В теории международных отношений фигура князя — метафора политического лидера — может рассматриваться по-разному в зависимости от избранной парадигмы. В предыдущей лекции речь шла о том, как по-разному осмысляется эта фигура в рамках реализма, либерализма, многополярного подхода, а также марксистских и постпозитивистских теорий. Теперь же внимание смещается с фигуры власти к другому фундаментальному вопросу: как соотносятся элиты и массы в общественной жизни. Эта тема продолжает линию размышлений о власти, но рассматривает её в более широком социальном контексте.
Для начала обращаются к идее, предложенной в начале XX века итальянским социологом Вильфредо Парето. Он выдвинул теорию циркуляции элит, противопоставив её марксистскому пониманию истории как борьбы классов. Маркс утверждал, что развитие общества происходит через конфликты между социальными группами, чьи интересы несовместимы. В противоположность этому, Парето вдохновлялся экономической концепцией равновесия швейцарского теоретика Вальраса, согласно которой системы стремятся к устойчивости. Применив это к обществу, Парето предположил, что любое общественное устройство — будь то демократия, феодализм или тоталитаризм — устроено по схожему принципу: вверху находится элита, внизу — масса, и между ними происходит постоянный процесс обновления и замещения.
По Парето, элита — это не просто правящий слой, а особый тип людей. Они активны, инициативны, склонны к принятию решений и навязыванию своей воли. Но с течением времени любая элита утрачивает свои качества и уступает место другим. Именно поэтому элиты циркулируют: одни теряют власть, другие — получают. Однако этот процесс не всегда открыт и прозрачный. Новые элиты могут возникать из контр-элит — таких же активных и амбициозных групп, которым пока недоступны рычаги власти, но которые к ней стремятся. В отличие от правящей элиты, у контр-элиты нет реальных инструментов управления, однако при благоприятных обстоятельствах они готовы взять власть в свои руки и управлять ею эффективно.
Существует ещё одна категория — антиэлита. В отличие от контр-элиты, которая обладает потенциалом к управлению, антиэлита выступает против существующего порядка, но не способна его заменить. Примеры — криминальные группы или часть творческой интеллигенции. Они могут критиковать власть, но неспособны предложить работающую альтернативу. Даже если таким людям предоставить возможность управлять, они не смогут удержать систему в равновесии.
Центральная мысль Парето заключается в том, что общество не движется поступательно вперёд в результате конфликтов, как полагал Маркс, а находится в состоянии непрерывного круговорота: одни элиты сменяются другими, контр-элиты выходят наверх, прежние элиты деградируют или оттесняются. Массы в этом процессе остаются скорее фоном — они не играют активной роли, не принимают решений, а лишь наблюдают, поддерживают или, наоборот, выражают недовольство, не влияя на саму суть происходящего. Им достаточно хлеба и зрелищ, чтобы не вмешиваться.
В этой схеме социальное неравенство оказывается не случайной, а необходимой чертой любого общества. Утопическая идея всеобщего равенства отвергается: всегда будут те, кто управляет, и те, кем управляют. Только состав и формы этих групп могут меняться.
В философии Гегеля идея господства и подчинения занимает важное место. Он не рассматривает их как простую борьбу за власть, а как глубокий процесс формирования сознания. В «Феноменологии духа» он описывает фигуры господина и раба не как политические роли, а как два типа человеческого существования. Господин — это тот, кто вступает в поединок, не боясь смерти, и тем самым показывает, что его свобода выше страха за жизнь. Раб, напротив, отказывается от борьбы, спасая себя, но теряя независимость. Он отворачивается от смерти, как бы забывая о своей смертности. В этом противопоставлении — не просто социальная иерархия, а различие в отношениях к жизни и к пределам человеческого бытия.
Но есть у Гегеля и другая, менее известная, но весьма выразительная мысль: различие между двумя видами лести — лести массам и лести господам. Первая, по его мнению, разрушительна. Когда обществу внушают, что оно свободно, независимо, что у него всё в порядке — это льстит народу, но в то же время обессмысливает саму идею свободы. Массы становятся самодовольными, пассивными, перестают чувствовать необходимость изменений. Такая лесть льстит не сознанию, а слабости, и превращает людей в капризных зрителей политического спектакля.
Иное дело — лесть господам. Даже если монарх на деле посредственность, когда ему льстят, когда общество говорит: «Ты мудр, ты велик», — он, сам того не замечая, начинает соответствовать образу, который ему приписан. Он как бы врастает в роль, становится лучше, чем был. А главное — такая лесть работает на подъем всего общества, создаёт образец, вокруг которого можно собраться. Таким образом, лесть господину может укреплять духовную вертикаль общества, тогда как лесть массам её размывает. У Гегеля это не просто вопрос правды и лжи, а вопрос направления развития общества — вверх или вниз.
У Парето, хоть он и мыслит в иной традиции, обнаруживается схожее различение. В его представлении массы — это не активные участники политической жизни, а социальный фон. Они не стремятся к власти, не хотят ответственности и, по большому счёту, не понимают политических процессов. Их участие в демократии — лишь декорация, за которой скрывается настоящий процесс отбора элиты. В этом смысле, по мнению Парето, демократия не для народа, а для элиты. Это способ ротации правящих групп, вливания в них новых, более жизнеспособных контрэлит.
