Многие мыслители сходились во мнении, что фундаментальные законы общественной жизни просты и прозаичны. Под блестящим фасадом идеалов – морали, идеологии, высших целей – скрыты элементарные социальные инстинкты: стремление к выгoдe, власти, влиянию, самосохранению. Эти социальные законы не являются осознанными нормами, а действуют бессознательно и автоматически, обеспечивая предсказуемые схемы поведения групп людей.
Как отмечал Александр Зиновьев, люди интуитивно следуют правилам вроде «взять больше – отдать меньше», «получить почёт без ответственности», «избегать зависимости, усиливая собственное влияние». Подобные установки могут показаться циничными, но они универсальны и проявляются независимо от декларируемых ценностей. Институты общества (государство, право, религия и пр.) лишь надстраиваются над этими глубинными шаблонами и подчиняются им.
Принято думать, писал Шизофреник, что человеческое общество есть одно из самых сложных явлений и что по этой причине его изучение сопряжено с необычайными трудностями. Это заблуждение. На самом деле с чисто познавательной точки зрения общество есть наиболее легкое для изучения явление, а законы общества примитивны и общедоступны. Если бы это было не так, общественная жизнь вообще была бы невозможна, ибо люди живут в обществе по этим законам и по необходимости осознают их.
Когда говорят о социальных законах, обычно говорят о государстве, праве, морали, религии, идеологии и прочих общественных институтах, регулирующих поведение людей и скрепляющих их в целостное общество. Однако социальные законы не зависят в своем происхождении от упомянутых институтов и не касаются их взаимоотношений и функционирования. Они лежат совсем в ином разрезе общественной жизни. Для них совершенно безразлично, что объединяет людей в общество. Они так или иначе действуют, раз люди на достаточно длительное время объединяются в достаточно большие группы. Упомянутые выше институты сами живут в соответствии с социальными законами, а не наоборот.
Социальные законы суть определенные правила поведения (действия, поступков) людей друг по отношению к другу. Основу для них образует исторически сложившееся и постоянно воспроизводящееся стремление людей и групп людей к самосохранению и улучшению условий своего существования в ситуации социального бытия. Примеры таких правил:
меньше дать и больше взять; меньше риска и больше выгоды; меньше ответственности и больше почета; меньше зависимости от других; больше зависимости других от тебя и т. д.
Социальные законы не фиксируют явно вроде правил морали, права и т. п. по причинам, о которых нетрудно догадаться и о которых специально скажу дальше. Но они и без этого общеизвестны и общедоступны. Легкость, с какой люди открывают их для себя и усваивают, поразительна. Это объясняется тем, что они естественны, отвечают исторически сложившейся природе человека и человеческих групп. Нужны исключительные условия, чтобы тот или иной человек выработал в себе способность уклоняться от их власти и поступать вопреки им. Нужна длительная кровавая история, чтобы в каком-то фрагменте человечества выработалась способность противостоять им в достаточно ощутимых масштабах.
Александр Зиновьев “Зияющие высоты”
Ниже мы рассмотрим, как этот взгляд – что основой общества служат естественные эгоистичные механизмы, а не возвышенные идеалы – отражён в классической социологии, философии, литературе, а также что об этом говорит современная когнитивная, социальная и биологическая наука.
Социологические параллели
Вильфредо Парето. Итальянский социолог утверждал, что значительная часть социальных действий иррациональна и основывается не на осмысленных мотивах, а на стойких бессознательных «остатках» (residues) – базовых импульсах и чувствах. Люди придумывают «деривации» – логические оправдания – чтобы обосновать поступки, коренящиеся в этих неосознаваемых мотивах. Институты, по Парето, вырастают из таких повторяющихся шаблонов поведения. Это созвучно идее, что официальные структуры – лишь надстройка над примитивными социальными законами. Парето разделял поступки на логические и нелогические; преобладание последних означает, что рациональные идеологии – лишь маска, тогда как реальное поведение диктуется “неразумными” остаточными инстинктами. Таким образом, институциональные нормы лишь прикрывают подлинные движущие силы – стремление к сохранению власти, статуса, удовлетворению базовых интересов.
