В античной философии действительно присутствует идея противопоставления между толпой и разумным меньшинством, но смысл этого противопоставления тогда был другим. Платон, например, в своих диалогах выстраивает резкую критику демократии как власти толпы — не потому, что он презирает народ как таковой, а потому, что усматривал в неупорядоченной воле большинства угрозу разумному порядку. Для него идеальное государство — это строй, в котором каждый выполняет своё предназначение: философы правят, воины защищают, ремесленники трудятся. В этом смысле толпа — это метафора хаоса, который возникает, когда власть оказывается в руках неподготовленных людей, ведомых сиюминутными страстями.
Аристотель, хоть и признавал роль народа в политике, тоже различал правильные и искажённые формы правления. Он делил устройства на три: монархию, аристократию и политию — и каждое из них могло исказиться: в тиранию, олигархию и охлократию. Последнее — как раз власть толпы, управляемой не законом, а страстями. Но и здесь толпа выступает не как объект научного анализа, а как морально-политическая категория, символ несправедливости и нестабильности.
Иными словами, в античной мысли понятие массы или толпы ещё не было предметом социологического интереса. Оно не рассматривалось как особая форма социальной связи, не изучалось как самостоятельный феномен. Это была прежде всего этическая и политическая фигура — образ опасной неразберихи, противоположной разумному началу. Толпа в глазах античного мыслителя — это не столько конкретные люди, сколько предельное выражение неупорядоченного желания, не направленного разумом.
Лишь в новое время, особенно с XIX века, когда общество стало стремительно меняться, массовидность перестаёт быть исключением и превращается в правило. Толпа становится объектом наблюдения и анализа: её начинают изучать как силу, как структуру, как социальное состояние. Так возникает уже не политическая критика толпы, а её социологическое описание — как новой реальности, в которой живёт человек индустриального и постиндустриального мира.
В древних культурах Индии и Китая тема различия между мудрыми, знатными, просвещёнными и широкой, неразвитой массой также находила отражение, но в другом ключе, нежели в греческой философии. Здесь речь чаще шла не об опасности толпы как политической силы, а о различии в уровне духовной зрелости, моральной дисциплины и способности к постижению высших истин.
В классической индийской мысли, например в текстах Упанишад или Бхагавадгиты, можно увидеть чёткое деление между теми, кто живёт в неведении (авидья), и теми, кто познал истину (видья). Обычные люди, захваченные желаниями и страхами, воспринимаются как находящиеся в плену майи — иллюзии, в которой скрыта подлинная реальность. Они действуют под влиянием гун — природных сил, формирующих характер: страсть (раджас), инерция (тамас) и гармония (саттва). Большинство людей движимы первыми двумя. Но человек, поднявшийся к саттве — то есть к ясности, спокойствию, знанию, — освобождается от цепей повседневного существования.
Это деление не социальное в привычном смысле — не по происхождению или классу, а по внутреннему состоянию сознания. И всё же в индийской традиции оно превращается и в общественный порядок: варны, или касты, были связаны с представлениями о природе человека. Брахманы — жрецы и учёные — считались теми, кто призван нести истину. Им противопоставлялись массы — не враждебные, но требующие наставничества и порядка. Главная угроза здесь — не бунт толпы, а её духовное заблуждение.
В Китае, особенно в конфуцианстве, тоже прослеживается резкое различие между «благородным мужем» (цзюньцзы) и «маленьким человеком» (сяо жэнь). Первый — это идеал мудрого, сдержанного, морального человека, который управляет собой и служит обществу. Второй — человек, движимый страстями, мелочностью, сиюминутной выгодой. Конфуций и его последователи считали, что порядок в обществе возможен только тогда, когда власть принадлежит достойным, а остальные следуют установленной иерархии. Масса народа воспринималась как материал, нуждающийся в управлении и воспитании. Недисциплинированность масс рассматривалась не как политическая угроза, а как признак моральной деградации, которую должен исправлять пример праведного правителя.
Даже в даосской традиции, где утверждается ценность спонтанности и природной простоты, всё же сохраняется идея, что большинство людей живут в неведении, нарушают Дао — путь природы — и потому не видят истинного порядка вещей. И только мудрец, освобождённый от страстей и амбиций, может пребывать в единстве с этим порядком и действовать без усилия — «недеянием» (у-вэй).
Таким образом, и в Индии, и в Китае различие между просвещённым меньшинством и неразвитым большинством существовало, но трактовалось не как противопоставление личности и толпы, а как деление по степени внутреннего совершенства. Это было не политическое обвинение в адрес толпы, а скорее метафизическая и этическая иерархия. Элиты в этих культурах понимались прежде всего как носители мудрости и нравственного порядка, а масса — как те, кто ещё только на пути.