Контрэлита у него — это особый тип людей, рождающихся не в элите, но обладающих её качествами: решительностью, умением действовать, стремлением к власти. В отличие от антиэлиты — маргинальных поэтов, пьяниц или преступников, которые бунтуют, но не хотят или не умеют править, — контрэлита готова к управлению. Она не просто протестует, она строит альтернативу. Когда контрэлите не дают подняться наверх, она собирается в группы, создает заговоры, партии, и в итоге либо интегрируется в существующую элиту, либо её свергает.
Ротация элит, по Парето, бывает двух типов. В первом случае сама элита осознает необходимость обновления, она «подтягивает» снизу активных людей, превращая контрэлиту в свою часть. Это можно назвать мягким сценарием. Во втором — элита глуха к переменам, и тогда контрэлита захватывает власть силой. Демократические институты, в этом свете, не более чем механизм отбора лучших из возможных правителей — тех, кто уже принадлежит к элитному типу, даже если формально находится вне системы. Массы же — в стороне от этих процессов. Они ни на что не влияют и ни к чему не стремятся, по крайней мере в политическом смысле. И потому их можно не столько обманывать, сколько просто не учитывать. Власть с ними не делится не из-за злого умысла, а потому что она им, по сути, не нужна.
Согласно Парето, история — это не борьба идей, не прогресс человечества и не развитие институтов, а вечный круговорот: одни элиты приходят на смену другим. Все остальное — идеологии, лозунги, революционные гимны, партийные программы — лишь декорации. Исторические события маскируются под смыслы, но на деле определяются не ими. В действительности всё решает то, допускает ли элита к себе новые силы или нет. Когда элита осознаёт необходимость омоложения, она впускает представителей контрэлиты: талантливых, волевых, решительных. Тогда власть обновляется без потрясений. Если же она закрывается, отгораживается, выстраивает стены — энергия начинает накапливаться снаружи. Контрэлита собирает силу, и тогда происходит взрыв: революция, переворот, мятеж.
Контрэлита может прийти к власти под самыми разными флагами: религия, социализм, национализм, либерализм. Все эти идеи, в интерпретации Парето, лишь поводы и оправдания. Большевики устроили пролетарскую революцию в стране, где пролетариата почти не было. Но это не отменяет их эффективности: Ленин, Сталин, Троцкий — не бунтари, не маргиналы, а классические контрэлитарные типы, пришедшие править. Вокруг них, конечно, толпились и антиэлитарные фигуры — поэты, бандиты, богема, анархисты. Это важный антураж, но не ядро. Контрэлита — это те, кто хочет власти, умеет действовать и готов брать на себя ответственность. Именно они свергли старую элиту и построили новую.
Та же логика повторяется в другой форме в конце советского периода. Закрытая номенклатура не впускала новых людей. Контрэлитарные типы — предприниматели, криминальные элементы, новые политики — вырвались на поверхность в 1990-х. И снова идеология была лишь прикрытием: реформаторы действовали от имени либерализма, но важнее было то, что они представляли собой новый тип правящего класса. Отсюда и вытекает общий вывод Парето: все, что мы называем историей — лишь разные фасады одного и того же процесса. Всё зависит от того, как осуществляется циркуляция элит.
Этот подход оказывается особенно выразительным в контексте международных отношений. В реалистской парадигме, где ключевым субъектом выступает национальное государство, элита и есть государство. Именно она принимает решения, формирует интересы, проводит политику. Массы, в этом понимании, не участвуют в международной жизни. Их роль — статистическая: численность населения, объем ресурсов, территориальные параметры. Так же, как можно измерить запасы нефти или количество пахотных земель, можно учесть и демографические показатели. Но сами по себе люди, их желания и взгляды — вне этой картины. Они не влияют на решения, не определяют направление движения. Они, как писал Парето, просто зрители.
Национальная элита, напротив, — фигура разумная и волевая. Она мыслит стратегически, как предприниматель, который просчитывает выгоду. В этом смысле реализм в международных отношениях перекликается с элитологией Парето: внешняя политика — это не голос народа, а результат расчёта элиты. В некоторых случаях она династическая — и тогда государством правит родовая группа. В других — демократическая, и тогда элита регулярно обновляется через вливание контрэлитарных кадров. Но смысл от этого не меняется: элиты правят, массы подчиняются.
Важную роль здесь играет закон трёх поколений Парето. Он утверждает, что первая волна элиты, пришедшая из контрэлиты, обладает максимальной энергией. Это герои, основатели. Их дети, выросшие уже во власти, сохраняют статус, но теряют остроту чувств. А внуки — разрушают всё, что построено. На смену приходит новая контрэлита — и цикл начинается снова. Пример династии Гайдаров иллюстрирует эту закономерность: революционер Аркадий Гайдар, его сын — военный чиновник, и внук — реформатор, разрушивший советскую систему. Идеи здесь вторичны. Главное — тип.
