институтом, где моральный авторитет стоял выше политической власти. Пророки, как Нафан, Илия, Амос, Иеремия, смело обличали злоупотребления, осуждали насилие и несправедливые войны, вмешивались в политику и предостерегали правителей.

В арабской традиции с X века появляется литература по политическому искусству. Ибн Дзафар в «Политических сопоставлениях» предвосхищает идеи Макиавелли. Ибн Халдун в XIV веке глубоко анализирует механизм смены правящих классов через понятие асабийа — внутренней сплоченности, лежащей в основе власти. По его наблюдениям, организованное меньшинство завоевывает власть, но со временем теряет силу, и на смену ему приходит новая группа. Его выводы особенно точны для Северной Африки, где сменялись арабо-берберские династии.

Политическая мысль Востока оставила скромное наследие, прежде всего из-за отсутствия идеи политической свободы. Но в других областях вклад этих цивилизаций был колоссален. Они дали миру основы сельского хозяйства, одомашнивание животных, распространение злаковых культур, первые формы письменности, математику, астрономию. Именно здесь началось оформление социальной морали, что видно, например, в законах Хаммурапи, где закреплены элементарные принципы справедливости, честности, заботы о слабом.

На Востоке зародились мировые религии — буддизм, христианство, ислам — и впервые был сделан шаг к созданию системы управления массовыми обществами, где каждому человеку внушалась мысль, что личная выгода должна быть согласована с интересами всего сообщества.

Политические институты и доктрины античной Греции

Греческая цивилизация расцвела между XI и IV веками до н.э., но её взлёт не был внезапным: ему предшествовали минойская и ахейская культуры, разрушенные вторжениями варваров. Несмотря на потрясения, материальные, интеллектуальные и нравственные достижения не исчезли — племя эллинов, даже пережив смешение с пришельцами, сохранило потенциал к культурному росту. Историческая эпоха начинается к концу IX века до н.э., когда города управлялись царями, советами старейшин и собраниями граждан. Цари, однако, быстро утратили власть, и к VIII веку в большинстве полисов аристократия лишила их влияния, оставив им лишь религиозные функции.

В VII веке в Греции произошли серьёзные социальные сдвиги. Развитие торговли, рост населения и расширение колоний привели к изменениям в имущественном положении граждан. Одни из аристократов беднели, другие — бывшие чужеземцы — разбогатели, но политических прав всё равно не имели. Это породило острое напряжение между старыми и новыми слоями общества. Возникли тирании — формы личной власти, как правило, поддержанные народом, которым правители обещали распределение богатства и защиту от произвола знати. Однако с конца VI века, под влиянием Спарты, тирании были свергнуты, и города начали разрабатывать устойчивые формы правления.

Так в Афинах появилась солоновская конституция. Власть перешла к собранию всех граждан, обладавшему правом принимать законы, назначать должностных лиц, объявлять войны и заключать мир. Ценз, а не происхождение, определял теперь политические права. Но метеки — иноземцы, осевшие в городе, — и их потомки этих прав не имели. Магистратуры стали временными, должности часто замещались по жребию, все чиновники по окончании срока обязаны были отчитываться перед народом. Полис стал пространством, где закон был не догмой, а выражением воли граждан, а власть — временным поручением.

Греческая свобода способствовала подъёму культуры, нравов и ума. Народные собрания стали школой красноречия и политического действия. Но свобода имела и цену: участие в управлении требовало постоянного присутствия в городе, что ограничивало политическую активность тех, кто жил за его пределами. Полис оставался мелкой структурой, неспособной к территориальной экспансии, и греки стремились к гегемонии — объединению городов под началом одного центра. Однако эти союзы часто распадались после военных поражений, как это случилось с Афинами и Спартой.

Только в III–IV веках до н.э., когда Греция ослабла, появились равноправные конфедерации — Ахейский и Этолийский союзы. Но эллинский полис изначально был лишён постоянной армии и бюрократии. Власть распределялась между гражданами, правопорядок держался на их сознательности и верности закону. Когда имущественное неравенство усиливалось, богатые объединялись в гетерии и подкупали бедных, а бедные, придя к власти, облагали состоятельных репрессиями. В Спарте, где было особенно много рабов, частыми были восстания илотов.

Понимание политических реалий эллинского полиса — ключ к чтению Платона и Аристотеля, размышлявших о гармонии, справедливости и устойчивости государственного устройства.

В Греции первые политические идеи появились в поэтической форме, задолго до становления философской прозы. Уже в «Илиаде» и «Одиссее» Гомер рисует идеал власти как привилегии лучших: цари — пастыри народов, храбрые и мудрые. Попытки критики правящего класса, как в образе Терсита, высмеиваются. Эти взгляды отражали интересы знати, от которой поэты получали покровительство.

К VII веку до н.э., в эпоху Гесиода, взгляды меняются: в поэме «Труды и дни» власть предстает алчной и коррумпированной, а народ — обманутым. Военная гегемония смещается к гоплитам — тяжеловооружённой пехоте из среднего класса, что способствует демократизации. Поэты начинают говорить о власти открыто. Архилох вводит в оборот слово «тирания» как нечто отталкивающее. Алкей и Феогнид защищают аристократию и презирают плебейские богатства. Феогнид особенно озабочен смешением сословий через брак.

В противоположность им, Фокилид симпатизирует демократии, а Тиртей и Каллин — сторонники умеренности, патриотизма и мира. В изречениях семи мудрецов звучат рассуждения о свободе, законе и тирании. Некоторые афоризмы подчеркивают правовую незащищенность бедных, другие — опасность неограниченной власти.

Гераклит, представитель ионийской философии, придерживается аристократического мировоззрения: он говорит о неспособности большинства подчиняться лучшим. Геродот в своих сочинениях демонстрирует, что спор между демократией, аристократией и монархией был в Греции живой темой, а сатирическая реплика Кира о собраниях как месте взаимного обмана отражает критический взгляд извне.

С конца V века появляются софисты — учителя, способные аргументировать любую точку зрения. Калликл в изложении Платона противопоставляет юридическое равенство и естественное неравенство, утверждая, что природа требует господства сильных. Эти идеи шли вразрез с демократическим идеалом и вызывали возмущение.

Аристофан, через комедию, становится политическим публицистом. Он сатирически нападает на Сократа, Клеона и всю демократическую систему. Его комедии критикуют и идею тирании, и народное управление, подчеркивая, как легко демагог может управлять толпой.

Фукидид, описав Пелопоннесскую войну, фиксирует столкновение Афин и Спарты, отразившееся на всей Элладе. Он демонстрирует беспристрастие: вложив в уста Перикла хвалу демократии, он сохраняет сдержанную позицию. Личный опыт несправедливой ссылки не искажает его рассказ.

Сократ, чьи взгляды дошли до нас через Ксенофонта и Платона, отвергал как аристократию, так и демократию в их крайнем выражении. Он утверждал, что управлять должны знающие, и подчеркивал важность личной добродетели. Жребий как способ отбора магистратов он считал абсурдным.

Ксенофонт, ученик Сократа, принадлежал к аристократическому лагерю. Он критиковал афинскую демократию и прославлял Спарту. Будучи изгнан из Афин, он получил спартанское гражданство и ушёл с политической сцены в уединение.

Демокрит, философ-естественник, предпочитал умеренную демократию. Он верил в власть лучших, но подчёркивал: свобода и бедность в демократии предпочтительнее зависимости в богатой олигархии. Так формировалась политическая мысль Греции — из поэзии, сатиры, философии и исторической рефлексии, отражая конфликт между аристократией и демократией, традицией и переменами.

В Греции первые политические идеи появились в поэтической форме, задолго до становления философской прозы. Уже в «Илиаде» и «Одиссее» Гомер рисует идеал власти как привилегии лучших: цари — пастыри народов, храбрые и мудрые. Попытки критики правящего класса, как в образе Терсита, высмеиваются. Эти взгляды отражали интересы знати, от которой поэты получали покровительство.

К VII веку до н.э., в эпоху Гесиода, взгляды меняются: в поэме «Труды и дни» власть предстает алчной и коррумпированной, а народ — обманутым. Военная гегемония смещается к гоплитам — тяжеловооружённой пехоте из среднего класса, что способствует демократизации. Поэты начинают говорить о власти открыто. Архилох вводит в оборот слово «тирания» как нечто отталкивающее. Алкей и Феогнид защищают аристократию и презирают плебейские богатства. Феогнид особенно озабочен смешением сословий через брак.

В противоположность им, Фокилид симпатизирует демократии, а Тиртей и Каллин — сторонники умеренности, патриотизма и мира. В изречениях семи мудрецов звучат рассуждения о свободе, законе и тирании. Некоторые афоризмы подчеркивают правовую незащищенность бедных, другие — опасность неограниченной власти.

Гераклит, представитель ионийской философии, придерживается аристократического мировоззрения: он говорит о неспособности большинства подчиняться лучшим. Геродот в своих сочинениях демонстрирует, что спор между демократией, аристократией и монархией был в Греции живой темой, а сатирическая реплика Кира о собраниях как месте взаимного обмана отражает критический взгляд извне.

С конца V века появляются софисты — учителя, способные аргументировать любую точку зрения. Калликл в изложении Платона противопоставляет юридическое равенство и естественное неравенство, утверждая, что природа требует господства сильных. Эти идеи шли вразрез с демократическим идеалом и вызывали возмущение.

Аристофан, через комедию, становится политическим публицистом. Он сатирически нападает на Сократа, Клеона и всю демократическую систему. Его комедии критикуют и идею тирании, и народное управление, подчеркивая, как легко демагог может управлять толпой.

Фукидид, описав Пелопоннесскую войну, фиксирует столкновение Афин и Спарты, отразившееся на всей Элладе. Он демонстрирует беспристрастие: вложив в уста Перикла хвалу демократии, он сохраняет сдержанную позицию. Личный опыт несправедливой ссылки не искажает его рассказ.

Сократ, чьи взгляды дошли до нас через Ксенофонта и Платона, отвергал как аристократию, так и демократию в их крайнем выражении. Он утверждал, что управлять должны знающие, и подчеркивал важность личной добродетели. Жребий как способ отбора магистратов он считал абсурдным.

Ксенофонт, ученик Сократа, принадлежал к аристократическому лагерю. Он критиковал афинскую демократию и прославлял Спарту. Будучи изгнан из Афин, он получил спартанское гражданство и ушёл с политической сцены в уединение.

Демокрит, философ-естественник, предпочитал умеренную демократию. Он верил в власть лучших, но подчёркивал: свобода и бедность в демократии предпочтительнее зависимости в богатой олигархии. Так формировалась политическая мысль Греции — из поэзии, сатиры, философии и исторической рефлексии, отражая конфликт между аристократией и демократией, традицией и переменами.

После Платона и Аристотеля политическая мысль Греции развивалась на фоне нарастающего упадка. Полисы теряли автономию, истощались людскими и культурными ресурсами, поглощённые новыми эллинистическими империями — Сирией, Египтом, Македонией. Эллинская культура распространилась на огромных территориях, но Греция сама ослабела. Писателей, сравнимых с Платоном и Аристотелем, III век до н.э. уже не знал.

Первыми выразителями новых политических настроений стали киники во главе с Диогеном. Они отвергли патриотизм, называли себя гражданами мира и считали счастье достижимым только через отказ от излишеств. Собственность — лишняя и вредная вещь.

Эпикурейцы пошли дальше, предложив новую концепцию общественного договора, согласно которой политическая власть возникает из соглашения между людьми, с целью обеспечить мир и безопасность. Эта идея легла в основу многих последующих теорий права и государства.

Стоики, начиная с начала III века до н.э., сделали акцент на внутренней свободе, господстве разума над страстями и мужественном принятии судьбы. Их космополитизм не был равнодушием к политике — наоборот, они верили в идеальное государство, объединяющее всё человечество на основе естественного разума. Сенека различал право по разуму (естественное) и право по закону (цивильное), закладывая основы будущей правовой мысли.

На фоне общего кризиса, всё же появился выдающийся мыслитель — Полибий. Родом из Мегалополиса, он оказался в Риме в числе эллинской элиты, сосланной по обвинению в симпатиях к Македонии. Там, находясь под покровительством Сципионов, он изучал римские порядки и написал «Всемирную историю», особенно ценную шестой книгой, где описал политическую систему Рима.

По Полибию, политическая история циклична: монархия вырождается в тиранию, её свергает аристократия, которая переходит в олигархию, затем возникает демократия, из неё — анархия, и вновь — тирания. Таков неизбежный круг. Но Рим избежал этого, потому что объединил три формы: консулы как монархи, сенат как аристократия, народные собрания как демократия. Этот баланс обеспечивал стабильность и устойчивость.

Он замечает, что такое смешение форм встречается повсюду — всегда есть правящая личность, управляющий класс и масса, от согласия или бунта которой зависит судьба режима. Кроме того, сила Рима заключалась в умении ассимилировать завоёванных, предоставляя им гражданство и интегрируя в римскую систему, не разрушая её. Это противопоставляется ограниченности Афин, где число граждан было ничтожно по сравнению с римским населением уже в III веке до н.э.

Таким образом, в позднегреческой мысли происходит сдвиг: от проектирования идеальных государств — к реалистической оценке устойчивости, природы власти, роли закона и структуры общества. Эллинская теория завершает своё развитие не в гордых полисах, а в Риме, который благодаря своей организационной гениальности стал новым центром политической цивилизации.

Институты и политические
доктрины античного Рима

Политическая организация Рима на ранних этапах истории во многом напоминала греческие полисы: царская власть, совет старейшин — сенат — и народные собрания. Однако с упразднением монархии и введением ежегодных выборных магистратов началась борьба между патрициатом и плебсом. Постепенно они слились в единое политическое тело, но римская система сохранила более выраженный аристократический характер и большую открытость к предоставлению гражданства покорённым.