Габриэль Тард. Французский социолог предвосхитил современные меметические и когнитивные подходы, заявив: «Общество – это мозаика привычек». Он полагал, что социальный порядок строится не сверху (институтами), а снизу – через повторение и подражание. По Тарду, все социальные процессы сводимы к изобретениям и их имитациям. Новшества появляются единицами, но приобретают социальное значение лишь когда множество людей начинает им подражать. Именно «имитация есть основной механизм, на котором основано существование любого общества». Люди воспроизводят поведенческие образцы друг друга, и со временем из этих привычек складываются устойчивые структуры – обычаи, институты. Это почти биологический взгляд: как гены наследуются, так и социальные привычки распространяются. Тард подчёркивал, что подражание зачастую происходит бессознательно, на автоматизме. Его подход показывает: социальные нормы – это интуитивно усвоенные схемы, воспроизводимые без рационального обдумывания. Такая концепция непосредственно поддерживает мысль, что глубинные закономерности группового поведения просты и не требуют сознательного осознания – они подобны инстинктам, запускающимся самим фактом объединения людей.
Пьер Бурдьё. В конце XX века французский социолог разработал понятие габитуса – системы усвоенных диспозиций, формирующей поведение индивидов. Габитус – это “субъективная, но не индивидуальная система внутренних структур, схем восприятия, мышления и действия, общих для всех членов одной группы или класса”. Эти схемы усваиваются с детства и воспроизводятся неосознанно. Бурдьё показывал, что индивиды «просто делают, как принято», руководствуясь “чувством игры”. Формальные институты в его теории – лишь объективация этих практик: например, семейные и образовательные учреждения транслируют ценности габитуса и тем самым закрепляют их Иными словами, социальные структуры материализуют собой привычные схемы поведения. Это перекликается с нашим тезисом: официальные нормы (законы, мораль) вторичны, они закрепляют спонтанно сложившиеся правила игры. Бурдьё подчёркивал, что человек зачастую следует “правилам поля” автоматически, даже не рефлексируя над ними, – подобно тому как спортсмен играет, ощущая ситуацию, а не выводя тактики логически. Таким образом, в габитусе мы видим научное обоснование тому, что социальные закономерности – это коллективные привычки, которые люди разделяют невольно. Институты же лишь формализуют и укрепляют эти сложившиеся практики.
Эволюционная психология и социобиология. Биологи XX века (Эдвард О. Уилсон, Ричард Докинз и др.) предложили взгляд, что многие социальные склонности – продукт биологической эволюции, а не воспитания. Их известная метафора – «эгоистичный ген»: гены, обеспечивающие своему носителю преимущество, распространяются, даже если ведут к тому, что индивид ведёт себя эгоистично. Докинз прямо писал: «эгоизм генов обычно порождает эгоизм в поведении индивидов». Поведение вроде «взять больше – отдать меньше» интерпретируется как эволюционно выгодная стратегия, а не как грех. С точки зрения отбора, организмы, которые успешно конкурируют за ресурсы и статус, передают свои гены дальше. Поэтому, как отмечается в современной биологии, безжалостная конкуренция и себялюбие – естественные следствия естественного отбора. Альтруизм же пытаются объяснить не высоким моральным призванием, а скрытой выгодой (родственной селекцией, взаимностью и т.п.). Например, эволюционные теории трактуют даже кооперацию как расширенный эгоизм (помощь родственникам ради своих генов, репутационный обмен и пр.). Таким образом, современная бионаука поддерживает цинично-реалистический взгляд: стремление к выживанию и репродуктивному успеху лежит в основе социальных инстинктов. Интересно, что Уилсон, основатель социобиологии, отмечал: сложное поведение людей – лишь «гипертрофированные порождения простых черт человеческой природы, соединённые в пёструю мозаику». Он же писал, что сколько ни возрастают знания и культура, «это не изменит основных правил человеческого поведения». Иными словами, в основе истории – постоянные биопрограммы, а высокие идеи лишь наложение на эту базу.