Таким образом, в реалистской парадигме международных отношений элита — это носитель рациональности и силы, контрэлита — потенциальный источник перемен, а массы — статистическая величина. Все остальное — риторика и декорации. История двигается не речами, а сменой тех, кто стоит у рычагов управления.
С точки зрения Парето, структура элиты может принимать любые формы — от жестких династических до полностью открытых демократических. Но суть остается неизменной: в каждом обществе есть элита, контрэлита и, на периферии, антиэлита. Неважно, как устроена система отбора — волею рода, партийной номенклатурой или через открытые выборы — общество всегда строится по этому тройственному принципу. Причем именно отношения между элитой и контрэлитой определяют устойчивость или взрывной потенциал политической системы. Если контрэлиту подпускают к власти, система обновляется. Если нет — наступает перегрев и, в конечном счёте, обрушение старого порядка.
Реалистская парадигма международных отношений впитывает эти идеи, но встраивает их в государственно-национальные рамки. Для реалистов элита — это тот слой, который выражает волю и ум государства. Она действует рационально, просчитывая национальные интересы. При этом элита — не абстрактная сущность, а конкретная группа людей, чаще всего — правящая верхушка, с которой другие государства вступают в официальные отношения. Но реализм не игнорирует и контрэлиту. Государства, преследуя собственные интересы, вполне могут взаимодействовать с оппозиционными силами в других странах, поддерживать их, финансировать или просто использовать как ресурс давления на существующую элиту. Это объясняет, например, неоднозначные визиты западных дипломатов на акции протеста в других странах: речь идёт не о вмешательстве ради ценностей, а о рациональном взаимодействии с альтернативными политическими силами, способными в будущем прийти к власти.
Здесь реализм проявляет свою гибкость. Он не различает режимов по этическому принципу — демократический, авторитарный, диктаторский — всё это лишь формы. Суть остаётся той же: элита правит, контрэлита либо встроена в систему, либо борется с ней, и эту борьбу можно использовать. Массы — вне игры. Их наличие важно количественно, как фактор ресурса, но не как источник решений. Численность населения, объём его поддержки — это то же самое, что и тоннаж нефти или количество гектаров земли. Масса — это показатель, не субъект.
Иное дело — либеральная парадигма. Она переносит акцент с самой элиты на способ её формирования. Ключевая идея здесь — режим, то есть политическая система, в которой осуществляется ротация элит. Демократический режим, с точки зрения либералов, не только более справедлив, но и более устойчив в международных отношениях. Сходные режимы — как правило, мирные партнёры. Отсюда — знаменитый тезис: демократии не воюют друг с другом. Причина — не мораль, а методология. Если элиты в обоих обществах формируются открыто, через выборы, конкуренцию, дискуссию, то и взаимодействие между такими государствами строится на взаимном признании и общей логике принятия решений.
Контрэлита в демократическом обществе — не изгнанник, а резерв. Оппозиция — не враг, а потенциальный источник обновления. И потому здесь нет острого конфликта между элитой и контрэлитой. Это скорее диалог, в рамках которого власть может меняться без насилия. В недемократических системах всё иначе. Контрэлита здесь изолирована, не допущена к управлению, и потому более радикальна, настроена на разрушение, а не на реформу. Именно поэтому либералы склонны поддерживать такие силы за рубежом: не потому, что они разделяют их идеи, а потому что видят в них зародыш будущей демократии, даже если внешне это салафиты, радикалы, националисты.
С точки зрения либеральной парадигмы, внешняя политика направлена на то, чтобы открыть каналы ротации элит в других обществах. Это делается ради повышения устойчивости мировой системы, снижения риска войн и усиления кооперации. При этом либералы готовы мириться с временными рисками: например, с тем, что поддержанная контрэлита может оказаться экстремистской. Но если она интегрируется в политическую систему, произойдёт демократизация, и в долгосрочной перспективе это принесёт стабильность.
Таково различие: реалисты — прагматики, оперирующие категориями силы, интересов и государств; либералы — инженеры открытых систем, верящие в то, что формы политического устройства определяют характер международных отношений. Для реалистов контрэлита — возможный союзник в борьбе с чужой элитой. Для либералов — потенциальный строитель новой, более кооперативной реальности. Оба подхода по-своему рациональны. Они просто мыслят по-разному о том, как устроен мир.
В рамках либеральной традиции в международных отношениях существует расхождение между умеренным и радикальным подходами к роли масс. Умеренные либералы сосредоточены на том, как устроен процесс ротации элит: если он прозрачен и открыт, если контрэлита может войти в состав власти, значит общество развивается в демократическом ключе. Но даже здесь массы остаются на обочине: участвуют в выборах, но не формируют повестку.
Радикальные либералы, напротив, стремятся пересмотреть саму основу этого деления. Теоретики вроде Джеймса Розенау предлагают концепцию «искусного индивидуума» — человека, который, находясь формально в массе, благодаря определённым обстоятельствам и навыкам способен включиться в процессы принятия решений. Это уже не просто пассивный наблюдатель, но субъект, способный на политическое действие. Возникает идея, что масса не обязательно остаётся массой навсегда. Она может измениться, стать сложнее, умнее, активнее. И если это происходит, граница между элитой и массой теряет жесткость. На её месте возникает гибридная зона: полугражданин, полуэлита.