Сенат стал влиятельней, чем его аналоги в греческих городах, а центуриатные и трибутные комиции — ключевыми органами народного волеизъявления. Однако реальные возможности простолюдинов оставались ограниченными: доступ к магистратурам, особенно военным, имели лишь люди с высоким цензом.

После завоевания Италии и Средиземноморья стало ясно, что структура города-государства более не работает. Граждане, расселённые по империи, не могли участвовать в комициях, а годичные должности мешали управлению отдалёнными провинциями. Одновременно шло расслоение: исчезал класс мелких собственников, некогда составлявший основу римской армии. Законы Гая Гракха и Гая Мария открыли армию для бедных, а позже она стала профессиональной, зависимой от полководцев. Это привело к проскрипциям и гражданским войнам, в которых вооружённые пролетарии становились инструментом в борьбе за власть.

При Августе конституция была формально сохранена, но фактически радикально изменена. Комиции утратили законодательную функцию, законы принимались по инициативе императора и одобрялись сенатом. Провинции разделились на сенаторские и императорские, но военная и фактическая власть была сосредоточена в руках императора. Он одновременно был верховным командующим и гражданским магистратом, под его контролем работала новая бюрократия, вытеснившая традиционные магистратуры.

Номинально императорская власть утверждалась законом lex regia, формально исходившим от сената, но в действительности всё решали армия и преторианцы. Это отличало Рим от восточных деспотий, где власть обосновывалась божественным правом. В юридических текстах поздней империи подчеркивается, что император управляет свободными людьми, а не рабами.

Главной слабостью империи стало отсутствие ясного порядка наследования. Сначала власть передавалась по крови или через усыновление, как при «хороших императорах», но позже — произвольно, под давлением армии. Это породило новые смуты и стало одним из симптомов упадка.

Римская политическая теория, в отличие от практики, не дала большого числа оригинальных идей. Основные доктрины были греческими по происхождению. Лукреций, описывая происхождение власти, повторяет платоновские и полибиевские мотивы. Саллюстий бичует коррупцию, а Цицерон, подражая Полибию, защищает смешанную форму правления. Он отказывается от аристотелевского оправдания рабства и связывает его с международным правом, хотя сам гуманно относился к рабам. Сенека отвергал рабство с позиций естественного права. Тацит, скептически относившийся к смешанным формам правления, поддерживал императоров, совмещавших власть с уважением к закону и сенату.

Таким образом, в Риме институциональные изменения опережали философское осмысление: здесь правили не теории, а практика, построенная на компромиссе между традицией и необходимостью управления огромной державой.

Римская империя, унаследовав и распространив достижения греческой культуры, создала прочную цивилизационную основу, объединив законы, язык и обычаи на огромной территории. Превращение завоеванных народов в носителей общего политического и культурного единства стало одним из величайших достижений античности, особенно после эдикта Каракаллы, распространившего римское гражданство почти на всех подданных. Однако величие этого строя не уберегло его от распада.

Падение Западной империи, в отличие от временных потрясений в Китае или Индии, сопровождалось глубоким культурным и политическим крахом. Причины этого были в первую очередь внутренними. Уже во II веке н.э. наметились признаки кризиса: угасание художественного и интеллектуального уровня, хаос в вопросе наследования власти, череда гражданских войн, усиление давления варваров. Императоры пытались стабилизировать ситуацию: Диоклетиан реформировал управление, усилил централизм, утвердил восточную модель монархии, но после его ухода раздор вспыхнул с новой силой. Константин временно восстановил единство, но после смерти Феодосия в 395 году империя раскололась окончательно.

На протяжении IV–V веков внутреннее разложение Западной империи только углублялось. Основными причинами были демографический спад из-за чумы, голода и низкой рождаемости, экономический упадок и разорение среднего класса под гнётом налогов. Декурионы — основа муниципального самоуправления — превращались в заложников фиска, вынужденных компенсировать недобор налогов из личного имущества. Монетная система разрушалась, инфляция росла, попытки Диоклетиана установить фиксированные цены провалились. Безопасность разрушалась изнутри: бандитизм стал хроническим, бюрократия — коррумпированной и неэффективной.

Попытки интеграции варваров также проваливались. Когда готы просили поселения, чиновники разворовали обещанные им ресурсы, оставив оружие — в результате готы восстали и разгромили римскую армию, убив императора Валента. Это стало символом полной деградации государственного механизма.

Но даже все эти причины не объясняют главного — исчезновения самой античной цивилизации. В обществе не осталось моральной опоры, способной мобилизовать силы для защиты общего дела. Церковь давала примеры выдающейся добродетели, но её ценности были направлены на спасение души, а не на поддержку земного порядка. Христианин, сосредоточенный на загробном мире, вытеснял язычника — носителя гражданской ответственности, долга, идеала служения государству. С исчезновением этой внутренней энергии исчезла и способность к коллективному действию, без которой невозможна живая и устойчивая цивилизация.

Таким образом, падение Западной Римской империи произошло в момент, когда внешнее давление совпало с внутренним моральным истощением. Восточная империя, напротив, сумела пережить этот кризис, восстановиться, превратив христианство в цементирующую силу, и продолжила существование почти на тысячу лет.

Средние века

Обычно Средние века отсчитываются от 476 года, когда пала Западная Римская империя, до 1492 года — открытия Америки. Эти рамки условны, ведь политический и культурный упадок начался задолго до формального конца империи, а современное государство окончательно сложилось только к концу XVII века. Более точным было бы считать началом Средневековья 395 год, когда разделились западная и восточная части империи, а концом — 1715 год, смерть Людовика XIV, либо 1661 год, начало его самостоятельного правления. Так или иначе, речь идёт о периоде в 10–13 столетий, в течение которых неизбежно менялись и общественные институты, и сам человек.

В политическом плане эпоху определяли слияние частного и публичного права, когда землевладелец считал себя сувереном над всеми, кто жил на его земле, и появление промежуточных форм между монархом и индивидом — феодов и коммун. Суверенные права нередко превращались в личную наследственную собственность.

Интеллектуально Средневековью не хватало критического духа и исторического мышления, писатели опирались на авторитеты — чаще всего Библию или Аристотеля, иногда привлекая их к делу натянутыми аналогиями. Тем не менее, среди них встречались и мыслители с развитой логикой и системным мышлением, такие как Фома Аквинский или Данте. В целом же современная мысль ближе к классической античной, нежели к средневековой. Однако в эмоциональной сфере — под влиянием христианства — Средневековье предвосхитило современную чувствительность: это видно в "Божественной комедии", письмах Абеляра и Элоизы, в народной поэзии Франции и Италии.

Христианство с самого начала заявляло о своей независимости от земной власти. Христос говорил, что Его царство не от мира сего, а апостол Павел призывал повиноваться любой власти как установленной Богом. Однако с распространением христианства среди населения и в императорской среде, Церковь не только добилась независимости, но и начала претендовать на первенство.

В отличие от римских императоров, объединявших духовную и светскую власть, христианская Церковь с самого начала имела структуру, исключавшую такое слияние. Она воспринимала себя мировой, наднациональной силой и отстаивала право управлять душами независимо от государств. Особенно это проявилось на Западе, где ослабление центральной власти дало Церкви простор для укрепления собственной независимости и влияния. Уже в V веке папа Гелазий I утверждал, что духовная и светская власть должны быть разделены, а епископ выше императора в делах веры.

К VIII веку, на фоне политической раздробленности и внешних угроз, Церковь стала единственным стабильным институтом. Победа Карла Мартелла над сарацинами, успехи Карла Великого и временное возрождение культуры при нем укрепили веру в восстановление римского единства, теперь уже на христианской основе. Монастыри стали оплотами учёности и носителями идей церковного первенства. Подложные декреталии и труды таких фигур, как папа Николай I и Инкмар Реймсский, развивали мысль о верховенстве духовной власти над светской.

Но несмотря на зрелость этой доктрины, в X веке она оставалась без реального влияния: феодальная анархия, варварские набеги, бедствия и ослабление центральной власти на фоне деградации нравов и суеверий делали Церковь участницей, а не арбитром политических процессов. Папство нередко захватывалось местными князьями, а епископские должности служили светским целям.

Ситуация изменилась при Оттоне I, восстановившем в 962 году титул императора и отбившем варварские набеги. С христианизацией венгров, скандинавов, славян складывалась новая европейская цивилизация. Монастыри, как Клюни и Хиршау, реформировались, отказываясь от светского влияния и усиливая идею приоритета Церкви.

Идеологическим и политическим прорывом стала деятельность папы Григория VII. Он добился передачи права избрания пап римскому клиру, запретил бракосочетания священников и начал открытую борьбу с властью императора. Его письма — особенно к епископу Германну — проникнуты гневом и народной ненавистью к феодальной знати, которой он противопоставляет низшее духовенство и простой народ. Его обвинения в адрес знати предельно резки: они правят, опираясь на насилие и обман, как слуги дьявола.

Имперская сторона, в свою очередь, отвечала с позиций родовитости, традиции и порядка. Так, епископ Вальтрам упрекал Григория в гордыне, в стремлении упразднить христианское смирение и навязать свою волю всем. Особенно резким был протест против предложений папы освободить вассалов от присяги верности своим сеньорам — шаг, который мог подорвать весь феодальный строй и привести к анархии.

Так начинается великая борьба за главенство между Церковью и Империей, в которой религиозная вера и политическая теория сливаются в напряжённый, драматический спор о первенстве духовного или земного начала в устройстве мира.

Средние века. Продолжение

XII век стал временем культурного подъёма, что отразилось и на политических теориях, сопровождавших продолжение конфликта между папством и империей. Борьба велась как в сфере политики, так и в сфере идей: одна сторона отстаивала превосходство Церкви, другая — равенство двух властей как выражений воли Божьей. Возросшее значение Коммун, особенно в Италии, также играло на руку папству в противостоянии с династией Гогенштауфенов.

Обе стороны использовали юридические аргументы. Канонисты поддерживали папство, ссылаясь, в частности, на фальсифицированные документы, якобы подтверждающие подчинение императоров папам, вроде "Константинова дара". Юристы Болоньи, изучавшие римское право, выступали за верховенство императора как наследника античных цезарей.

Папа Иннокентий III решительно утверждал свое превосходство над светскими властями, подчёркивая, что имперская власть происходит от папской санкции. Его позиция была особенно ясной в письмах к немецким и французским адресатам. В Англии тем временем борьба между королём Генрихом II и архиепископом Томасом Бекетом дошла до убийства последнего. Его союзник, Иоанн Солсберийский, допускал законность тираноубийства, за исключением духовных лиц.

XIII век принес новые идеи, во многом благодаря контактам с Византией и арабским Востоком. Работы Аристотеля, переданные через арабов, получили широкое распространение, особенно в латинских переводах трудов Аверроэса. Церковь сначала осудила аверроэизм, но позже приняла пересмотр, осуществлённый Фомой Аквинским, который совместил веру с разумом. В "Сумме теологии" он оправдывал частную собственность как средство помощи бедным, а в отношении власти рассуждал о легитимности форм правления, отдавая предпочтение смешанной форме. Он различал тирана, пришедшего к власти незаконно, и тирана, ставшего им по злоупотреблению властью, и при крайних обстоятельствах допускал возможность восстания.

Фома также утверждал разделение Церкви и Государства, однако с признанием духовного первенства папы. В другом приписываемом ему трактате — "О правлении" — он поддерживал монархию, если она умеренна и защищает слабых.

Его современник Эджидио Романо, наставник будущего французского короля Филиппа Красивого, также подчёркивал приоритет духовных добродетелей и утверждал первенство Церкви. Он трактовал средневековое королевство как более сложную и обширную форму политической организации, чем античный полис.

После смерти Фридриха II Империя ослабла, особенно в Италии и Германии, тогда как французская монархия укреплялась. Это дало толчок развитию Коммун — городских объединений, основанных на взаимной защите и коллективном управлении, которые, начиная с юга Италии, распространились по Европе. Они опирались на выборные органы, часто сформированные из ремесленных и торговых корпораций, и иногда привлекали мелкую знать.

В странах с сильной королевской властью коммуны не стали политически значимыми, но во Фландрии, Германии и особенно Италии они приобрели почти полную автономию. Их политическая структура напоминала античные полисы: формально власть принадлежала собранию всех глав семейств, но реально — влиятельным гражданам и корпорациям.

С расширением коммуны сталкивались с трудностями интеграции подчинённых территорий: жители присоединённых деревень и мелких городов не считались полноправными гражданами. В результате многие коммуны в южной и центральной Италии в XIII–XIV веках превратились в синьории — личные режимы, аналогичные греческим тираниям. Синьоры, как правило, происходили из могущественных городских семей и утверждали свою власть с опорой на наёмные отряды и поддержку партии. Их власть часто легитимизировалась выбором народа или императорской грамотой.

Однако синьории оставались хрупкими образованиями, подверженными восстаниям, предательствам и внутренним конфликтам. Там же, где коммуны сохранились, как в Венеции и Флоренции, они приняли олигархическую форму с ограниченным представительством и властью узкой городской элиты.

В конце XIII — начале XIV века конфликт между Церковью и Государством достиг особого ожесточения. На этот раз против папства выступал французский король Филипп IV Красивый. Его министр Ногарэ добивался от клира уплаты налогов за собственность, что вызвало резкий протест папы Бонифация VIII, выразившийся в трёх буллах. В последней из них — Unam sanctam — понтифик провозгласил, что всякая человеческая тварь должна быть подчинена римскому папе. Однако эффект от папского вмешательства был уже не тот, что в былые времена, и Филипп ответил открытым вызовом, сопровождавшимся нападением на папу.