Философский взгляд
Томас Гоббс. Ещё в XVII веке Гоббс прослыл мыслителем, открыто описавшим человеческую природу как эгоистичную и опасную. В «Левиафане» (1651) он утверждал, что без сильной власти люди живут в состоянии «войны всех против всех», где каждый преследует свою выгоду любой ценой. Гоббс отмечал, что люди вступают в общество не из любви к ближнему, а ради собственной выгоды – будь то материальная выгода или тщеславное желание признания. «Всё общение – ради прибыли или славы, то есть не из любви к другим, а из любви к себе», – писал филосо. Если эти эгоистичные мотивы не сдерживать, ни одно общество не устоит: в естественном состоянии люди эксплуатировали бы и убивали друг друга безжалостно ради собственной выгод. Поэтому, по Гоббсу, мораль и законы возникают как договор страха: люди ограничивают свои инстинкты под угрозой наказания, чтобы избежать бесконечной взаимной агрессии. Его мрачная антропология идеально иллюстрирует нашу тему: за фасадом закона и морали кроется примитивное стремление к самосохранению и превосходству. Гоббс напрямую связывал право сильного с естественным состоянием человека и рассматривал общественный порядок как хрупкую попытку обуздать естественные инстинкты. Эта «циничная» позиция оказалась пророческой: позднейшие мысли (например, в психологии или биологии) подтвердили, что агрессия и себялюбие вполне естественны для человека, а альтруизм требует особых условий. Но уже у Гоббса видна ключевая мысль: нравственность навязана человеку извне, тогда как его нутро глубоко прагматично и эгоистично.
Мишель Фуко. Французский философ XX века, изучая системы власти и знания, пришёл к выводу, что видимая идеология и мораль – лишь вершина айсберга. Реальная власть проявляется не столько в громких лозунгах, сколько в тонких механизмах дисциплины и контроля над телами и поведением. Фуко показывал, как в новых европейских институтах (тюрьмах, фабриках, школах, больницах) в XVIII–XIX вв. возникла «дисциплинарная власть»: людей приучали следовать правилам не страхом Божьим, а через привычку, наблюдение, нормализацию. Например, тюрьма по Фуко – это машина, где постоянное наблюдение (паноптикон) заставляет заключённых автоматически подчиняться, даже без прямого насилия. Моральные дискурсы (о душе, исправлении) лишь прикрывали эти технологии власти. Фуко утверждал: «власть повсюду», она «пронизывает» общество и стала незаметной, превратившись в часть повседневных практик. В итоге люди сами себя дисциплинируют, не осознавая, до какой степени ими управляют невидимые структуры нормальности. Эта картина созвучна идее «естественных» социальных законов. Хотя Фуко не называл их биологическими, он фактически выявил базовые схемы подчинения и стремления к власти, которые действуют под любыми идеологиями. Он демонстрировал, что даже столь возносимые вещи, как гуманизм, психиатрия, просвещение, – маскируют борьбу за контроль. Например, нормы о сексуальности (которые Фуко изучал) – на словах мораль и здоровье, а на деле способ регулировать население (через институт семьи, медицины и т.д.). Важный вывод Фуко: социальный порядок держится на незаметных правилах, которые усваиваются телесно. Люди следуют им автоматически – например, приходят вовремя, сидят по расписанию, подчиняются авторитетам – думая, что так и надо. Высшие смыслы (свобода, истина, добро) часто служат лишь оправданием: за ними скрыты простые цели – послушание, продуктивность, контроль. Таким образом, философия Фуко подтверждает: «истинные механизмы власти скрыты под риторикой морали», а значит, социальными процессами правят не декларируемые идеалы, а практические расчёты.