В этом контексте демократия перестает быть только механизмом отбора элиты. Она превращается в принцип распыления власти: чем больше людей втянуто в принятие решений, тем ближе общество к подлинной демократии. Здесь массы становятся не объектом управления, а его носителем. Между ними и элитой устанавливаются новые отношения — не вертикаль, а сеть. Это идеал радикального либерализма: общество без жестких иерархий, с текучими ролями, где любой может стать участником политического процесса, если обладает достаточной мотивацией и умениями.
Крисофер Лэш, американский социолог, в своей книге «Восстание элит» выворачивает эту логику наизнанку. Он говорит о том, что подъем не масс, а как раз элит приводит к деградации. По его мнению, современные элиты утратили тот культурный и моральный уровень, который отличал их в прошлом. Речь не о том, что народ стал просвещеннее, а о том, что элита стала обывательской. Люди, попадающие в верхние эшелоны власти, бизнеса, медиа, нередко сохраняют мещанские вкусы, ограниченные горизонты, отсутствие волевой и интеллектуальной энергии. Это и есть, по Лэшу, «восстание элит» — восстание не благородных, не образованных, не просветлённых, а серых, посредственных фигур, которые не возвышаются над массой, а просто копируют её в поведении, вкусах, жестах. Это не подъем массы до уровня элиты, а сползание элиты к уровню массы.
Фигура «гибрида» между господином и рабом появляется и в философии Александра Кожева, мыслителя, который читал «Феноменологию духа» Гегеля как историю политического становления. По Гегелю, господин — это тот, кто смотрит смерти в лицо, принимает вызов, действует. Раб — тот, кто отказывается от этого вызова ради сохранения жизни. Но Кожев вносит промежуточную фигуру: гражданина. Гражданин — это не герой, но и не пассивный объект. Он не бросается на смерть, но и не уходит от ответственности. Он мыслит, действует, спорит, участвует. Однако делает это в рамках институционального порядка. Он не господин в экзистенциальном смысле, потому что ему недостаёт радикальной решимости. И не раб, потому что он осознан и свободен. Он не объект, а субъект, хотя и ограниченный системой.
Гражданин у Кожева — это попытка преодоления антагонизма между элитой и массой. Это человек, который не полагается на вождя, но и не замыкается в бытовом кругу. Он живёт в промежутке, в зоне напряжения, где нужно принимать решения, не обладая абсолютной властью. Для элиты он может казаться слабым, для массы — слишком дерзким. Но именно на таких людях, как считал Кожев, может строиться новое общество, в котором исчезает трагический разрыв между властью и подчинением, между знанием и невежеством, между действием и пассивностью. В этой логике радикальный либерализм и философия Кожева смыкаются: они оба стремятся к тому, чтобы общество стало единым пространством, где больше нет чужих и недоступных этажей.
Радикальные либералы в международных отношениях пересматривают саму природу социальной и политической иерархии. Если классический либерализм, как и реализм, признаёт существование элит и масс — как устойчивых полюсов, между которыми возможен только отбор и ротация, — то радикальный подход стремится эти полюса устранить. Его ставка — на граждан, но не в традиционном понимании как жителей государства, а как особый тип человека, находящегося вне старого деления.
Этот новый человек — ни элита, ни масса. У него нет власти, как у господина, но и нет безразличия, пассивности, как у толпы. Он не способен ни на подвиг, ни на подчинение. Он не производит героического действия, но и не растворяется в бытовой бессловесности. Это типичный промежуточный субъект. Не зря в литературе он возникает в фигуре оруженосца: тот, кто сам не ведёт бой, но и не стоит в стороне. Санчо Панса при Дон Кихоте — образец такого гражданина: он рассудителен, осторожен, но и способен действовать от имени господина. Он не герой, но и не слуга в привычном смысле. Он часть действия, но всегда на вторых ролях. Он может быть хитрым, трусоватым, но не глуп. Его сила — в способности приспособиться, его слабость — в отсутствии собственной линии. Именно такой тип становится моделью гражданского общества.
Если представить, что оруженосцы победили своих господ и заняли их место, то возникнет именно такое общество — общество управленцев без власти, субъектов без воли, граждан без глубокой идентичности. Это и есть проект радикального либерализма: слияние элиты и массы в образ среднего класса, в котором каждый не вполне господин и не вполне раб. В этом смысле гражданское общество строится не на равенстве в достоинстве, а на равенстве в посредственности.
Идея skillful individual — искусного индивидуума — здесь играет ключевую роль. Это человек, обладающий минимальными навыками адаптации, с определённым социальным чутьём, способный выполнять управленческие функции на низовом уровне. Он может быть продавцом, секретарём, мелким предпринимателем, студентом — но в его сознании уже оформлен образ менеджера. Он мыслит себя не исполнителем, но координатором, пусть и без власти. Он верит в возможность своего продвижения, верит в самоуправление, в то, что всё зависит только от него. Это вера — не отражение реальности, а форма внутреннего самоподдержания. Как писал Зомбарт, любовь к комфорту — это не черта богатых, а мечта бедных, которые комфорта никогда не знали, но готовы отдать жизнь за его иллюзию.