В ту же эпоху возник «Диалог клирика и кавалера», где рыцарь утверждал, что Церковь, обладая богатствами, должна разделить с обществом его бремя. Глубже идею разделения властей и переосмысления роли Церкви развил Данте Алигьери в De Monarchia, написанном в 1310 году. Он утверждал необходимость единой всемирной власти, которая обеспечит мир и справедливость, и видел в этой власти Римскую империю, угодную Богу. Папство, по его мнению, не давало императору никакой власти, только духовную поддержку, и не имело над ним превосходства.

Куда более радикальные взгляды высказывал Марсилий Падуанский в своём Defensor pacis (1324). На фоне антиклерикальной атмосферы в родной Падуе и в Париже, где он работал, Марсилий выступил за полное подчинение Церкви государству в светских делах. Он впервые в политической мысли ясно отделил законодательную и исполнительную власть, утверждая, что законы должны исходить от всего гражданского сообщества или его наиболее значительной части. Магистраты же лишь исполняют эти законы.

Марсилий решительно выступал против вмешательства духовной власти в светские дела, включая преследование еретиков, и даже считал, что вопрос признания брака недействительным должен решать не папа, а светский суд. Его идеи находились в резком противоречии с традицией и стали шагом к более светскому пониманию политики.

Английский философ Уильям Оккам, современник Марсилия, также поддерживал независимость императора от папы, но его тексты были гораздо более схоластичны по стилю и труднее воспринимаются современным читателем. Несмотря на это, именно в трудах Марсилия и Оккама вызревали идеи, которые позже лягут в основу модерной политической философии.

В XIV–XV веках в Италии и Западной Европе происходили значительные изменения в политическом мышлении и устройстве. Некоторые мыслители того времени, включая Петрарку, предлагали правителям советы, как справедливо управлять народами и обеспечить их благосостояние. Француз Николя Орезме выступал против произвольного изменения монеты без согласия народа, подчеркивая, что власть монарха должна быть ограничена и направлена на общее благо. В ту же эпоху в монашеских кругах шли споры о праве собственности Церкви и законности папской власти, и даже обсуждалась допустимость убийства тирана.

К середине XV века в Италии появилась школа политических писателей, продолжавших линию Петрарки, среди них Панормита, Платина, Карафа, Патрици. Все они отличались стилизованным и оптимистичным подходом к политике, оторванным от реалий времени, за что позже их подверг критике Макиавелли. Возрождение, начавшееся в Италии, принесло с собой новую ментальность — более критическую, наблюдательную и светскую, особенно в среде образованных классов. Эта перемена проявилась в работах Макиавелли и Гвиччардини.

Политическая карта Европы стремительно менялась. Во Франции, Испании и Англии к концу XV века оформлялись централизованные монархии. В Англии после гражданских войн и прихода к власти Тюдоров установился мир и контроль Короны. Во Франции Людовик XI подчинил крупные феоды и укрепил королевскую власть. В Испании завершение Реконкисты и объединение Арагона и Кастилии обеспечили консолидацию власти. Этому способствовало и военное преимущество — артиллерия и огнестрельное оружие нивелировали превосходство феодальной кавалерии.

В Германии ситуация была иная: страны оставались раздробленными, чему способствовала политика Габсбургов, сосредоточившихся на упрочении личных владений. Италия была ещё более разобщена. Сицилия и Сардиния находились под властью Арагона, Неаполь перешёл к Альфонсу Арагонскому. Папская область оставалась рыхлой и фактически управлялась местными феодалами и семьями, вроде Орсини и Колонна.

На севере Италии большинство коммун стали синьориями, но Флоренция сохранила коммунальное устройство. Венеция же, обладая обширными итальянскими и заморскими территориями, была экономически мощна и политически стабильна благодаря прочному аристократическому правлению.

Милан стал ядром сильного государства под властью рода Висконти, но после их угасания герцогство снова пришлось завоёвывать Франческо Сфорце. При этом Венеция, захватив почти половину герцогства, препятствовала созданию мощного соседнего государства.

Опасным фактором итальянской политики стали отряды наёмников — сначала иностранных, вроде Джованни Акуто, затем местных. Командиры этих отрядов, кондотьеры, стремились к личной власти, а нередко и к захвату правления. Подозрения в предательстве вели к казням, а сами войны затягивались — всё ради выгоды наёмников.

Таким образом, Италия, несмотря на своё богатство и развитие, была политически дезорганизована и военной добычей для иностранных держав.

Флоренция и Макиавелли

Флоренция в XIV–XV веках была одним из самых богатых и развитых городов Европы, уступая по значению разве что Венеции и Генуе. Её общественная и политическая жизнь определялась крупной торгово-финансовой олигархией, сосредоточенной в высших цехах, которая контролировала власть и отстраняла от неё всех посторонних, включая старинную знать. Вспышки недовольства, вроде восстания пополанов в 1378 году, не изменили господства богатых. Однако уже тогда на горизонте появилось новое имя — Медичи.

Сальвестро Медичи во время восстания вёл себя двусмысленно, но его потомки быстро увеличивали влияние. В 1433 году Козимо Медичи был сослан, но через год вернулся триумфально, став фактическим правителем Флоренции при сохранении республиканских форм. Он управлял через систему зависимых и благодарных ему граждан, которые получали должности и почести, в том числе за счёт щедрых подачек — вроде розовых мантий членов Совета. Козимо действовал как «первый гражданин», а его внук Лоренцо — уже как настоящий синьор, со своим двором и придворными интеллектуалами. После провала заговора Пацци в 1478 году Лоренцо окончательно укрепил власть Медичи и стал ключевой фигурой в поддержании политического баланса в Италии.

Однако к концу жизни Лоренцо народ начал видеть в Медичи уже не покровителей, а господ. На этом фоне особое влияние приобрёл доминиканец Савонарола. Его проповеди, полные критики нравов знати и предсказаний Божьей кары, нашли отклик у горожан, особенно когда французское вторжение подтвердило его слова. Пьеро Медичи, слабый политик, не сумел справиться с ситуацией, и Медичи были изгнаны. Республика была восстановлена, а Савонарола стал духовным вождём новой власти. Однако его влияние вызвало раздражение и в старой олигархии, и у интеллектуалов, и у папы Александра VI, отлучившего его от Церкви. Попытка устроить «Божий суд» в форме испытания огнём провалилась, и Савонаролу предали смерти.

На этом фоне формировался Никколо Макиавелли. Родившись в 1469 году в обедневшей, но знатной семье, он получил хорошее гуманистическое образование и, вероятно, знал древнегреческих авторов в латинском переводе. В 1498 году он стал секретарём Второй канцелярии и Совета Десяти — органа, занимавшегося внешней политикой и военными делами. В этой роли он выполнял важные дипломатические миссии, а также курировал наёмные войска во время войны с Пизой. Полностью разочаровавшись в наёмниках, он добился создания национального ополчения — «Флорентийской ординанцы», набранной из сельских жителей.

Но сама Флоренция и вся Италия в это время переживали упадок, находясь под гнётом иностранных армий. Никто не мог противостоять испанцам, французам и швейцарцам. Макиавелли, в отличие от многих современников, верил в возможность создать сильное государство с собственной армией. Но его идеи не нашли поддержки. В 1512 году, после падения республики и восстановления синьории Медичи при поддержке испанских войск, он был смещён, арестован, а затем сослан в родовое поместье.

Лишённый политической деятельности, Макиавелли нашёл утешение в чтении классиков и размышлениях о судьбе Италии. Он был убеждён, что только единая сильная власть и национальная армия смогут изгнать захватчиков. Осуществить этот проект, как он надеялся, мог бы Джулиано Медичи, брат нового папы Льва X. Именно ему Макиавелли посвятил «Государя» — сборник политических максим, руководство по достижению и сохранению власти. После смерти Джулиано трактат был адресован Лоренцо Медичи.

Макиавелли обладал интуицией и стремлением заложить основы политической науки, замечая повторяющиеся закономерности в истории обществ. Однако ему не хватало критического подхода к источникам и объёма исторических данных: он работал с фрагментарной и часто искажённой информацией античных авторов. Тем не менее он смог вычленить глубокие истины — например, о военной мощи Рима в республиканский период, которую объяснял организацией и моралью, а не числом войск.

Как практический политик Макиавелли не создал универсального и систематически выверенного пособия для правителей. Его суждения основаны прежде всего на книгах, а не на живом опыте, отсюда его чрезмерная вера в античных авторов, особенно в римлян. Он считал, что, уподобившись им, можно достичь тех же политических результатов. Но это заблуждение, особенно очевидное в «Рассуждениях», где он проводит параллели между Римом и Флоренцией, игнорируя разницу эпох и обстоятельств. Его идеализм, вопреки репутации циника, проявляется в том, что он часто мыслит схематично, описывая человеческую природу через одну сторону, упуская внутренние противоречия, нюансы, способность к добру и альтруизму, даже у тех, кого он презирает.

«Государь» не учит распознаванию характеров, не даёт инструмента различения честных и нечестных, он универсален в общем, но беспомощен в конкретном. Макиавелли показывает, как правителю следует казаться добродетельным, оставаясь при этом безжалостным, если того требует польза. Он утверждает, что принцу позволительно лгать, нарушать обещания, сохранять образ справедливого, оставаясь жестоким — но не объясняет, как достичь этого без разоблачения. Он не различает между ложью и обманом, не учит умеренности в использовании лжи и не показывает, как сохранить доверие, прибегая к обману. Он игнорирует, что частое и неосторожное использование хитрости подрывает репутацию. Эти тонкости — не в его трактате, и это его слабое место.

Макиавелли верил в силу интуиции, в способность проникать в души других, скрывая свою, сохранять хладнокровие, не поддаваться страстям — вот основа политического мастерства. Но этому невозможно научиться по книгам, это приходит с жизнью. Поэтому «Государь» — не практическое руководство, а яркое, страстное и честное размышление. Его читают потому, что он беспощадно честен, не прячет свои мысли за эвфемизмами и сентиментами. Он говорит прямо, описывает людей без прикрас, и в этом его сила.

В Италии XIX века Макиавелли особенно почитали за антицерковные взгляды и стремление к национальному единству — идеи, которые совпадали с идеологией Рисорджименто. Но «Государь» интересен и независимо от эпохи: своей трезвостью, сдержанностью, отточенными, выразительными фразами, способностью уловить суть даже неприятных вещей.

Он писал «Государя» на родном языке, пренебрегая литературной формой ради точности мысли. Как писатель, он был честен и ясен: не стремился понравиться, не заботился о последствиях. Его личная жизнь была простой, государственная служба — добросовестной, а писательство — неподкупно искренним. Если бы он был настоящим карьеристом и лукавым манипулятором, как его часто изображают, он бы не написал «Государя» вовсе, зная, что это раскрывает приёмы, которые хитрецы обычно держат в секрете.

Помимо «Государя», он написал «Рассуждения на первую декаду Тита Ливия» — менее цельную, но более республиканскую по духу работу, где настаивает на создании гражданской милиции и нравственном здоровье народа как условии выживания республики. В «Диалогах об искусстве войны» он повторяет ту же мысль: армии должны быть собственными, а не наёмными. Его дипломатические донесения, особенно из Франции, показывают наблюдательность, хотя в Германии, где он пробыл недолго и не знал языка, его записки поверхностны.

«Государь» впервые вышел в печати в 1531 году, уже после смерти автора. До этого он циркулировал в рукописях, был переведён на латинский и даже присвоен другим автором. С тех пор книгу цитировали и проклинали — как те, кто её читал, так и те, кто не читал.

XVI век породил богатую политическую литературу во многих странах Европы, особенно в Италии, Франции и Испании. Это время перехода от средневековых политических доктрин к современной мысли, когда авторитет античности и Церкви ещё сохранялся, но уже подвергался сомнению. Интеллектуальная неопределённость отражала политическую ситуацию — рядом с формирующимся абсолютизмом ещё существовали пережитки феодализма и коммунальных вольностей.

Политические писатели

Франческо Гвиччардини, современник Макиавелли, рассуждал о политике трезво, с глубоким реализмом. В отличие от Макиавелли, мечтавшего об освободителе Италии, он знал реальное положение страны и не питал иллюзий. В своих «Воспоминаниях» и «Соображениях» он критиковал слепое подражание Риму, утверждая, что для применения римских моделей нужно иметь римские условия. Он определял политическую свободу как власть законов над частными интересами, включая интересы правителей, и предпочитал смешанное правление, полагая умеренную монархию наилучшей из реально возможных форм для Флоренции. Его пессимизм был умеренным: он верил, что люди склонны к добру, пока личный интерес или страх не мешают им.

Некоторые протестантские и католические авторы пытались опровергнуть идеи «Государя». Протестант Жантилье обвинял Макиавелли в вдохновении Варфоломеевской резни, католики — такие как иезуиты Поссивино, Рибаданейра и Луккезини — писали полемические трактаты против макиавеллизма. При этом некоторые фламандцы, как Шоппио и Липсио, осторожно защищали Макиавелли.

Параллельно появились авторы, вдохновлённые его принципами. Один из них — сицилиец Шипионе ди Кастро. Он вел беспокойную жизнь, работал при испанских властях, побывал в тюрьме и оставил ряд сочинений с практическими советами для правителей. Особенно интересны его «Наставления дону Маркантонио Колонне», написанные для нового вице-короля Сицилии. Он подробно анализировал трудности управления островом — от характера населения до власти парламента и духовенства — и предлагал способы их обхода: выбор удобного времени и места для парламентских заседаний, подбор депутатов, склонных к подкупу, дискредитация опасных должностных лиц. Эти советы, хоть и точны, в основном отражали элегантный цинизм.