Артур Шопенгауэр. Немецкий философ XIX века развил идею о первичности бессознательных влечений. Его главный тезис – миром, в том числе человеком, движет иррациональная «воля к жизни», а разум лишь обслуживает её. Шопенгауэр считал, что человеческий разум – тонкий слой лака на поверхности, скрывающий бездонную животную природу. «Разумность – лишь тонкий слой, прикрывающий нашу сущностно животную натуру», – отмечают комментаторы его философии. Он открыто говорил о примате эгоистических инстинктов, в особенности сексуального влечения, над любыми нравственными рассуждениямиp. Люди, по Шопенгауэру, преследуют цели, продиктованные волей (желанием), а все рациональные мотивы – часто только оправдания задним числом. Даже когда человек убеждён, что действует во имя высоких идей, на деле им движет бессознательная воля – стремление утвердиться, размножиться, избежать страданий. Шопенгауэра можно назвать предтечей психоанализа: Фрейд впоследствии тоже утверждал, что наше «Я» – лишь слуга могучих бессознательных желаний (влечений Ид). Таким образом, философия Шопенгауэра предоставляет антропологическое обоснование циничного взгляда: люди действуют не по разуму, а по внутренним иррациональным позывам. Он даже называл разум «фонарём, освещающим путь воле». Так что «высокие цели» – часто иллюзия, человек всегда найдёт как их рационализировать, но первопричина в слепой воле. Эта идея напрямую соответствует нашему тезису о социальных инстинктах: моральные принципы или идеалы – лишь красивые слова, тогда как реальная мотивация – эгоистична (хотя и не всегда осознаваема человеком).
Литературные иллюстрации
В художественной литературе XIX века многие авторы, анализируя общество, приходили к схожему раскрытию лицемерия идеалов. Они показывали, как за фасадом культурных ценностей проступают банальные стремления к выгоде, власти, уважению. Литература, посредством сатиры и психологизма, зачастую разоблачает «двойное дно» человеческих поступков.
Фёдор Достоевский. В романах Достоевского часто сталкиваются высокие идеи и низменные мотивы. Особенно ярко это видно в «Бесах» (1872) и «Записках из подполья» (1864). В «Бесах» писатель изобразил кружок революционных нигилистов, обличая не столько их идеи, сколько скрытую психологию. Под маской служения народу у героев романа выявляются тщеславие, жажда власти и взаимная борьба эгоизмов. Достоевский сатирически показывает провинциальных либералов и радикалов: они декларируют братство и справедливость, но ведут себя мелочно, соревнуясь, кто значимее. Все они преисполнены самолюбия – как метко подмечено, «единственное, что объединяет этих персонажей, – их гипертрофированное честолюбие». Герои “философствуют” о спасении России, а на деле заняты интригами, доносами и устранением неугодных – то есть обычной борьбой за влияние. Достоевский тем самым вскрывает: революционные идеологии – лишь удобное прикрытие, позволяющее обосновать собственную жестокость и властолюбие. «Записки из подполья» идут ещё дальше в цинизме: безымянный Подпольный человек атакует просветительскую веру в рационального и добродетельного индивида. Он утверждает, что люди нарочно поступают вопреки разумной выгоде, просто чтобы утвердить свою свободу и индивидуальность. Эта повесть демонстрирует, как разумные утопии (например, «хрустальный дворец» всеобщего счастья) разбиваются о иррациональное упрямство, злобу, желание унизить другого. Подпольный герой признаётся в пороках – зависти, мстительности, гордыне – и заявляет, что это и есть истинная природа человека, которую утописты старательно игнорируют. Таким образом, через героев Достоевского проводится мысль: идеологические и моральные разговоры часто служат ширмой, скрывающей низкие импульсы. В финале «Бесов» один из персонажей цинично замечает, что мечты о равенстве обернулись бесчеловечным деспотизмом – что и подтвердит история. Литературный гений Достоевского позволил показать психологический механизм самообмана: люди высоко говорят о добре, но подсознательно ищут утверждения себя, даже через зло.