Так формируется новая социальная ткань — не государство, не класс, не народ, а глобальное гражданское общество. Оно состоит из менеджеров без полномочий, индивидов без укоренённости, которые воспринимают управление как естественную форму своего существования. Здесь исчезает само понятие правления. Никто не правит — все управляются. Не цари, не народы, а универсальные менеджеры, каждый из которых сам за себя.
Это идеология неравенства, маскируемая под универсальное равенство. Если в прошлом элита знала, что она элита, и несла на себе особую ответственность, а масса знала своё место и не претендовала на большее, то теперь все притворяются равными. Но под этим притворством скрывается и утрата подлинного отличия, и деградация образа власти. Ведь если господина больше нет, а масса изображает активного гражданина, то система управления превращается в спектакль, где все играют роли, но никто не ведёт сюжет.
Так возникает мир, в котором государства становятся не нужными: процессы, раньше требовавшие институций, теперь осуществляются через сети, через самоуправление, через управленческие функции без политической воли. Это глобальное гражданское общество — идеал радикального либерализма. Он мыслит его как горизонтальное пространство, где нет господ, нет рабов, нет элит, нет масс — а есть однородная масса skillful individuals, каждый из которых верит, что управляет собой, хотя на деле управляется системой, в которой исчезло даже само понятие суверенитета.
Радикальные либералы в международных отношениях пересматривают саму природу социальной и политической иерархии. Если классический либерализм, как и реализм, признаёт существование элит и масс — как устойчивых полюсов, между которыми возможен только отбор и ротация, — то радикальный подход стремится эти полюса устранить. Его ставка — на граждан, но не в традиционном понимании как жителей государства, а как особый тип человека, находящегося вне старого деления.
Этот новый человек — ни элита, ни масса. У него нет власти, как у господина, но и нет безразличия, пассивности, как у толпы. Он не способен ни на подвиг, ни на подчинение. Он не производит героического действия, но и не растворяется в бытовой бессловесности. Это типичный промежуточный субъект. Не зря в литературе он возникает в фигуре оруженосца: тот, кто сам не ведёт бой, но и не стоит в стороне. Санчо Панса при Дон Кихоте — образец такого гражданина: он рассудителен, осторожен, но и способен действовать от имени господина. Он не герой, но и не слуга в привычном смысле. Он часть действия, но всегда на вторых ролях. Он может быть хитрым, трусоватым, но не глуп. Его сила — в способности приспособиться, его слабость — в отсутствии собственной линии. Именно такой тип становится моделью гражданского общества.
Если представить, что оруженосцы победили своих господ и заняли их место, то возникнет именно такое общество — общество управленцев без власти, субъектов без воли, граждан без глубокой идентичности. Это и есть проект радикального либерализма: слияние элиты и массы в образ среднего класса, в котором каждый не вполне господин и не вполне раб. В этом смысле гражданское общество строится не на равенстве в достоинстве, а на равенстве в посредственности.
Идея skillful individual — искусного индивидуума — здесь играет ключевую роль. Это человек, обладающий минимальными навыками адаптации, с определённым социальным чутьём, способный выполнять управленческие функции на низовом уровне. Он может быть продавцом, секретарём, мелким предпринимателем, студентом — но в его сознании уже оформлен образ менеджера. Он мыслит себя не исполнителем, но координатором, пусть и без власти. Он верит в возможность своего продвижения, верит в самоуправление, в то, что всё зависит только от него. Это вера — не отражение реальности, а форма внутреннего самоподдержания. Как писал Зомбарт, любовь к комфорту — это не черта богатых, а мечта бедных, которые комфорта никогда не знали, но готовы отдать жизнь за его иллюзию.
Так формируется новая социальная ткань — не государство, не класс, не народ, а глобальное гражданское общество. Оно состоит из менеджеров без полномочий, индивидов без укоренённости, которые воспринимают управление как естественную форму своего существования. Здесь исчезает само понятие правления. Никто не правит — все управляются. Не цари, не народы, а универсальные менеджеры, каждый из которых сам за себя.
Это идеология неравенства, маскируемая под универсальное равенство. Если в прошлом элита знала, что она элита, и несла на себе особую ответственность, а масса знала своё место и не претендовала на большее, то теперь все притворяются равными. Но под этим притворством скрывается и утрата подлинного отличия, и деградация образа власти. Ведь если господина больше нет, а масса изображает активного гражданина, то система управления превращается в спектакль, где все играют роли, но никто не ведёт сюжет.
Так возникает мир, в котором государства становятся не нужными: процессы, раньше требовавшие институций, теперь осуществляются через сети, через самоуправление, через управленческие функции без политической воли. Это глобальное гражданское общество — идеал радикального либерализма. Он мыслит его как горизонтальное пространство, где нет господ, нет рабов, нет элит, нет масс — а есть однородная масса skillful individuals, каждый из которых верит, что управляет собой, хотя на деле управляется системой, в которой исчезло даже само понятие суверенитета.