Габриэль Ноде — другой представитель этой школы — в «Политических соображениях о государственных переворотах» писал с намерением шокировать. Он заявлял, что Варфоломеевская ночь была недостаточно полной, потому что не все протестанты были убиты, и давал советы столь же парадоксальные, сколь и непрактичные.

Ещё дальше пошёл анонимный автор — вероятно, фра Паоло Сарпи — в сочинении о внутреннем и внешнем управлении Венецией. Он открыто призывал к систематической аморальной политике: к устранению оппозиции кинжалом или ядом, к дискредитации магистратов, к поддержке дворянства, к манипуляции парламентом и нарочным ослаблению органов контроля. Он учил использовать праздники, хлеб и виселицы как инструменты правления. При этом признавал, что никакая власть не вечна, если теряет внутреннюю энергию.

Таким образом, в XVI веке политическая мысль была раздробленной и противоречивой: от гуманистической критики к практическому цинизму, от идеализма к трезвому реализму. Эта многоголосица отражала эпоху перехода — время, когда старое ещё жило, а новое только оформлялось.

Томас Мор и коммунистические движения и идеи

После Макиавелли крупнейшей политической фигурой начала XVI века стал Томас Мор — автор слова «утопия» и создатель концепции идеального общества. Он родился в Лондоне, получил классическое образование, близко дружил с Эразмом Роттердамским, на протяжении жизни сочетал стремление к религиозной строгости с гуманистическим и деистическим мировоззрением. Поднявшись до должности лорда-канцлера при Генрихе VIII, он отказался поддержать разрыв Англии с Римом, за что был казнён в 1535 году.

Свою «Утопию» Мор написал в 1516–1518 годах, вдохновляясь Платоном, Лукианом и, возможно, «Похвалой глупости» Эразма. В первой части он описывает бедственное положение Англии после гражданских войн XV века: исчезновение старого дворянства, произвол новых богатеев, безработицу, рост бандитизма, экономическую нестабильность и жестокие законы. Во второй — изображает вымышленный остров Утопия, где все равны, счастливы и живут по разумным законам.

На Утопии отменена частная собственность: земля, дома, предприятия принадлежат государству. Деньги отсутствуют, люди работают по 6 часов в день, труда хватает на всех, потому что нет паразитов — слуг, банкиров, солдат и праздных землевладельцев. Производство и распределение регулируются центральной властью, а каждый берёт из общественных магазинов столько, сколько нужно, не злоупотребляя этим. Избыточное потребление невозможно: предметов роскоши нет, накапливать нечего.

Политическая система демократична. Семьи выбирают своих представителей — филархов, те избирают протофилархов, а те — верховного правителя. Администрация следит за порядком и выполнением законов, а важные решения принимает ассамблея. На Утопии есть рабы — преступники, военнопленные и добровольные переселенцы, отказавшиеся от своей свободы ради безопасности и изобилия.

Семья сохраняется как институт, разрешён развод, но запрещены измены. Каждая семья меняет дом каждые десять лет. Религиозная политика удивительно либеральна: допущены разные верования, включая атеизм, но религиозная нетерпимость — наказуема. Большинство утопистов исповедует деизм — рациональную веру в Бога, доступную всем.

Особое внимание Мор уделяет внешней политике: Утопия мешает доминированию одного государства на материке, поддерживает слабых против сильных, вмешивается деньгами, но избегает отправки войск. Она финансирует войны, оставаясь сама в безопасности — модель, предвосхитившая политику Англии и позднее — США.

Мор не считал свою модель буквально осуществимой, но использовал её как образец для размышлений, как критику современного ему общества. Его утопия — способ показать, как можно было бы жить лучше, разумнее, справедливее.

Влияние «Утопии» ощущалось и в далёкой перспективе — на идеологию коммунизма, и более непосредственно — на умы немецких религиозных радикалов того времени. Лютер, провозгласив право каждого толковать Писание по совести, разрушил духовную монополию Церкви. Но дальше него пошёл Николай Шторх, который на основе Евангелия отрицал всякое социальное неравенство. Его последователи, анабаптисты, отвергали крещение младенцев и выступали за равенство и уничтожение частной собственности.

Если Шторх ограничивался теорией, то Томас Мюнцер попытался воплотить идеи в реальность, установив коммуну в Мюльхаузене. Он хотел объединить анабаптистов с восставшими крестьянами, но был разбит и казнён. Крестьянская война, возглавленная дворянином Гёцем фон Берлихингеном, закончилась в 1526 году.

Однако движение анабаптистов не исчезло. Вспышки происходили в разных регионах, кульминацией стало восстание в Мюнстере в 1535 году. Там Иоганн Маттиус и затем Иоганн из Лейдена установили диктатуру и коммунистический режим. Город пал после осады, Иоганн был казнён. После этого анабаптизм ушёл с политической сцены, его последователи переселились в Моравию, где постепенно отказались от коммунизма и приняли частную собственность.

Так идеи Мора — даже опосредованно — стали частью радикальных движений своего времени. Его образ мира без собственности, страха и алчности оказался мощным вызовом старому порядку.

Политические писатели - 2

В середине XVI века Джироламо Вида в трактате De optimo statu reipublicae выразил идеи, весьма нетипичные для своего времени. В диалоге между гуманистом Фламинио и его оппонентом Фламинио утверждает, что всякая власть — результат насилия и хитрости, а значит, не заслуживает легитимности. Он противопоставляет искусственность и беспорядок городской жизни естественному покою деревни. Хотя Вида не доходит до выводов Руссо, он предвосхищает некоторые его мотивы.

На фоне роста абсолютизма во Франции и Испании, сопровождавшегося упразднением феодальных и коммунальных ограничений, появилось целое течение мыслителей, выступавших против неограниченной монархии — монархомахи. Среди них выделяется Франческо Хотман с его Franco-Gallia (1573), где он доказывает, что французская монархия была ограниченной — король делил власть с дворянами, клиром и коммунами. Однако Хотман игнорирует политическую эволюцию, уже ослабившую эти институты.

Анонимный автор (вероятно, Дю Плесси Морнэ) трактата Vindiciae contra tyrannos развил теорию двойного договора — между Богом, народом и сувереном и между народом и сувереном. Нарушение этих договоров оправдывает восстание. При этом народ — не масса, а его естественные представители: бароны, доктора, главы городов.

В Шотландии Джордж Бьюкенен в De jure regni apud Scotos (1579) доказывал, что монарх подотчетен представителям народа. В Германии Иоганн Альтузиус в начале XVII века в Politica защищал идею народного суверенитета, но, как и другие монархомахи, считал, что реализуют его не массы, а знатные граждане.

Даже среди иезуитов нашлись монархомахи. Франсиско Суарес признавал право народа на восстание в случае тирании, но только при условии, что народ ранее передал власть монарху. Хуан де Мариана был куда радикальнее: он не только оправдывал убийство тирана, но и обсуждал, допустимо ли для этого использовать яд.

Одновременно появились влиятельные авторы, не примыкавшие к радикалам. Француз Жан Боден в Шести книгах о республике (1585) пытался создать современный аналог Политики Аристотеля. Он описывает семью, собственность, суверенитет и государственные формы. По Бодену, каждая страна имеет форму правления, соответствующую её климату. Он предпочитает монархию для Франции и отвергает смешанные режимы как неустойчивые. Его теория включает атрибуты суверенитета — законодательство, право войны и мира, монетная политика — и на долгое время становится авторитетной.

Джованни Ботеро, ученик Карло Борромео и противник протестантизма, написал Смысл государства (1589), где рассуждает о том, как сохранить власть. Он настаивает, что власть труднее удержать, чем получить. Принц должен учитывать мораль и иметь «совет совести», но также должен формировать национальную армию, а не полагаться на наёмников. Против еретиков он советует действовать мягко — до тех пор, пока это возможно, иначе применять силу.

Настоящая оригинальность Ботеро проявляется в экономике. В отличие от Макиавелли, он считает, что богатство страны — не в золоте, а в производстве полезных товаров. Именно обменом их на внешнем рынке страна получает благородные металлы. Его анализ упадка Испании, несмотря на доступ к американскому золоту, — глубокое опровержение меркантилизма.

В трактате О причинах величия и процветания государств Ботеро объясняет стагнацию роста крупных городов высокой стоимостью снабжения — проблему, решённую в будущем железными дорогами и пароходами. В Универсальных отношениях он дал блестящий для своего времени обзор политической географии. Так Ботеро стал одним из самых дальновидных политико-экономических мыслителей позднего Ренессанса.

Кампанелла был неординарным мыслителем и человеком бурной судьбы: вступив юношей в Орден доминиканцев, он стал подозреваемым инквизицией, замыслил неудачный заговор против испанского владычества в Неаполе, провёл 27 лет в заключении, где, несмотря на жесткие условия, непрерывно писал и вел философские споры. Благодаря заступничеству французского двора он оказался на свободе, поселился в Париже и до конца жизни оставался активным, публикуя трактаты и даже составляя гороскоп для Людовика XIV.

Политическая мысль Кампанеллы начинается с «Испанской монархии», где он восхваляет империализм как исторически неизбежное господство Испании. Однако в более позднем трактате «Монархия наций» он признаёт упадок Испании и делает ставку на Францию как на нового носителя мирового порядка. В «Мессианской монархии» Кампанелла провозглашает необходимость подчинения всех светских властей верховному понтифику. Его «Атеизм торжествующий» борется с безбожием так яростно, что критики отмечали, будто он невольно укреплял его позиции.

Главная его слава связана с «Городом Солнца», где описан коммунитарный строй с полным отсутствием частной собственности и семьи. Государством управляет Великий Метафизик, выбираемый всенародно, но заменяемый, если найдётся кто-то умнее. Общество подчинено строгой иерархии: трое министров — Мудрость, Мощь и Любовь — следят соответственно за образованием, военным делом и селекцией населения. Экономика и быт устроены так, что четырёх часов труда в день достаточно. Дети не знают своих родителей, семьи нет, сексуальность регулируется властями. Идеал платоновской республики соединяется здесь с монастырским аскетизмом, а управление имеет черты тайной слежки и жесткой дисциплины.

Из других фигур этой эпохи стоит упомянуть Паоло Паруту — сторонника активной гражданской добродетели. В «Совершенствовании политической жизни» он утверждал, что мудрец должен служить обществу, а не удаляться от мира. Его идеалом была Венецианская республика, но оригинальных идей в его трудах немного.

Трайяно Боккалини выступал в совершенно другом ключе. Его Сравнения с Парнасом — блестящая политическая сатира, высмеивающая правителей и философов. Аристотеля, описавшего тиранию, в сатире атакуют современные тираны, увидевшие в его описании самих себя. Подобные сцены, полные иронии, приближают Боккалини к истокам современной политической публицистики.

Особое место занимает голландец Гуго Гроций — основоположник международного права. В своём главном труде О праве войны и мира он разрабатывает концепцию естественного права, согласно которой в древности не существовало частной собственности, а суверенитет первоначально принадлежал народу. При этом он утверждает право на передачу власти и оправдывает рабство в случае добровольного согласия или как участь военнопленных. Гроций стал первым, кто придал политико-правовой мысли системность в международной сфере, и подготовил почву для последующих теоретиков естественного права и суверенитета.

Англия

После объединения англосаксонских королевств в Англии установился аристократический политический порядок: король правил, опираясь на совет влиятельных лиц. Всё изменилось в 1066 году, когда нормандский герцог Вильгельм Бастард с армией захватил страну. Земли побежденных англосаксов были переданы нормандским феодалам, но английская феодальная система приобрела особенности: многие мелкие феодалы подчинялись напрямую королю, что положило начало особому сословию — кавалерам. Несмотря на сопротивление, вскоре нормандцы и англосаксы слились в один народ, говорящий на английском — языке, возникшем из смешения французского и древнегерманских диалектов.

К XII веку усилившаяся монархическая власть начала вызывать недовольство баронов. При Иоанне Безземельном, правившем после пленения и смерти Ричарда I, вспыхнуло восстание, результатом которого стала Великая хартия вольностей 1215 года. Это был феодальный договор между королем и баронами, который ограничивал произвол монарха. Хартия запрещала заключать в тюрьму или лишать собственности свободного человека без суда равных, предусматривала налогообложение лишь с согласия общего совета, а в случае нарушения условий бароны имели право объявить королю войну.

Вскоре к участию в совете были привлечены кавалеры, а затем — представители городов. Так возник парламент, который в XIV веке разделился на палату лордов и палату общин. Постепенно парламент добился участия в законодательстве через петиции, которые король мог либо утвердить, либо отклонить. В 1399 году была закреплена неприкосновенность депутатов. Однако развитие парламентаризма прервалось гражданской войной между Йорками и Ланкастерами, в ходе которой погибла большая часть нормандской знати.

С установлением династии Тюдоров в 1485 году палата лордов была укомплектована новыми людьми, зависимыми от короны, а палата общин ещё не обладала достаточной самостоятельностью. Это обеспечило монархии почти неограниченную власть, несмотря на формальное сохранение парламента. Короли собирали его регулярно, но добивались от него всего, что хотели. Государственная религия менялась с волей монарха: Генрих VIII разорвал отношения с Римом, его преемники приближали церковь к протестантизму, затем вновь возвращались к католицизму, пока Елизавета не утвердила англиканство.

В отличие от Франции, где аристократия теряла влияние, в Англии после войны Роз была выстроена система самоуправления: местные административные, судебные и военные функции исполняли местные дворяне — джентри, не получавшие жалованья, но имевшие статус и ответственность. Это сформировало устойчивую традицию английского self-government, усилившую связь власти с обществом.