Гюстав Флобер:. Французский писатель в романах «Мадам Бовари» (1857) и «Воспитание чувств» (1869) беспощадно высмеял пустоту и лицемерие буржуазных идеалов. Флобер демонстрирует, что добродетельные речи мещан о морали, браке, благочестии – часто прикрывают приземлённые стремления к материальной выгоде и социальному престижу. Например, в «Мадам Бовари» образ провинциального аптекаря Оме – карикатура на самодовольство обывателя, который громогласно проповедует прогресс и мораль, а движим тщеславием и корыстью. Флобер сатирически изображает буржуа, одержимых внешним респектом: их волнует мнение соседей, статус, деньги – всё то, что позволяет «выглядеть порядочным», не будучи таковым. Исследователи отмечают, что Флобер специально выводит персонажей вроде Оме, чтобы «разоблачить пороки и противоречия мещанского образа мыслей»: он высмеивает их одержимость видимостью, поверхностность и лицемерие. В «Воспитании чувств» главный герой Фредерик томится возвышенными чувствами, но постоянно идёт на компромиссы ради выгодного положения и связи с богатой женщиной – типичный сюжет несбывшихся идеалов, разрушенных банальной жаждой комфорта. Флобер, скрупулёзно описывая мысли и разговоры своих героев, показывает, как высокопарные слова о любви и чести соседствуют с эгоизмом, трусостью, стремлением «устроиться». По сути, он говорит читателю: буржуазная мораль – ширма, за которой царят пошлость и себялюбие. Его тон при этом не гневный, а иронично-холодный: писатель как бы анатомирует общество, выявляя «шалость низменного» во всех сферах – от брака (как сделки) до политики (как карнавала тщеславия). Идеалы в мире Флобера либо пусты, либо извращены, а правят им, по меткому выражению, «стомах и кошелёк». Такая литературная критика общества созвучна позиции, что социальные законы – в конечном счёте примитивны: люди хотят насытиться, разбогатеть и выглядеть респектабельно, и вокруг этого крутится жизнь, как ни прикрывай её витринами добродетели.
Джонатан Свифт. Ещё ранее, в сатирических «Путешествиях Гулливера» (1726), английский писатель показал деградацию «высокого» до смешного и низкого. Каждая часть книги разоблачает другой аспект цивилизационного пафоса. Особо показательны две крайности: страна Лилипутов и страна гуигнгнмов. В Лилипутии Гулливер сталкивается с крохотными человечками, чьи войны и политические дрязги нелепы: они сражаются из-за того, с какого конца разбивать яйцо. Этим Свифт метко высмеял петти (ничтожность) политики: в их мире император раздаёт должности тем, кто лучше танцует на канате, министры плетут интриги – то есть оголяется мелочность и абсурд реальной политики. Читатель легко узнавал в Лилипутии европейские дворы и партийные распри, только уменьшенные до гротеска. Посыл ясен: власть предержащие прикрываются важностью дел, а на деле их споры столь же нелепы, сколь спор о яйце. В последней части Гулливер попадает к разумным лошадям – гуигнгнмам – и диким отвратительным гуманоидам йеху. Здесь Свифт жестоко обнажил представление о «высокой» человеческой природе. Гуигнгнмы – существа разума и добродетели, не знающие лжи, а йеху – омерзительные дикари, отражение худших людских качеств (грязны, жадны, развратны). Гулливер вынужден признать, что люди (йеху) куда более развращённы, чем гордые европейцы думают. Вернувшись домой, он с ужасом видит в соотечественниках тех самых йеху. Эта сатира до предела обнажает мысль: «высокое» – лишь тонкая маска, под которой скрывается животная природа человека. Свифт показывает человеческие пороки – гордыню, жадность, иррациональность – как неизменные черты, существующие сквозь все красивые прогрессы. В целом «Путешествия Гулливера» – беспощадная критика общества: и науки, и политики, и самомнения европейцев. Современник Свифта доктор Джонсон заметил: «Он ветви обломал, чтоб корень обнажить». Действительно, Свифт обнажил корень – глупость и порочность – практически во всём человеческом. Из-под блестящей оболочки просвещённого XVIII века он извлёк простой закон: люди остаются смешными, мелочными, жестокими существами, какими были всегда. Эту мизантропическую позицию можно считать литературным выражением того же тезиса: обществом правят вовсе не разум и честь, а мелкие страсти, «вечные» недостатки человеческой натуры.
Современная наука
Интуиции классиков сегодня во многом подтверждаются эмпирическими исследованиями. Когнитивная и социальная психология накопили данные о том, как люди рационализируют эгоистичное поведение, следуют подсознательным стереотипам и ставят свои интересы выше провозглашаемых принципов. Рассмотрим два показательных концепта: самооправдание (моральная гибкость) и моральное лицемерие.