В марксистской парадигме международных отношений всё объясняется через главную ось: экономическое неравенство. Элиты здесь — это не просто влиятельные группы или носители власти. Это конкретный класс — буржуазия, то есть те, кто владеет средствами производства. Массы, в свою очередь, — это не просто социальный низ, а пролетариат: те, кто владеет лишь собственной способностью к труду и вынужден продавать её, чтобы выжить. Всё остальное — надстройка: культура, политика, международная дипломатия — лишь производные этой главной структуры.
С марксистской точки зрения, глобальные процессы в мире — это не состязание наций, как считают реалисты, и не соревнование режимов, как думают либералы. Это скрытая или явная борьба между мировым капиталом и мировой трудовой массой. Национальная элита — фикция. Она не существует как самостоятельный субъект. Все элиты, какими бы патриотичными они ни выглядели, на деле служат интересам одного класса — транснациональной буржуазии. Абрамович, Прохоров, Баффет, Амбани — это не представители разных стран, а члены одного клубного сообщества. Они действуют не в интересах своих государств, а в интересах капитала как такового.
Марксисты настаивают: в мире сегодня происходит обострение поляризации. Богатство скапливается в руках узкой группы, а большинство населения беднеет, несмотря на видимость прогресса. Айфоны, интернет и бренды создают иллюзию благополучия, но за этой картинкой скрыта глобальная нищета, невидимая с высот городских небоскребов. Индия здесь служит сильной иллюстрацией: страна с высокотехнологичным сектором, ядерным оружием и космическими проектами, но при этом с чудовищной социальной деградацией. Массам там часто буквально нечего есть, негде спать и не во что одеться. Они не участвуют в жизни, не влияют на будущее, но при этом составляют подавляющее большинство.
Согласно марксистскому анализу, такая ситуация не может продолжаться бесконечно. Чем глубже разделение между глобальной элитой и глобальными массами, тем ближе момент, когда произойдёт новая революция — не локальная, а планетарная. Когда весь пролетариат, вне зависимости от гражданства, расы или религии, осознает себя как единый класс. Тогда, по мысли Маркса, и наступит мировая революция — устранение всех частных форм собственности, уничтожение классов и переход к коммунизму.
Международные отношения в этой логике — не пространство дипломатии, а поле скрытой классовой борьбы. Любой союз, любая помощь, любая война, любая конференция — это манёвр, который можно анализировать с точки зрения пользы для буржуазии или пролетариата. Поэтому марксизм смотрит на политику сквозь призму экономики. Не потому что игнорирует культуру, а потому что считает её зависимой от материальной базы.
А вот постпозитивистские модели смотрят на ту же проблему под другим углом. Для них неважно, кто владеет фабрикой или сколько у кого денег. Важен язык. Элитой становится тот, кто задаёт повестку, формирует дискурс, определяет, как мы называем вещи. Масса — это те, кто говорит чужими словами, повторяет чужие мысли, принимает готовые образы, навязанные сверху.
В рамках постпозитивистского подхода элиты и массы — это не столько реальные социальные группы, сколько роли внутри дискурса. Их можно прочитать, как читают текст. Подлежащее — элита, субъект действия. Сказуемое — масса, то, что подвергается действию. А остальные элементы предложения — дополнения, обстоятельства — это уже безгласные, невидимые, незаметные. Так строится образ гегемонии. Она не навязывается напрямую, а встраивается в язык, в культуру, в обыденность. Мы даже не замечаем, как говорим голосом элиты, потому что он кажется нам естественным.
Антонио Грамши предложил понятие культурной гегемонии: власть, которая не требует приказов, потому что уже принята на уровне здравого смысла. Люди соглашаются с ней, даже не осознавая, что соглашаются. Они принимают свою подчинённую роль, потому что не умеют мыслить вне предложенного им языка. Элита — это те, кто производит этот язык. Масса — те, кто живёт в его тени.
Таким образом, марксисты говорят: элита владеет заводом, масса работает на нём. А постпозитивисты говорят: элита владеет смыслами, масса говорит тем, что ей дали. И в том, и в другом случае сохраняется жёсткое неравенство. Только одни ищут его в экономике, другие — в тексте.
В марксистской парадигме международных отношений всё объясняется через главную ось: экономическое неравенство. Элиты здесь — это не просто влиятельные группы или носители власти. Это конкретный класс — буржуазия, то есть те, кто владеет средствами производства. Массы, в свою очередь, — это не просто социальный низ, а пролетариат: те, кто владеет лишь собственной способностью к труду и вынужден продавать её, чтобы выжить. Всё остальное — надстройка: культура, политика, международная дипломатия — лишь производные этой главной структуры.
С марксистской точки зрения, глобальные процессы в мире — это не состязание наций, как считают реалисты, и не соревнование режимов, как думают либералы. Это скрытая или явная борьба между мировым капиталом и мировой трудовой массой. Национальная элита — фикция. Она не существует как самостоятельный субъект. Все элиты, какими бы патриотичными они ни выглядели, на деле служат интересам одного класса — транснациональной буржуазии. Абрамович, Прохоров, Баффет, Амбани — это не представители разных стран, а члены одного клубного сообщества. Они действуют не в интересах своих государств, а в интересах капитала как такового.