Военная система строилась на ополчении из крестьян и ремесленников, под командованием дворян — тоже местных. Такая структура, хотя и менее эффективна в бою, была дешевле и способствовала ограничению монархической власти: армия и администрация не были отчуждены от народа. Тюдоры правили с большой властью, но, не имея ни постоянной армии, ни бюрократии, не могли выстроить устойчивый абсолютизм. Сохранив парламент и систему самоуправления, они заложили фундамент будущего сопротивления монархии.

После смерти Елизаветы I в 1603 году английский престол занял шотландский король Яков VI, став Яковом I. Впервые Англия, Шотландия и Ирландия оказались под властью одного монарха. Англия в это время была страной относительно богатой, с развитой торговлей, формировавшимся средним классом и устойчивой системой самоуправления. Новый правящий слой составляли буржуазия и землевладельцы — кавалеры, поддерживавшие англиканскую церковь и традиционный порядок. В городах же доминировали кальвинисты, не признававшие королевского верховенства в религиозных делах, и именно среди них вызревали республиканские идеи.

Шотландия оставалась бедной и отсталой, с мятежным дворянством и радикально настроенным кальвинистским духовенством, опасавшимся введения англиканства. Ирландия находилась под жестким колониальным контролем англичан-протестантов, что вызывало резкую вражду с местным католическим населением.

Яков I, склонный к теоретизированию и вдохновленный трудами сторонников абсолютизма, открыто отстаивал право короля на неограниченную власть. Это вызвало резкое противодействие парламента, который настаивал на вековых ограничениях королевской власти. Однако Яков не создал армии, способной поддержать абсолютизм, и к концу его правления влияние парламента значительно возросло. Символом этого стала расправа с лордом-канцлером Бэконом, осужденным за взяточничество.

Сын Якова Карл I был гораздо более энергичен и решил реализовать абсолютистскую программу на практике. Он попытался создать армию, начав войну с Францией под предлогом поддержки гугенотов, но экспедиция закончилась неудачей. Парламент согласился на новые субсидии лишь после принятия «Билля о правах» 1628 года, запрещавшего произвольные налоги, внесудебные репрессии, размещение солдат в домах и создание чрезвычайных судов.

Получив деньги, Карл распустил парламент и одиннадцать лет правил без него, пользуясь нелегальными налогами и репрессивными мерами. Но реального контроля над страной не имел, и когда попытался насадить англиканство в Шотландии, там вспыхнуло восстание. Чтобы его подавить, Карл был вынужден вновь созвать парламент, который тут же взялся за ограничение королевской власти. Конфликт достиг апогея, когда король попытался арестовать лидеров оппозиции — безуспешно. Лондон восстал, и началась гражданская война.

Королевскую сторону поддерживало сельское население и кавалеры, парламент — города. Под руководством Оливера Кромвеля парламентская армия, дисциплинированная и фанатично пуританская, одержала победу. Карл I был арестован, осуждён и казнён в 1649 году. Кромвель подавил левеллеров, добивавшихся социальной революции, разгромил католическое восстание в Ирландии, покорил Шотландию и установил свою диктатуру.

Он стал лордом-протектором республики, распустил все неподконтрольные ему парламенты и фактически правил единолично. Ему даже предлагали стать королём, но он отказался. Внутри страны установился строгий порядок, основанный на пуританском ригоризме: были запрещены праздники, театры, роскошь. При этом внешняя политика Англии при Кромвеле была дерзкой и успешной, особенно на море.

Однако, несмотря на порядок и военные победы, диктатура оставила тяжелые воспоминания. Насильственная власть, поддерживаемая постоянной армией, породила стойкое отвращение к милитаризму и заложила в сознании англичан идею, что армия — опасный инструмент для тирании.

После смерти Кромвеля армейские командиры начали борьбу за власть, угрожая стране не только деспотией, но и анархией. Чтобы предотвратить распад, генерал Джордж Монк повел войска из Шотландии в Лондон, где потребовал восстановления полномочного парламента. Тот созвал Конвент, и в 1660 году, выражая волю подавляющего большинства англичан, был возвращён на трон Карл II, сын казнённого Карла I.

Народ, измученный войнами и диктатурой пуритан, жаждал мира и порядка. Карл II, однако, оказался легкомысленным и безответственным: он не стремился к абсолютизму, но расточал государственные деньги на двор и фаворитов. Секретное соглашение с Людовиком XIV, по которому английский король принял французскую пенсию в обмен на подчинение внешней политики интересам Франции, ещё больше подорвало его авторитет. Это усилило роль парламента, который, отпуская деньги, взамен добивался принятия законов, ограничивающих власть монарха.

В 1679 году был принят Habeas Corpus Act — один из важнейших актов в защите личной свободы. Он предписывал быстрое предъявление обвинения, право залога и судебного разбирательства в течение двадцати дней, а за нарушение закона чиновники должны были платить крупный штраф. Это сделало невозможным произвольное заключение без суда и ответственности.

Карл II умер католиком, приняв исповедь перед смертью, что подтвердило давно ходившие подозрения. Ему наследовал брат Яков II — убеждённый католик и абсолютист, что вызвало тревогу у протестантского большинства и парламентской элиты. Пока у короля не было сына, сохранялась надежда, что протестантские дочери станут наследницами. Но когда у Якова родился католический сын, в стране возник страх перед созданием новой католической и абсолютистской династии.

Английские политики вступили в тайные переговоры с Вильгельмом Оранским, протестантом и мужем Марии — дочери Якова. В 1688 году он с армией высадился в Англии, заявив, что пришёл спасти протестантскую веру и конституционные свободы. Армия Якова отказалась сражаться, и он бежал. Парламент признал, что бегство короля и выброшенная в реку печать означают его отречение, и передал трон Марии и Вильгельму.

В 1689 году был принят второй Билль о правах. Он запрещал королю приостанавливать законы без одобрения парламента, устанавливал свободу парламентских выборов, защищал свободу слова в парламенте, право на подачу петиций, ограничивал создание армии без санкции палат и давал протестантам право носить оружие. Суверен становился выше закона лишь формально, но любые его действия должны были быть заверены подписью министра, несущего ответственность.

В 1701 году, предвидя бездетность будущей королевы Анны, парламент принял Акт о престолонаследии. Он предусматривал, что монархом может быть только протестант, что внешняя политика не должна определяться личными интересами правящей династии, что ни один иностранец не может входить в совет или управлять страной, что ни один чиновник не может быть депутатом, а судьи должны назначаться пожизненно. Также запрещалось королю отменять импичмент и покидать страну без разрешения парламента.

Эти меры окончательно закрепили политическое верховенство парламента, ограничив королевскую власть в законодательной, исполнительной и судебной сферах. К началу XVIII века английский строй стал подлинно конституционным, хотя ещё не вполне парламентским в современном смысле. Полный переход к парламентскому правлению начался в 1715 году и завершился к 1760 году.

В XVII–XIX веках исполнительная власть в Великобритании окончательно перешла от монарха к парламенту. Частный совет короля, первоначально широкий консультативный орган, постепенно утратил значение из-за громоздкости и утечек информации. Уже при Карле II основные вопросы решались небольшой группой приближённых, которую стали называть кабинетом. С приходом Ганноверов король Георг I, не владевший английским языком, фактически устранился от управления, и кабинет стал собираться без него. В это время, благодаря Горацию Уолполу, закрепилась практика формирования правительства из членов партии, имевшей большинство в палате общин.

При Георге III корона ещё пыталась влиять на политику, формируя кабинеты из лично преданных лиц. Однако после его слепоты и отстранения в 1810 году монархическая инициатива угасла окончательно. С этого момента власть стабильно перешла к парламентскому кабинету, а политический режим стал полностью парламентским.

Тем не менее сама избирательная система оставалась архаичной. Представительство в парламенте не отражало ни численности населения, ни экономического значения округов. Например, деревни с несколькими сотнями жителей имели двух депутатов, а Манчестер с населением в двести тысяч не имел ни одного. В графствах голосовали только землевладельцы, а в городах — только те, кто принадлежал к привилегированным группам. Это исключало промышленную и торговую буржуазию, уже играющую ведущую роль в жизни страны.

Появились три направления: консерваторы, считавшие существующую систему вполне приемлемой; реформаторы, стремившиеся к умеренным изменениям; и радикалы, требовавшие всеобщего избирательного права. После ожесточённой борьбы реформаторы одержали победу. В 1829 году был принят закон, допускавший католиков в парламент. В 1832 году была проведена крупная избирательная реформа: устранены «гнилые местечки», расширено избирательное право за счёт умеренного имущественного ценза без различия между недвижимостью, капиталом или профессиональными доходами. Это дало решающее преимущество средней буржуазии.

С 1834 года началась реформа местного самоуправления: старую систему королевских назначений заменили выборные советы. В 1867 и 1884–1886 годах электорат ещё больше расширился, почти до всеобщего мужского голосования. Закон 1911 года ограничил палату лордов: теперь финансовые законы вступали в силу после месяца, независимо от её позиции. В 1922 году Ирландия получила широкую автономию, за исключением протестантского севера. В 1928 году право голоса получили все женщины, достигшие двадцати лет.

Таким образом, парламентская демократия в Великобритании утвердилась сравнительно поздно: лишь к концу XIX века голосовать могли все мужчины, а после Первой мировой войны — и женщины. Полное господство парламента и кабинета над короной сложилось ещё в XVIII веке, но лишь к XX веку английская система стала подлинно демократической.

В XVII веке, на фоне борьбы между парламентом и короной, в Англии возникает целая плеяда политических мыслителей. Несмотря на мнение о прагматизме англичан, писатели этого времени создают фундаментальные теории, предвосхищающие идеи Руссо и Монтескье.

Одним из предшественников считается Иоанн Фортескью, написавший в XV веке трактаты в защиту ограниченной монархии. В XVII веке Фрэнсис Бэкон, мыслитель широкого профиля, занимался и политикой, предугадывая революции и демонстрируя глубокое понимание человеческой природы. Противоположностью ему был Филмер, сторонник абсолютизма, утверждавший, что власть короля священна, потому что он — прямой потомок Адама. Эта идея, скорее архаичная, позже вызвала критику со стороны Локка и Руссо.

Джон Мильтон, поэт и республиканец, в своих сочинениях защищал свободу печати и оправдывал казнь Карла I. Его идеи были ярким выражением радикального пуританизма эпохи революции. Томас Гоббс, напротив, строит рациональную защиту абсолютной власти. В «Левиафане» он исходит из предпосылки, что до возникновения государства люди жили в состоянии войны всех против всех. Ради безопасности и порядка они передали все права суверену, который, подобно чудовищному Левиафану, должен обладать неограниченной властью. Однако даже Гоббс ограничивает власть в одном: государство не вправе требовать от человека жертвы жизнью.

Джон Локк, главный теоретик умеренного либерализма, в «Очерке о гражданском правлении» полемизирует с Гоббсом. Он тоже исходит из естественного состояния, но видит в человеке существо разумное и склонное к порядку. Люди передают часть своих прав государству ради защиты жизни, свободы и собственности. Если власть нарушает этот договор, народ имеет право на восстание. Частную собственность Локк считает естественным правом, возникающим из труда. Он выступает за религиозную свободу, но исключает из этой терпимости католиков и атеистов, опасных, по его мнению, для общественного порядка. Локк также формулирует теорию разделения властей: законодательной, исполнительной и федеративной, последняя регулирует внешние отношения.

На континенте параллельно размышляет Спиноза. В «Политическом трактате» он отталкивается от реалистического понимания человеческой природы: страсти неизбежны, и сила определяет право. Но разум подсказывает человеку, что общество выгоднее войны. Поэтому власть должна служить справедливости и миру. Государство, нарушающее эти принципы, само подрывает собственную легитимность. Мысль, по Спинозе, неотчуждаема и должна оставаться свободной до тех пор, пока не превращается в действие.

Оценивая формы правления, он критикует абсолютную монархию как прикрытую аристократию, считает лучшей ту монархию, где земля принадлежит государству, а власть короля ограничена советом, избранным на основе семейных представительств. Демократию он считает наиболее совершенной формой, но развитие этой идеи было прервано его смертью.

Франция

В XVIII веке интеллектуальное лидерство в Европе переходит от Англии к Франции. Французский язык становится языком образованных людей, французская культура и мысль — общепринятым эталоном. Этот подъем связан с достижениями в науке, вызовами Реформации, влиянием Возрождения, расширением географического кругозора и растущим доверием к разуму, стремящемуся заменить предрассудки и невежество рациональной организацией общества.

Переход к XVIII веку в политической мысли Франции символизируют фигуры, по-разному отражающие старое и новое. Боссюэ, епископ и идеолог Людовика XIV, в сочинении «Политика, извлеченная из Священного Писания» обосновывает теорию божественного происхождения власти. Народ, отдав суверену все права, теряет возможность что-либо требовать — монарх подотчётен лишь Богу. Это предельно радикальное выражение абсолютной монархии, резко контрастирующее с более гибкой и умеренной позицией Фомы Аквинского.

В противоположность Боссюэ — Фенелон, наставник внука Людовика XIV, автор «Приключений Телемака», где описан мудрый правитель, стремящийся не к завоеваниям, а к благу своего народа. Этот вымышленный идеальный правитель выражает дух умеренного гуманизма, нацеленного на внутреннее совершенствование государства.

Вобан, выдающийся инженер, публикует «Королевскую десятину» — проект замены множества налогов единым, прогрессивным и справедливым. Его трактат — не только работа по финансовой реформе, но и свидетельство нового социального взгляда, который вызывает раздражение двора.