Современные исследования феномена «морального лицемерия» прямо описывают механизм «получить почёт без ответственности», присущий социальной жизни. Американский психолог Бэтсон и коллеги показали, что многие люди хотят выглядеть честными и добродетельными, но при этом избегают реальной цены морали. В серии экспериментов они обнаружили, что испытуемые, декларируя справедливость, на деле жульничали, если знали, что их не уличат, – но при этом продолжали считать себя порядочными. Бэтсон определил моральное лицемерие как «мотивацию казаться моральным, не утруждая себя моральным поведением». Иными словами, люди стремятся сохранить о себе мнение (и репутацию) как о честных, но втихую действуют в собственных интересах. Это явление чрезвычайно распространено; его фиксируют и в лабораториях, и в жизни (политические скандалы, двойные стандарты и т.д.). Социальные психологи отмечают, что эгоизм часто берёт верх над принципами, но люди искусно это маскируют – в том числе от самих себя. Например, исследование Valdesolo & DeSteno (2008) показало, что испытуемые судят чужие проступки строже, чем свои – классический двойной стандарт в пользу себя Другое исследование (Monin & Merritt, 2011) вообще назвало современную соцпсихологию «наукой о моральном лицемерии», поскольку много экспериментальных данных говорит о разрыве между декларируемой моралью и реальным поведением. В контексте нашего обсуждения это означает: научно подтверждено, что люди неосознанно следуют правилу «максимум выгоды при сохранении хорошей мине». Это именно те «естественные модели поведения», о которых говорилось: стремление взять больше и дать меньше, но сохранить уважение общества.
Другой пласт исследований – еволюционная и нейронаука – также поддерживает «циничный» взгляд. В нейробиологии морали (работы Дж.Хайдта и др.) выяснилось, что люди зачастую принимают моральные решения интуитивно, за доли секунды, на основании эмоций, а потом лишь придумывают рациональные объяснения. Так, теория «социальной интуиции» Хайдта утверждает: наша мораль – в большой мере «тонкая плёнка», прикрывающая глубинные эмоциональные импульсы (симпатии, отвращения, гнев). Это звучит вполне в духе Шопенгауэра: разум служит чувствам. Исследования на приматах (Ф.Б.М. де Вааль) также показали, что основные «социальные инстинкты» – агрессия, иерархия, обмен услугами («ты – мне, я – тебе») – эволюционно древние и присутствуют у наших биологических родичей. Даже альтруизм объясняется биологами через эгоизм: генетический (помощь родне), или рекрипрокный (помоги сейчас – тебе помогут потом). Таким образом, современные данные подтверждают: наши базовые социальные реакции – жадность, состязательность, фаворитизм к «своим», стремление не ударить в грязь лицом – являются продуктом эволюции. Мы наследуем мозг, заточенный под выживание в группе, но не под беспристрастное благородство. Из этого не следует, что люди не способны к подлинному самопожертвованию – но такие случаи требуют особых обстоятельств (например, сильной идентификации с группой). В общем же и целом научный консенсус сходится, что себялюбивые и групповое поведение – “норма” для вида Homo sapiens. Как пишут биологи, жесткая конкуренция и склонность к себелюбию – ожидаемые следствия эволюции, а альтруизм – исключение, требующее объяснения.
Наконец, когнитивные науки документируют интересные и тонкие предубеждения мышления, которые обслуживают наши эгоистичные установки. Например, самослужащая предвзятость: человек склонен приписывать успех себе (чтобы повысить самомнение), а неудачи – внешним факторам. Это поддерживает его уверенность и статус, даже если объективно вина на нём. Эффект ореола: мы считаем привлекательных или статусных людей более добродетельными априори – что позволяет элитам получать «почёт без ответственности». Иерархические инстинкты тоже подтверждаются: эксперименты показывают, что люди наделены чувствительностью к статусу (например, гормональные реакции на доминирование – тестостерон у победителей растёт). В группе быстро устанавливаются негласные правила: кто лидирует, кто подчиняется, кто изгоняется – и все интуитивно им следуют, даже без формального регламента. Это именно те универсальные механизмы, о которых говорилось: инстинкт власти, инстинкт подчинения, поиск выгоды, избегание ущерба. Их фиксируют и этология, и психология развития (уже дети в саду борются за игрушки и статус).