Марксисты настаивают: в мире сегодня происходит обострение поляризации. Богатство скапливается в руках узкой группы, а большинство населения беднеет, несмотря на видимость прогресса. Айфоны, интернет и бренды создают иллюзию благополучия, но за этой картинкой скрыта глобальная нищета, невидимая с высот городских небоскребов. Индия здесь служит сильной иллюстрацией: страна с высокотехнологичным сектором, ядерным оружием и космическими проектами, но при этом с чудовищной социальной деградацией. Массам там часто буквально нечего есть, негде спать и не во что одеться. Они не участвуют в жизни, не влияют на будущее, но при этом составляют подавляющее большинство.
Согласно марксистскому анализу, такая ситуация не может продолжаться бесконечно. Чем глубже разделение между глобальной элитой и глобальными массами, тем ближе момент, когда произойдёт новая революция — не локальная, а планетарная. Когда весь пролетариат, вне зависимости от гражданства, расы или религии, осознает себя как единый класс. Тогда, по мысли Маркса, и наступит мировая революция — устранение всех частных форм собственности, уничтожение классов и переход к коммунизму.
Международные отношения в этой логике — не пространство дипломатии, а поле скрытой классовой борьбы. Любой союз, любая помощь, любая война, любая конференция — это манёвр, который можно анализировать с точки зрения пользы для буржуазии или пролетариата. Поэтому марксизм смотрит на политику сквозь призму экономики. Не потому что игнорирует культуру, а потому что считает её зависимой от материальной базы.
А вот постпозитивистские модели смотрят на ту же проблему под другим углом. Для них неважно, кто владеет фабрикой или сколько у кого денег. Важен язык. Элитой становится тот, кто задаёт повестку, формирует дискурс, определяет, как мы называем вещи. Масса — это те, кто говорит чужими словами, повторяет чужие мысли, принимает готовые образы, навязанные сверху.
В рамках постпозитивистского подхода элиты и массы — это не столько реальные социальные группы, сколько роли внутри дискурса. Их можно прочитать, как читают текст. Подлежащее — элита, субъект действия. Сказуемое — масса, то, что подвергается действию. А остальные элементы предложения — дополнения, обстоятельства — это уже безгласные, невидимые, незаметные. Так строится образ гегемонии. Она не навязывается напрямую, а встраивается в язык, в культуру, в обыденность. Мы даже не замечаем, как говорим голосом элиты, потому что он кажется нам естественным.
Антонио Грамши предложил понятие культурной гегемонии: власть, которая не требует приказов, потому что уже принята на уровне здравого смысла. Люди соглашаются с ней, даже не осознавая, что соглашаются. Они принимают свою подчинённую роль, потому что не умеют мыслить вне предложенного им языка. Элита — это те, кто производит этот язык. Масса — те, кто живёт в его тени.
Таким образом, марксисты говорят: элита владеет заводом, масса работает на нём. А постпозитивисты говорят: элита владеет смыслами, масса говорит тем, что ей дали. И в том, и в другом случае сохраняется жёсткое неравенство. Только одни ищут его в экономике, другие — в тексте.
Постмодернистский взгляд на элиты и массы не просто ставит под сомнение их реальность, но обращает внимание на тот механизм, через который они воспроизводятся — язык. Неравенство, с этой точки зрения, не начинается с материального достатка, не упирается в политику, и даже не сводится к культуре. Его основа — сама структура высказывания. Язык неравновесен: он сам производит различие между главным и второстепенным, субъектом и объектом, важным и незначительным. В каждом предложении подлежащее — это уже элита, сказуемое — масса, а дополнение — социальная тень, фон, лишённый субъектности.
Таким образом, язык не описывает уже существующее социальное устройство — он его создает. Когда кто-то говорит, в нём уже говорит воля к власти. И она не обязательно принадлежит говорящему: она встроена в саму ткань языка. Именно эта воля к дифференциации расставляет нас в ту или иную позицию, делает кого-то элитой, а кого-то массой, причем эта расстановка меняется в зависимости от контекста.
У элит и масс — свой язык. Интересно, что в современной российской реальности, как утверждается, происходит своего рода инверсия: элиты начинают говорить языком масс. Это не случайность, а симптом революции элит, выражающейся в смене языковой нормы. Массовый язык побеждает, и тем самым стирает черту между высокими и низкими. Но постмодернисты не считают это освобождением. Они видят в этом лишь очередной виток той же игры: язык меняется, но сама структура дифференциации остаётся.
Когда речь заходит о таких институтах, как G7 или G20, важно не столько, кто туда входит, сколько то, что само их существование подтверждает бинарное деление на «клуб» и «гетто», элиту и массу. Это не просто дипломатическая группа — это символическая структура. Даже обсуждение вопроса о включении или исключении страны из клуба не столько политическое, сколько ритуальное: оно подтверждает, что клуб существует. И в этом смысле «третий мир» — это не география, а статус, роль, место в глобальном тексте.
Эта идея дополняется гендерной критикой, особенно со стороны феминистских направлений в международных отношениях. По их мнению, мужской тип функционирования глобальной элиты — норма, женский — отклонение, маргиналия. Это различие, как и все остальные, не естественно, а навязано. В патриархальных обществах оно отражено в семейных практиках: один мужчина и множество женщин, одна элита и масса зависимых. Женская роль — приватная, непубличная, а значит, массовая.