Аббат Сен-Пьер, мыслитель и мечтатель, предлагает план создания всеобщего мира и реформы управления Францией через советы из представителей нации, которые бы ограничивали власть министров. Он развивает эти идеи и в частной «Антресольной академии» — неформальном интеллектуальном кружке, который позднее будет запрещён.

Маркиз д’Аржансон выступает за децентрализацию, ликвидацию феодальных привилегий и освобождение крестьян. Его «Соображения о правительстве Франции» предвосхищают идеи последующей революции. Противоположную позицию занимает Буленвилье, идеализирующий феодализм. Он выводит дворянство из особой расы завоевателей и протестует против попыток уравнять его с плебеями. Его можно считать предтечей расовых теорий XIX века.

Наконец, подрывные, но не созидательные усилия предпринимают энциклопедисты. Вольтер, Дидро, Д’Аламбер подрывают интеллектуальные и религиозные основания старого порядка, высмеивают Библию, церковь, привилегии, но не формулируют стройной системы будущего устройства. Вольтер, например, мирится с абсолютной монархией, если суверен будет слушать философов.

Таким образом, хотя многие французские мыслители XVIII века разрушают устои старого мира, построение новой политической теории в полной мере окажется под силу лишь Монтескье и Руссо.

Монтескье родился в 1689 году в семье, традиционно служившей в магистратуре. Однако его свободолюбивый и остроумный склад ума направил его на путь критики устоев. Его первая известная работа — «Персидские письма» — вышла в 1720 году и представляла собой сатиру на французские порядки, излагаемую от имени вымышленного персидского путешественника. Книга, наполненная насмешками над правящей верхушкой и Сорбонной, имела оглушительный успех, что само по себе свидетельствовало о внутреннем кризисе господствующего класса.

Затем последовала «История величия и падения Рима», где Монтескье анализирует причины расцвета и упадка великой цивилизации, подходя к предмету с неожиданной для своего времени широтой.

Главным же трудом стал «О духе законов», над которым он работал два десятилетия. Здесь Монтескье стремился объяснить, как законы вырастают из природы вещей и как политическая организация определяется характером народа и условиями среды. Он предложил новую классификацию форм правления: республики (аристократические и демократические), монархии и деспотии. Монархия, по его мнению, основана на законе и чувстве чести, деспотия — на страхе, республика — на доблести, то есть бескорыстии и умеренности.

Монтескье полагал, что климат влияет на темперамент народов, а значит и на форму правления: республики возникают в холодных странах, деспотии — в жарких, монархии — в умеренных. Эта идея вызывала сомнения уже при его жизни, поскольку не соответствовала реальности — например, деспотичная Россия находилась в холодной зоне.

Центральное место в «Духе законов» занимает теория разделения властей: законодательной, исполнительной и судебной. Монтескье утверждает, что только строгое разделение этих властей может гарантировать свободу. Однако и здесь он не вполне точен: английская система, которой он вдохновлялся, на деле предполагала взаимопроникновение властей — парламент участвовал в исполнительной деятельности, а монарх — в законодательной. Эффективность английской модели объяснялась не только формальной структурой, но и наличием реальных политических сил, стоявших за каждой ветвью власти — корона, бюрократия, зажиточная буржуазия, городское самоуправление.

Итальянец Джамбаттиста Вико, современник Монтескье, родился в 1668 году, жил скромно и всю жизнь преподавал риторику в Неаполе. Его главное произведение — «Основания новой науки об общей природе наций» — вышло в 1725 году, позднее дополнялось и приобрело славу лишь спустя столетие.

Вико предложил оригинальное видение истории как циклического процесса, где нации проходят три стадии: божественную, когда господствуют религиозные институты; героическую — эпоху физической силы и аристократического господства; и человеческую — время законов, разума и демократии. Однако цивилизации могут деградировать и возвращаться к прежним стадиям.

Он связывал формы правления с историческими фазами: монархия — в начале, аристократия — в середине, демократия — в зрелости. Хотя его модель грешила чрезмерной универсальностью и не учитывала историческое многообразие, Вико был первым, кто ясно утверждал: понять народы можно лишь через их историю. В условиях еще не развитой исторической науки он заложил основы для будущего научного подхода к политике и культуре.

Руссо, родившийся в Женеве и воспитанный в духе строгой морали, в юности оказался в среде, где столкнулся с унижениями, нищетой и внутренним разложением. После трудного периода жизни в Турине и скитаний он стал любовником синьоры Варанс, чья библиотека и круг общения дали толчок его интеллектуальному развитию. Самообразование и склонность к абстрактному мышлению оформились у него в устойчивое недоверие к цивилизации, которой он противопоставил «естественное состояние» человека.

Руссо, с детства испытанный в столкновении между суровой моралью и социальной реальностью, пришёл к убеждению, что человек по природе добр, а общество его портит. Это суждение он впервые четко выразил в трактате, написанном для конкурса Дижонской академии в 1749 году. Несмотря на то, что организаторы ожидали хвалу цивилизации, Руссо утверждал, что прогресс наук и искусств делает людей несчастными и морально хуже. Успех этой работы сделал его знаменитым и укрепил в сознании собственной миссии реформатора.

В трактате 1753 года «О происхождении неравенства между людьми» он различает естественное неравенство — основанное на физических и умственных различиях — и социальное, которое, по его мнению, возникло искусственно и несправедливо. Руссо описывает человека в первобытном состоянии как одинокого, доброго и мирного. Постепенно необходимость охоты, затем возникновение семей, металлургии и особенно сельского хозяйства подорвали это состояние: из обработки земли возникла частная собственность, ставшая корнем неравенства и эксплуатации. Государство, по Руссо, не есть орган общественного согласия, а механизм защиты собственности сильных, навязанный остальным с помощью обмана и насилия.

В «Общественном договоре» (1762) Руссо не отказывается от критики общества, но ищет способ переустройства уже существующего государства на разумных началах. Каждый индивид должен передать свои естественные права не другому лицу или элите, а общему целому — обществу, действующему как выражение общей воли. Закон, в таком случае, должен быть выражением этой воли, и единственно допустимая форма правления — прямая демократия, где народ сам творит законы, не делегируя свою власть никакой ассамблее.

Он резко критикует представительную систему — в частности, английскую модель, — утверждая, что англичане свободны лишь в день выборов, но подчинены после. Суверенитет, по Руссо, неделим и неотчуждаем, поэтому не может быть передан ни монархии, ни парламенту. Он также допускает, что государство может навязать одну религию, если она поддерживает моральные принципы, общие для всех вер.

Руссо сам замечает парадоксальность своей теории: прямая демократия, по его признанию, практически невозможна — ей противоречит сама природа вещей, по которой управлять может лишь меньшинство. Тем не менее, он не отказывается от идеала и верит, что реформированное государство, в котором господствует общая воля, способно восстановить утраченные моральные качества человечества.

Руссо умер в 1778 году, оставив после себя философское и политическое наследие, ставшее теоретическим основанием не только Великой французской революции, но и всех последующих движений, стремившихся изменить общество в духе свободы, равенства и возвращения к «естественному». 

В конце XVIII века, на фоне Великой французской революции, зародилось несколько политических течений, из которых наиболее радикальным и новым было социалистическое. Оно исходило из идеи, что политическое равенство бессмысленно без равенства экономического, и требовало отмены частной собственности. Наряду с либералами, демократами и националистами, социалисты стали отдельной и влиятельной группой, чьи идеи начали активно развиваться в революционной Франции.

Первым из предвестников социализма был Морелли, автор трактата «Кодекс природы» (1755), где он утверждал, что частная собственность — корень всех бед. Он предлагал передать землю и средства производства государству, ввести всеобщий труд на благо общества и централизованное распределение благ. Система должна была быть строго организована, включая и обязательный сельский труд до 25 лет. Морелли представлял собой ранний образец утопического коммунизма.

Другим теоретиком был Мабли, выступавший за постепенное установление коммунистического порядка, начиная с отмены наследования по боковой линии и передачи имущества государству. В свою очередь, Бриссо де Варвиль выдвинул радикальную идею, что крупная собственность есть кража, и, под влиянием несправедливого уголовного законодательства, даже защищал мелкое воровство как вынужденный акт против социальной несправедливости.

Эти писатели подготовили интеллектуальную почву для революционного социализма, который оформился во время Конвента. Самым ярким его выразителем стал Гракх Бабёф, бывший якобинец, редактировавший газету «Народная трибуна». Он настаивал на том, что только полное экономическое равенство сделает политическое равенство реальностью, и требовал немедленного установления коммунизма. В его круг входили такие фигуры, как Антонелли и Буонаротти. Бабёф и его соратники подготовили Заговор равных — план насильственного захвата власти и установления диктатуры, которая затем должна была построить коммунистическое общество. Заговор был раскрыт, лидеры арестованы и осуждены, Бабёф казнён, а Буонаротти остался верен идее и стал связующим звеном между революционным коммунизмом XVIII и XIX веков.

Одновременно с развитием радикальной мысли появились и её критики. Эдмунд Бёрк в 1790 году выступил с Размышлениями о Французской революции, предсказав её крах и последующую диктатуру. Он настаивал, что реформы, оторванные от традиций и общественной зрелости, неизбежно ведут к катастрофе. Его предсказания сбылись уже к концу десятилетия.

Жозеф де Местр, католик и монархист, интерпретировал революционные события как наказание за грехи народа, настаивая на необходимости власти, основанной на истории, религии и моральной иерархии. В работе О папе он выдвинул идею духовного примата понтифика над светскими властями.

Итальянец Винченцо Куоко, участник неаполитанской республики 1799 года, позднее стал её критиком. Он указывал на искусственность французских конституций, перенесённых в итальянскую среду без учета местной истории и менталитета. В письмах и историческом очерке о неаполитанской революции он подчеркнул, что политические формы должны рождаться из национального опыта, а не заимствоваться у других народов. Несмотря на критику, он не отрицал благородства революционных целей и ценил героизм её участников.

Социалисты

Фурье в своих трудах создаёт целостную картину космоса и общества, исходя из того, что дезорганизация труда ведёт к напрасной трате сил, а научно организованный труд может быть намного эффективнее. Он предлагает объединить людей в фаланги по десять тысяч человек, где распределение обязанностей происходит по принципу «страстной привлекательности»: природа, по его мнению, сама наделила людей склонностями, соответствующими нуждам общества. При всей наивности некоторых идей — как, например, пророчества о вечной весне, приручённых чудовищах и путешествиях со скоростью фантастических животных — нельзя отрицать проницательность его наблюдений над человеческими страстями. Хотя он предугадал развитие транспорта, это не заслуга фаланстеров, которых он так и не смог основать — ни поддержки, ни средств он не нашёл. Умер в бедности, памятник ему поставили позже.

Оуэн, напротив, пытался реализовать свои коммунистические идеи на практике: основал несколько коммун в Канаде, где всё регулировалось по принципу равенства. Результат оказался предсказуем — они оказались нежизнеспособными и вернулись к обычной экономике.

Сен-Симон, человек благородного происхождения, с юности ощущал своё призвание реформатора. Он рано освободился от религиозных и социальных предрассудков и был уверен в своей мессианской роли. После участия в американской войне за независимость он отдался проектированию будущего общества. Во время революции оказался в тюрьме, но спасся после падения Робеспьера. После этого стал изучать науки, общаться с ведущими умами и пытался найти законы, по которым развивается человеческое общество.

Разбогатев спекуляциями, он посвятил себя науке, но вскоре обеднел из-за неумелого ведения дел. Работал служащим ломбарда, жил в нищете, пережил попытку самоубийства, но был поддержан учениками и продолжил писать. Его поздние труды, включая «Новое христианство», развивают идеи морального и интеллектуального руководства обществом, которое он видел за учёными и промышленниками, а не за жрецами или воинами.

Он считал, что либеральные и демократические теории XVIII века сыграли разрушительную, но не созидательную роль. Сам он предлагал новую форму общественной организации — три палаты: для артистов, учёных и промышленников. Вера в необходимость морального руководства привела его от культа Ньютона к реформированному христианству.

Сен-Симон совмещал проницательность и фантастичность, создавая образы будущего общества, которые позже вдохновили таких мыслителей, как Конт, Спенсер и Маркс. Его идеи о ведущем классе и его миссии, хотя долгое время и игнорировались, предвосхитили будущее. Признание пришло к нему лишь однажды — во время судебного процесса 1822 года, когда он оказался в центре внимания. Позднее, в последние годы жизни, вокруг него сформировался кружок учеников, которые после его смерти развили и распространили сенсимонистскую доктрину, особенно в годы после революции 1830 года.

Ученики, прежде всего Базар, систематизировали его идеи, особенно о социальной иерархии, справедливом распределении и отмене частного наследования. Они утверждали: эксплуатация человека должна смениться эксплуатацией природы в интересах всех. На пике между 1830 и 1832 годами сенсимонизм приобрёл широкую популярность, к нему примыкали будущие выдающиеся деятели. Однако внутренние разногласия, процессы и появление новых социалистических течений вскоре привели к упадку. Тем не менее, идеи Сен-Симона оставили глубокий след.

Леру связывает идеи социальной справедливости с философией истории и предлагает государству распределять продукты труда по тройному принципу: по количеству и качеству труда и нуждам каждого. Его работы вызвали широкий резонанс в 1840 году, несмотря на утопический характер.

Луи Блан в том же году публикует «Организацию труда», где обвиняет в бедственном положении рабочих частную собственность и конкуренцию. В ответ он предлагает создать общественные мастерские, финансируемые государством, которые, лишённые необходимости платить проценты по займам, смогут вытеснить капиталистические предприятия. Политически он предлагал заменить государственные органы представителями рабочих кооперативов и ограничить наследование. После революции 1848 года он вошёл в состав временного правительства и поддержал создание национальных мастерских, но они быстро провалились. Он эмигрировал в Лондон и позднее смягчил свои идеи, отказавшись от участия в Коммуне.