Таким образом, современная наука в разных областях во многом подтвердила циничный реализм социальных законов. Да, человек – существо культурное, способное к самопожертвованию и абстрактному мышлению. Однако базовые драйверы его поведения – сравнительно примитивны. Это эгоизм, стремление к благу для себя и своих, конкуренция, жажда признания. Мораль и идеалы работают зачастую как социальная смазка: они помогают удерживать группы вместе, но сами подчинены эволюционным целям (сплочение племени, повышение репутации и т.д.). Иными словами, то, что автор назвал «естественными, почти биологическими законами группового существования», – не поэтическая метафора, а объект строгого изучения. Люди, объединяясь, неизбежно воспроизводят определённые паттерны: делятся на своих и чужих, обмениваются услугами, соревнуются за лидерство, вырабатывают правила «справедливости» (часто в пользу сильных). Все эти феномены сегодня описаны научно – от нейрогормонов доверия (окситоцин) до теорий игр (про стратегию «возьми больше, дай меньше»). Интересно, что даже понятие «греха» в религиозном смысле зачастую совпадает с тем, что наука называет «эгоцентрическими адаптациями человека». В итоге современный знаниевый ландшафт не опровергает, а обогащает понимание глубинных социальных законов. Мы лучше осознаём их причинность (эволюционную, нейронную), однако от этого они не становятся менее действенными.
Заключение
Разнообразные свидетельства – от теорий социологов и философов до сюжетов романов и данных лабораторий – указывают на одну неудобную истину: человеческое общество во многом держится на простых, приземлённых мотивациях. Высокие институты и идеологии сравнимы с декоративными надстройками; фундамент же – прагматические правила выживания группы и индивида. Эти правила зачастую цинично просты: стремление получить больше ресурсов, занять более выгодную позицию, защитить своих, выглядеть достойно в глазах других, избегать ответственности и риска. Мы видим, что такие установки “работают” на всех уровнях:
- На уровне индивида – в склонности к лицемерию, самооправданию, двойным стандартам (что отмечали и классики вроде Ларошфуко, и современные психологи).
- На уровне групп – в спонтанном возникновении иерархий, коалиций, конфликтах интересов, которые не зависят от провозглашаемой идеологии (как показал, например, Достоевский в образах своих «идейных» героев, которые на деле движимы честолюбием).
- На уровне институтов – в том, что организации (государства, партии, церкви) часто функционируют по принципу самосохранения и расширения влияния, даже если декларируют возвышенные цели (классический пример – как религия любви исторически поддерживала войны и гонения, или как революционные правительства становились тираниями).
Конечно, признание подобных закономерностей не означает, что человек лишён высших порывов. Но это означает, что социальную динамику нельзя понять, исходя лишь из идеалов. Нужно учитывать «животную» основу – те самые универсальные интересы и инстинкты. Автор исходного тезиса призывает «отбросить интеллектуальные предрассудки» – то есть перестать идеализировать общество – и взглянуть правде в глаза: нами правят довольно простые правила игры. Эта позиция, будучи поначалу циничной, на деле ведёт к трезвому пониманию и, возможно, более реалистичному управлению обществом. Её разделяли выдающиеся умы от Гоббса до Фуко, и её подтверждают научные данные. В сущности, можно сказать, что человеческое общество – это тонко организованный баланс эгоизмов, где мораль возникает как инструмент навигации в этих эгоизмах.
Таким образом, наше исследование показало сквозную идею в различных областях знания: социальные законы примитивны, но универсальны, и именно в их простоте – причина выживаемости и повторяемости социальных форм. Мы интуитивно понимаем эти законы, ведь они – продолжение нашей природы. Подчас это понимание печально (как у Шопенгауэра или Свифта), подчас насмешливо (как у Флобера), но игнорировать его нельзя. Современная когнитивно-биологическая наука лишь развивает эту мысль: рассказывая о «палеолитических эмоциях под средневековыми институтами» (по меткому выражению Уилсона), она даёт инструменты, как признать банальность наших мотиваций и учесть их при построении более честного общества. Ведь только осознав эти природные “азы” общежития, можно попытаться направить их в конструктивное русло – вместо того чтобы пребывать в опасных иллюзиях о нашей исключительной разумности.