Отсюда вытекает интерес к смене границ между публичным и частным. Традиционно интимное — еда, эротика, семейная жизнь — всё чаще становится предметом публичного интереса, особенно в медиа. Появление папарацци, которые ловят частные стороны жизни публичных фигур, — это не просто скандал, а акт символического равнения элиты на массу. Премьер-министр, уличённый в бытовом поведении, становится «одним из нас», но не в смысле демократического жеста, а в смысле понижения. Он оказывается обычным, банальным, массовым.
Та же логика распространяется и на культуру потребления. Продукты, привычки, эстетика — всё становится маркером принадлежности. Элитный чай, элитная школа, элитная собака. Всё может быть «элитным» — не по сути, а по названию. Маркер важнее содержания. Поэтому, чтобы попасть в клуб, недостаточно соответствовать — нужно быть признанным. Один недостающий элемент — и ты снова в гетто. И наоборот: достаточно одного признака массовости — и весь остальной элитный антураж обнуляется.
Парадоксальным образом, феминистская критика в политике оказалась сначала востребована не в западных демократиях, а в странах третьего мира. Женщины на высоких постах в Латинской Америке, Азии, Африке появились раньше, чем в Европе, и это стало маркером того самого «второго мира», который ищет собственный путь между центром и периферией. Этот «второй мир» как бы утверждает альтернативную норму: не навязываемую сверху, но возникающую снизу — из инаковости, из отказа быть либо элитой, либо массой.
Постмодернистская модель не предлагает рецепта. Она не говорит, как устранить неравенство. Она показывает, что оно глубже, чем кажется, — оно пронизывает даже те слова, с помощью которых мы пытаемся его описать. Поэтому, если и возможна борьба, то она начинается не с захвата власти, а с пересмотра языка. Не с того, кто говорит, а с того, как мы говорим.
С точки зрения конструктивизма, статус элиты или массы не задан раз и навсегда — он формируется в процессе общественного разговора. Это не объективная характеристика, а результат коллективного восприятия, закодированного в языке, в знаках, в символах. Так, страна может из «третьего мира» переместиться в «первый», не совершив никаких радикальных перемен — достаточно убедительной смены имиджа. Китай и Бразилия — яркие примеры. Их путь в сторону элитных государств сопровождается не столько экономическими или политическими достижениями, сколько их символической репрезентацией в глобальном дискурсе.
Этот переход часто осуществляется без ясных оснований. Аргументы подбираются постфактум: население, военная мощь, технологии, культурное влияние. Но все они лишь детали в более общем процессе придания статуса. Конструктивизм показывает, что критерии элитарности изменчивы, а элита — это не столько носитель власти, сколько образ, поддерживаемый системой знаков. Образ, который может как вознестись, так и быть обнулённым. Россия, в этом контексте, демонстрирует пример страны, чья международная символическая позиция колеблется — в зависимости от того, кто и как о ней говорит.
Показательно, что этот принцип можно применить зеркально. При желании любую страну можно представить как элиту или как гетто, в зависимости от угла зрения. Америка, снятая с ракурса бездомных и трущоб, оказывается страной масс. Россия, если за точку отсчёта взять Рублёвку, может быть продемонстрирована как оплот глобальной элиты. Всё зависит от того, какие образы тиражируются, какие фрагменты действительности отбираются для тиражирования, а какие замалчиваются. В этом и состоит сила конструктивистского подхода: он не разбирает, какие элиты настоящие, а какие мнимые — он говорит, что элитарность всегда сконструирована.
Заключительный элемент — теория многополярного мира. Здесь понятия элит и масс получают новое измерение — цивилизационное. Каждая цивилизация обладает своими элитами и своими массами. Эти элиты и массы не сводятся к экономическим классам, не ограничиваются национальной принадлежностью и не растворяются в глобальной универсальности. Они имеют свой культурный смысл, свою внутреннюю иерархию и свои модели легитимации. Исламские элиты, например, действуют в других символических координатах, нежели китайские или западные. Так же и массы: социальная пассивность, готовность к иерархии, отношения к власти — всё это варьируется от цивилизации к цивилизации.
Теория многополярности утверждает, что в мире не должно быть единого центра элитарности — ни западного, ни восточного. Вместо этого существуют несколько элитных полюсов, каждый из которых выстраивает свою систему отношений с собственными массами. Эти элиты могут быть транснациональны внутри своей цивилизационной сферы, но они не глобальны. У них нет задачи господствовать над другими — они существуют в параллельных мирах. Иерархии в одном мире не обязательны для другого.
Таким образом, вопрос об элитах и массах в международных отношениях оказывается глубоко зависящим от того, в какой парадигме мы его рассматриваем. Реалисты видят в элите национального актора, либералы — носителя демократических институтов, неомарксисты — владельца средств производства, постпозитивисты — языковую функцию. Конструктивисты демонстрируют условность этих различий, а сторонники многополярности пытаются привязать их к культурному и цивилизационному контексту. В результате, само различие между элитой и массой оказывается не абсолютным, а ситуативным — зависящим от того, кто, где и как об этом говорит.