Этьен Кабе — последовательный коммунист, автор романа «Путешествие в Икарию», где описал идеальное общество без частной собственности, с полной уравниловкой, централизованным планированием и жёсткой демократической структурой. Свободы печати и индивидуальных прав там не было, семья и религия сохранялись в упрощённой форме. Его утопия быстро вышла из моды, но оставила след, в том числе в американской литературе.

Распространение социалистических идей во Франции в те годы облегчалось быстрым ростом городского пролетариата. Попытки соединить социализм с христианством предпринимались Буше и движением, представленным Ламенне, Лакордером и Монталембером. Они выступали за отделение церкви от государства и свободу, но Папа осудил их идеи, и лишь Ламенне отказался подчиниться. Попытки синтеза христианства и социализма в других странах также не дали результатов — между ними лежит глубокое противоречие: христианство апеллирует к милости, социализм — к праву и борьбе.

Пьер Жозеф Прудон, выходец из бедной среды, типограф, самоучка, заявил о себе трактатом «Что такое собственность?», где прозвучала его знаменитая формула: «Собственность — это кража». Однако он не призывал к коммунизму, выступал за временное владение и настаивал на первенстве политической реформы. Его критические работы были ярки и точны, но положительная программа оставалась неясной и противоречивой. Маркс легко развенчал слабости Прудона в «Нищете философии».

Русский анархист Михаил Бакунин был ещё радикальнее. Он призывал к полной ликвидации всех форм власти и религии, оправдывал любые средства для достижения цели и участвовал в революционных восстаниях. Бежав из российской тюрьмы, он активно действовал в Европе, особенно в Италии, где имел последователей. К концу жизни вступил в острую полемику с Марксом и Мадзини.

Таким образом, в Париже между 1830 и 1848 годами оформились основные направления европейского революционного движения. Здесь впервые сошлись французские, немецкие и русские радикалы, положив начало тем школам и течениям, которые позже распространились по всему континенту и в Новый Свет. Объединяла их вера в возможность полной социальной перестройки и убеждённость в естественной доброте человека, унаследованная от просветительского XVIII века.

Леру, развивая идеи Сен-Симона, утверждал, что продукты производства должны распределяться государством по количеству и качеству труда, а также по потребностям работника. Его система, при всей своей утопичности, в 1840 году произвела сильное впечатление.

Луи Блан, почти его современник, в том же году издал трактат «Организация труда», где назвал причиной бедственного положения рабочих частную собственность и конкуренцию. Он предлагал создать общественные мастерские, которые на безпроцентные государственные займы смогли бы вытеснить частный капитал, победив конкуренцию её же оружием. Политическую власть он хотел передать кооперативам. Он был против частного наследования, но не затрагивал семью и религию.

После революции 1848 года Блан вошёл во временное правительство и пообещал рабочим быстрые улучшения. Национальные мастерские, которые должны были это обеспечить, оказались неэффективными: они лишь раздавали жалкие субсидии. Провал вызвал восстание и массовые жертвы. Блан эмигрировал в Лондон, позже отказался от революционных идей и не участвовал в Коммуне. Он также писал исторические труды, в которых резко критиковал буржуазию.

Этьен Кабе, последовательный коммунист, стал известен романом «Путешествие в Икарию», в котором описал общество, где государство полностью организует производство и распределение, не делая различий между трудящимися. Икария — демократическое государство с мощной ассамблеей, избираемой всеобщим голосованием, и строгой нравственной жизнью: браки по любви, религия — деизм, а свобода печати отсутствует как ненужная при победившем коммунизме. Революция 1782 года, приведшая к такому устройству, была насильственной. Роман вызвал интерес, но вскоре забыт, позднее идеи Кабе были почти дословно заимствованы Беллами.

Распространению социализма во Франции способствовала индустриализация и рост пролетариата. В 1840 году в Лондоне прошёл первый социалистический конгресс. Появились и попытки соединить социализм с католицизмом — Буше, Ламенне, Лакордер и Монталембер выступали за союз Церкви с демократией, но были осуждены папой. Ламенне, не подчинившись, был отлучён от Церкви. Подобные попытки в Германии и Италии не увенчались успехом: между религиозной и социалистической этикой пролегала непримиримая пропасть — первая опирается на милость, вторая на требование прав. Поэтому коммунистическая власть, как в России, стремится подавить религиозность.

Прудон, анархист по духу, вышел из бедной семьи, учился, работал типографом, занимался самообразованием. Его знаменитый трактат 1840 года «Что такое собственность?» провозглашал: «Собственность — это кража», но коммунизм он отвергал, предлагая временное владение и первенство политических реформ. Он критиковал институты, религию, философствовал туманно и противоречиво, пытаясь оперировать гегелевскими понятиями, что позволило Марксу легко разоблачить его ошибки в «Нищете философии».

Бакунин, ещё радикальнее Прудона, выступал за уничтожение всякой власти, атеизм и глобальную революцию, не отвергая насилия. Участвовал в восстании 1848 года, был арестован, приговорён к смерти, затем к пожизненному заключению, но сбежал. Жил в Лондоне, Швейцарии, Италии, полемизировал с Марксом и Мадзини, имел последователей, особенно в Италии.

Париж между 1830 и 1848 годами стал центром, где собрались представители всех революционных направлений — французских, немецких, русских. Несмотря на различия, их объединяла вера в возможность полного переустройства общества на основе справедливости и равенства. Эта вера, питаемая оптимизмом XVIII века, стала основой всей социальной мысли первой половины XIX столетия.

Итальянцы

Итальянское патриотическое направление в политической мысли XIX века связано с именами мыслителей, чьи идеи способствовали пробуждению национального сознания и подготовили почву для объединения Италии. Одним из первых был Джан Доменико Романьози, человек выдающейся эрудиции, чья работа «Наука о конституциях» развивает идею умеренной монархии, основанной на равновесии материальных и моральных сил: богатства, армии, религии, общественного мнения. Он подчеркивает, что политические органы должны опираться на реальные силы общества, а не быть порождением абстрактных схем.

Винченцо Джоберти стремился к возрождению Италии на основе федерации существующих государств под духовным руководством папы. Вдохновлённый былым величием страны, он видел миссию Италии в том, чтобы вновь стать интеллектуальным центром мира. Его идеи, сочетающие либеральные взгляды и уважение к церкви, нашли отклик в среде умеренных патриотов. Однако его программа оказалась неприменима после неудач 1848–1849 годов и отказа папы участвовать в национальном движении. В позднем труде Джоберти признаёт необходимость единого светского государства и отказа от мирской власти понтифика.

Чезаре Бальбо, близкий по духу Джоберти, проявлял больше реализма. Он поддерживал федеративную модель, но полагал, что лидирующая роль должна принадлежать Пьемонту — единственному итальянскому государству с действенной армией. Его книга «Надежды Италии» пользовалась широкой популярностью. Позднее Бальбо стал консервативным оппонентом Кавура.

Гораздо более глубокий и продолжительный след в истории оставил Джузеппе Мадзини. Его мысль сочетала в себе религиозную философию, политическую доктрину и социальную программу. Он верил в Бога как Разум и Любовь, ведущих человечество через последовательные откровения. Каждая религия — лишь ступень в развитии истины, и XIX век, по Мадзини, был временем кризиса, предшествующим новому духовному подъему.

Мадзини предвосхищал приход религии долга, основанной на вере в бессмертие души и постепенном моральном совершенствовании через перевоплощения. Его общественный идеал предполагал отказ от эксплуатации, гармонию капитала и труда, равенство прав и обязанностей, но без насильственного коммунизма. Он отвергал как марксизм, так и анархизм, считая их неприемлемыми.

В политике Мадзини был убежденным республиканцем и демократическим мистиком. Народ, по его мнению, вдохновлён Богом и потому непогрешим в своем выборе, а всеобщее избирательное право — инструмент выявления лучших. Его упрекали в утопизме, но он смотрел на моральный прогресс как на главный двигатель социальной эволюции.

Он видел в нациях органы человечества, каждая из которых имеет свою миссию. Австрия и Турция, лишённые национального основания, по его мнению, должны исчезнуть. Италии он отводил ведущую роль в грядущем обновлении Европы. Его идеи, глубоко патриотичные и одновременно универсалистские, вызвали отклик за пределами Италии — в Англии, США и других странах. Мадзини умер в 1872 году, резко осудив Парижскую коммуну, которую считал искажением своих идеалов.

Токвиль.  Конт. Спенсер.

Не все влиятельные политические мыслители Франции первой половины XIX века принадлежали к социалистическим школам. Особое место занимают Алексис де Токвиль и Огюст Конт.

Токвиль приобрёл известность благодаря своему труду «О демократии в Америке», написанному по итогам поездки в США в 1831–1832 гг. Первоначальной целью было изучение тюремной системы, но он воспользовался случаем, чтобы исследовать американские институты и нравы. Токвиль стремился объективно осмыслить демократию — с её достоинствами и опасностями, признавая неизбежность расширения всеобщего избирательного права. Однако его работа, несмотря на тогдашнюю репутацию беспристрастного анализа, со временем устарела: во-первых, в 1830-х всеобщее избирательное право ещё не было полностью введено и проявлялось не во всех штатах; во-вторых, Токвиль недооценил роль свободных земель в смягчении социального неравенства и не предвидел его бурного роста. Он также замечал, что даже в штатах без рабства негры практически не имели реального доступа к политическим правам. Позже, в «Старом порядке и революции» (1857), он продемонстрировал зрелое понимание исторических процессов, положив начало научному изучению Французской революции и предвосхитив метод Тэна.

Огюст Конт, ученик Сен-Симона, начал самостоятельную работу с начала 1820-х, но по-настоящему утвердился с выходом «Курса позитивной философии» (1838–1842). Он предложил концепцию трёх стадий развития человеческого мышления: теологическую, метафизическую и позитивную. На первой объяснение мира даётся через сверхъестественное, на второй — через абстрактные сущности, на третьей — через научные законы. Конт считал, что наука проходит эти стадии по мере развития, и только позитивизм отражает зрелое знание. Однако схема, где каждую эпоху можно отнести к одной из стадий, не выдерживает критики: все три типа мышления могут сосуществовать в одном обществе и даже в одном человеке. Конту не хватало понимания, что в общественных науках невозможно прибегнуть к эксперименту, как в естественных, и что самопознание — наиболее трудная задача.

Тем не менее, Конт признавал незавершённость социологии как науки и стремился её сформировать. В «Системе позитивной политики» он предложил передать интеллектуальное и нравственное руководство учёным, а материальное — промышленным директорам, избираемым по кооптации. Он был противником демократии и всеобщего избирательного права, которое считал революционным пережитком. Исторический анализ он соотносил со своей тройной схемой: античность — политеизм и наступательный милитаризм; Средневековье — монотеизм и феодализм, как форма оборонительного милитаризма; современность — индустриализм. Но эти параллели явно натянуты, противоречат фактам и игнорируют, к примеру, агрессивную экспансию исламского монотеизма. Хотя идеи Конта родились из учения Сен-Симона, он значительно превзошёл учителя по системности, широте подхода и влиянию.

Его концепции развил Герберт Спенсер, особенно популярный в Европе во второй половине XIX века. Под влиянием дарвинизма он рассматривал социальную эволюцию как постепенное усложнение функций общества. Он различал милитаристские и индустриальные типы: первые опираются на насилие, вторые — на добровольные соглашения. Однако разграничение этих типов у Спенсера выходит неясным, поскольку любая форма социальной организации несёт в себе как элементы принуждения, так и спонтанности. Он также слишком опирался на наблюдения за примитивными племенами и игнорировал развитие больших государств. При этом его наиболее устойчивые идеи — те, что ближе всего к Конту, который сам в значительной мере опирался на Сен-Симона.

Германия

В XIX веке в Германии социалистическая мысль развивалась активно, особенно в Рейнских землях, близких к Франции. Многие из её ведущих представителей происходили из еврейской среды, часто исключённой из общественной жизни, что пробуждало в них протестное настроение. Среди ранних немецких мыслителей, проявлявших симпатии к социализму, был Фихте, утверждавший, что государственные формы должны соответствовать духу времени и могут быть изменены, если препятствуют развитию личности. Он защищал право на восстание и выступал за представительное правление.

В 1830–1840-х годах социалистические идеи развивали Вейтлинг и Марло, вдохновлённые французами. Родбертус, прусский аристократ, высказывался за государственное вмешательство для защиты труда от капитала, полемизируя с либеральной экономикой. Он подчёркивал уязвимость рабочего, обладающего лишь своей рабочей силой, в отличие от капитала, свободного в манёвре.

Фердинанд Лассаль, сын банкира, рано проявил стремление к независимости, получил блестящее философское образование и вёл насыщенную личную и общественную жизнь. После участия в громких судебных делах и скандалов он получил стабильный доход и занялся философией. Его труд о Гераклите прославил его в академических кругах, а историческая драма «Франц фон Зикинген» отразила его взгляды на необходимость единства и модернизации Германии.

Политически Лассаль сначала поддерживал парламентскую оппозицию Бисмарку, но позже разошёлся с прогрессистами и выдвинул собственную программу: всеобщее избирательное право и организация рабочих кооперативов при поддержке государства. В ответ на критику Шульце-Делича, настаивавшего на самофинансировании кооперативов, Лассаль выдвинул «бронзовый закон заработной платы»: в условиях демографического давления и конкуренции труд всегда будет оцениваться минимально, и без вмешательства государства улучшение положения рабочих невозможно.

Несмотря на политическую вражду, между Лассалем и Бисмарком существовало определённое идейное родство. Оба верили в силу как инструмент преобразований и разделяли стремление к национальному единству. Лассаль понимал, что реальная сила политических институтов зависит не от формальной конституции, а от социальной поддержки, которую они имеют.

В 1863 году он основал Всеобщий Германский рабочий союз, ставший важнейшей силой в борьбе за права пролетариата. Почти одновременно Маркс создал Первый Интернационал, и это усилило разногласия между двумя лидерами: Лассаль тяготел к национальной модели, Маркс — к интернационализму. Их личные отношения омрачались ревностью и подозрением, особенно со стороны Маркса.

Жизнь Лассаля трагически оборвалась в 1864 году после любовной драмы и дуэли. После его смерти рабочее движение перешло под контроль Маркса. Возможно, если бы Лассаль остался жив, немецкий социализм развивался бы по более самостоятельному, национальному пути.

Карл Маркс

Моска подвергает критике доктрину исторического материализма Маркса, подчеркивая, что экономические условия не являются единственным фактором, определяющим развитие общества. Он показывает, что в разные эпохи — от античности до Нового времени — экономические формы оставались неизменными при кардинальной смене политических режимов. Коммуны превращались в синьории, абсолютизм укреплялся без изменения производственных отношений. Даже индустриализация не совпадала по времени с триумфом демократии и социалистических идей: в Англии крупная промышленность возникла задолго до либеральных реформ, а во Франции и Германии — лишь после 1830 года.

Моска признаёт, что экономические отношения между владельцами средств производства и трудящимися влияют на политическую структуру общества, но отрицает, что экономика может быть единственной причиной исторических изменений. Все факторы — военные, политические, религиозные, нравственные — взаимно влияют друг на друга. Он приводит примеры: реформа армии в Древнем Риме, переход к пехоте в греческих полисах, развитие огнестрельного оружия, всеобщая воинская повинность — всё это оказывало не меньшее влияние на политические формы, чем экономические процессы. Моральные идеи, религиозные и философские концепции не являются лишь следствиями экономики — они способны сами формировать историческую реальность.

Маркировка одного фактора как главного ведёт к ложным выводам. Истинное понимание истории предполагает учёт их переплетения. Маркс, утверждая, что буржуазная эпоха неизбежно приведёт к коммунизму, опирался на схему, где капитал концентрируется у всё меньшего числа лиц, что должно облегчить переход власти к пролетариату. Но, как отмечает Моска, современная статистика опровергает это: средний класс сохраняется и даже расширяется, мелкое производство не исчезает, а капитал всё чаще принимает форму акционерной собственности, что препятствует концентрации.

Моска резко отвергает идею, что коммунизм приведёт к справедливости и равенству. Он утверждает, что при таком режиме государство становится единственным работодателем и распределителем, наделённым безграничной властью: оно определяет труд, место, оплату. Такое государство способно к беспрецедентному подавлению большинства — даже хуже, чем восточные деспотии прошлого. Иллюзия, что демократическая форма правления сможет ограничить эти злоупотребления, несостоятельна: в условиях полного контроля над информацией, средствами убеждения и репрессий, выборы превращаются в формальность. Изменения возможны лишь при расколе внутри правящей элиты — через перевороты и внутренние конфликты.

Он отмечает, что успех «Капитала» объясняется не только содержанием, но и временем его появления. Эта книга стала завершением долгого интеллектуального и эмоционального движения, начатого Руссо и Французской революцией, с её идеями равенства и свободы. Мысль о том, что политического равенства недостаточно без экономического, логически вела к отрицанию частной собственности. Кроме того, марксизм вписался в общую веру эпохи в науку, предлагая систему, выдававшую себя за научно доказанный путь к справедливости. В этом и заключалась его сила: он не просто обещал утопию, а провозглашал её неизбежной.

Дополнительное преимущество «Капитала» — его гибкость. Он подходил и эволюционным социалистам, и революционерам, а его туманность нередко воспринималась как глубина. Но главную роль играют человеческие чувства: зависть, обида, стремление к справедливости. Эти эмоции находят в «Капитале» сильнейший резонанс, особенно в противопоставлении капиталиста как чуждого, враждебного существа, с которым невозможно ни диалог, ни компромисс.

Маркс обозначает буржуазию как врага пролетариата, включив в этот термин не только богатых капиталистов, но и образованный средний класс. Уничтожение буржуазии как класса означает не просто передел собственности, а и разрушение культурной и профессиональной базы общества, которую новый правящий слой будет неспособен восполнить, кроме как грубой силой.

Джордж и Сорель

Генри Джордж, американский экономист, в 1870 году выпустил книгу «Прогресс и бедность», получившую широкую известность благодаря простоте изложения и умеренности идей. Он не требовал отмены частной собственности в целом, а лишь предлагал передать государству доходы от земельной ренты, поскольку считал несправедливым, что рост цен на землю приносит выгоду её владельцу без всякого его участия. Государство, по его мнению, должно было бы заменить этим доходом налоги, тяготившие беднейшие слои населения, и ввести систему социальной поддержки.

Он верил, что алчность к богатству рождается из страха остаться без средств, и если устранить этот страх, люди перестанут стремиться к накоплению. В подтверждение своей мысли приводил образ «круглого стола» в гостинице, где каждый знает, что еда есть для всех, и потому не спешит и не жадничает. Но это сравнение Моска называет остроумным, но наивным: насыщение желудка имеет предел, а жажда власти через богатство — нет. Человек стремится не только к достатку, но и к власти, и богатство служит главным инструментом этого господства.

В заключительной части книги Джордж утверждает, что прогресс не гарантирован, цивилизации могут исчезать, и причиной упадка он считает утрату моральных сил, удерживающих общество от распада. Его подход отличается от марксистского: вместо ненависти к богатым — участие к бедным, вместо пропаганды насилия — стремление к реформе.

Жорж Сорель, напротив, был сторонником насильственного пути. Он отвергал эволюционный социализм и парламентскую борьбу, считая, что социалисты-реформисты только усыпляют классовую борьбу ради мимолётных уступок. Он предлагал объединять пролетариат в боевые профсоюзы и с помощью частичных и всеобщих забастовок разрушать буржуазный строй. На смену ему должен был прийти коллективистский и синдикалистский порядок, хотя Сорель не уточнял, как именно он будет устроен. Он выступал против христианской морали, считая её устаревшей, и призывал заменить её новой, пролетарской.

Синдикализм Сореля имел под собой реальные основания. В современном обществе отношения между потребителями и производителями становятся всё более принудительными. Вместо свободного выбора — зависимость от единственного поставщика, будь то электричество, газ, транспорт. Любая крупная забастовка в таких структурах может парализовать жизнь города или страны. Так возникает риск, что профсоюзы приобретут чрезмерную власть и начнут диктовать условия обществу и государству, ослабляя саму публичную власть. Сорель не только осознавал эту потенциальную угрозу, но и видел в ней средство для разрушения старого порядка.

Ницше и расовые теории

Моска подвергает критике расовые теории, стремящиеся объяснить ход истории и судьбы народов биологическим превосходством одних этнических типов над другими. Он указывает, что сторонники подобных взглядов, вроде Чемберлена или Гюнтера, не дают точного определения понятию «раса» и смешивают соматические, культурные и исторические признаки. Термины «арийская», «семитская», «латинская» и другие часто используются произвольно и без научной строгости.

Физические различия между людьми, безусловно, существуют, но они редко играют решающую роль в развитии цивилизаций. Европеец и африканец сильно отличаются внешне, но уже при сравнении европейца и китайца различия теряют определённость, а еще меньше они между французом, немцем и итальянцем. История свидетельствует, что все великие цивилизации создавались смешанными народами. Египтяне, вавилоняне, индийцы и греки формировались в результате длительного взаимодействия и смешения племён и рас. Современные нации Европы состоят из тех же трёх основных антропологических типов — средиземноморского, альпийского и нордического, — различающихся незначительно и почти везде сосуществующих.

Расовая теория, связывающая социальное положение с происхождением, как это делали Буленвилье, Гобино и Гумплович, также не выдерживает критики. Завоевания, даже когда их совершали представители иных этносов, не вели к закреплению расовой иерархии. Побеждённые зачастую интегрировались в элиту завоевателей — как это было во Франции, Испании, Сицилии, Англии. Раса никогда не была непреодолимым барьером, если отсутствовало религиозное противостояние и шло культурное и биологическое слияние.

Моска отвергает и схему Шпенглера, приписывающего каждой цивилизации фатально предопределённый жизненный цикл и ограниченное время существования. Он напоминает, что китайская культура существует четыре тысячи лет, египетская — две с половиной тысячи, и что большинство цивилизаций развивались во взаимодействии друг с другом. Нет полностью изолированных культур, за исключением, возможно, доколумбовой Америки и раннего Китая. Развитие цивилизаций происходит через заимствования, влияние, преемственность — греки учились у востока, римляне у греков, европейцы у римлян.

Моска подчёркивает: арийская ветвь белой расы, создавшая западную цивилизацию XIX века, лишь развила наследие предшественников. Политическая, религиозная, техническая и художественная культура складывалась из многовекового труда и взаимодействия множества народов. Никакая нация не может заявить о своём исключительном вкладе. И расовый фактор, даже когда он существует, не может объяснить сложность исторического процесса. Он — один из множества, и далеко не главный.

Подобно тому как марксизм неправомерно абсолютизирует экономику, расовая теория делает то же самое с биологией. Обе доктрины содержат долю истины, но ошибочны в попытке объяснить всё через один принцип. История слишком сложна для упрощений. Ни один великий мыслитель — ни Платон, ни Вико, ни Маркс, ни Шпенглер — не смог вывести универсальный закон развития государств. Все попытки свести политическую эволюцию к одной причине обречены на провал, поскольку на неё влияют и внутренние, и внешние, и культурные, и случайные обстоятельства.

В заключение Моска предупреждает: антропология, история, археология действительно могут быть полезны политической науке, но только при условии строгой объективности, без подтасовок и спекуляций. Расовые теории, какими бы учёными они ни казались, теряют всякую научную ценность, если служат лишь оправданием предвзятых идей или идеологического превосходства.

Моска завершает рассмотрение расовых теорий и связанных с ними политических обобщений, переходя к анализу механизмов устойчивости и распада политических организмов. Он подчеркивает, что даже высокоразвитые государства, как Западная Римская империя, могут прийти к полному разложению, когда ослабевают моральные и экономические силы, прежде державшие общество.

Он сравнивает античные города-государства с коммунами Средневековья. Эти формы организации отличались широкой видимостью участия граждан в управлении, хотя на деле власть почти всегда сосредотачивалась в руках немногих семей или цеховых элит. Когда концентрация власти становилась чрезмерной, такие города либо переходили под власть тирана, либо трансформировались в синьории. Даже в самых развитых случаях расширение таких государств требовало коренного пересмотра их устройства — как это произошло с Римом, превратившимся в бюрократическую империю.

Тем не менее, городские республики демонстрировали поразительную устойчивость и силу: Афины могли отправить на Сицилию десятки тысяч воинов, несмотря на тяжёлые потери продолжали сопротивление ещё почти десятилетие; Рим, потеряв армию, выигрывал войны. Мелкие государства, вроде Пизы, неся огромные утраты, сохраняли политическую активность. Эти режимы дали миру выдающиеся достижения в искусстве, литературе и политике. Именно они стали основой либерального типа государства, где власть идет снизу вверх, в отличие от автократического, где всё решается сверху вниз.

Исторически большинство режимов были автократическими: восточные деспотии, мусульманские державы, монархии Европы до XIX века. Либеральные режимы, включая республики и парламентарные монархии, сложнее по устройству, действуют устойчиво лишь в условиях культурного и экономического подъема. Моска скептически относится к идее подлинного народного суверенитета: выборы — это борьба между организованными группами, способными воздействовать на неорганизованную массу, которой остается выбирать между предложенными кандидатами.

Но и такая борьба вынуждает элиту считаться с чувствами и мнениями народа, а сама система не позволяет навязывать власть без видимой легитимации. Опасность наступает, когда избирательное право передается массам, не имеющим ни знаний, ни понимания политических реалий.

Существенней всего — критерии отбора в правящий класс. Обычно это способности к управлению и личные качества, ценимые данным народом в данный момент. Эти качества со временем меняются, и политические системы должны успевать адаптироваться. Когда изменения происходят постепенно, мы имеем дело с аристократической тенденцией; если резко и разрушительно — с демократической. Ни одна из них не может доминировать полностью: абсолютное преобладание аристократии предполагает неизменность общества, а демократии — невозможность наследования капитала и знаний, что противоречит реальности.

Обновление элит в прошлом часто происходило через завоевания: варвары, разрушая старый порядок, насаждали свой. Но с развитием цивилизации это стало всё труднее — варварские зоны сокращались, оборона усиливалась. На смену внешним вторжениям пришли внутренние революции, как во Франции, Японии или России. И даже в этих случаях новая элита часто включала фрагменты прежней.

История показывает, что наилучшие политические формы — это смешанные режимы, избежавшие радикальных катастроф, медленно и стабильно обновляющие руководство. Но для их существования необходима развитая цивилизация: отделение церкви от государства, разделение военной и политической власти, недопущение монополии на экономику, и обязательность образования как пути в элиту.

Однако даже этих условий недостаточно. Необходима политическая культура и моральная дисциплина, выработанная систематическим воспитанием и опытом, чтобы сдерживать жестокие инстинкты, которые нередко оживают в минуты власти, особенно в периоды кризисов, когда прежние иллюзии о прогрессе и гуманизме рассыпаются.