Метафоры мозга

Мысли, чувства и поступки человека — результат работы мозга. Его устройство определяет наши способности, пределы, даже черты характера. Мы — это наш мозг. Основой мозга являются нейроны — нервные клетки, которых около 100 миллиардов. Это в пятнадцать раз больше, чем население всей планеты. Но есть и другой тип клеток — глиальные. Их в десять раз больше, и раньше их считали чем-то вроде строительного клея, просто «подпорками» для нейронов. Новейшие исследования показали, что роль этих клеток куда значительнее: они активно участвуют в передаче информации и обеспечивают работу памяти. Так, возможно, именно благодаря глиальным клеткам мозг Эйнштейна отличался своей мощью.

Мозг производит мысль так же естественно, как почка вырабатывает мочу — эту дерзкую метафору предложил Якоб Молешотт в XIX веке. Сегодня мы знаем, что за этим стоят сложнейшие процессы: электрическая активность, химические сигналы, перемены в связях между клетками.

Сегодня мозг воспринимается как высокоорганизованная биомашина, перерабатывающая информацию — и метафора компьютера здесь оказывается довольно точной. Массив из миллиардов нейронов и триллионов соединений между ними работает так слаженно, что затрачивает не больше энергии, чем лампочка мощностью в 15 ватт. Учёные подсчитали: при средней продолжительности жизни мозг потребляет электроэнергии всего на 1 200 евро. Современный компьютер с таким сроком службы и такой эффективностью был бы настоящим чудом техники.

Но стоит взять в руки мозг умершего человека — мягкую, почти студенистую массу — и становится ясно: это не просто орган. Это вся жизнь — память, чувства, мысли, всё, что человек когда-либо переживал, отпечаталось здесь в мельчайших биохимических изменениях. В такой момент становится особенно понятно, насколько «мягкое» на ощупь устройство способно на колоссальные интеллектуальные усилия.

Яркая метафора мозга возникает при взгляде на подземный командный центр времён Второй мировой войны в Лондоне, откуда Черчилль и его штаб координировали сопротивление нацистам. В этот бункер стекалась информация со всего мира, здесь её отбирали, проверяли и на основе анализа строили планы. В таком же режиме работает мозг: информация поступает в «центры обработки», оценивается, систематизируется, и только после этого принимается решение. Префронтальная кора, как кабинет военных стратегов, вырабатывает план действий. Внутренние «силы» мозга — от гормонов до автономной нервной системы — включаются в работу, словно разные роды войск.

Можно, конечно, прибегнуть к более мирной метафоре, сравнив мозг с диспетчерским пунктом крупного аэропорта, где обеспечивают безопасность полётов. Но, если оглянуться на историю, станет ясно: каждый раз, когда мы пытаемся описать мозг, мы неосознанно пользуемся последними достижениями своего времени. Мозг производит образы самого себя. Он создаёт метафоры, чтобы объяснить, как он устроен. И тем самым выдает ещё одно своё удивительное свойство — способность осмысливать и самого себя.

Развитие, рождение и родительская забота

Успешные роды возможны лишь при чёткой согласованной работе двух мозгов — материнского и детского.

Процесс запускается сигналом от плода, чей мозг фиксирует нехватку глюкозы — это означает, что ресурсы матери на исходе. В ответ активируется стрессовая система плода, начинается гормональный каскад и начинаются схватки. Главную роль играет окситоцин, усиливающий сокращения матки. При этом давление головы плода на шейку матки запускает рефлекс, ещё больше увеличивающий выброс гормона. Этот цикл замыкается и продолжается до рождения.

Нарушения при родах долго считались причиной психических расстройств, но сейчас взгляд изменился: скорее, сами трудности — это уже проявление патологии, возникшей задолго до родов. Болезнь мозга плода влияет на течение родов, а не наоборот. Это подтверждают случаи с детьми, рождёнными без больших полушарий: роды шли медленно, половина таких младенцев не выживала — без окситоцина из мозга плода система давала сбой.

Мозг матери тоже меняется задолго до родов: гормоны запускают программы будущего поведения, и эти изменения, возможно, необратимы. Многие женщины чувствуют связь с детьми даже спустя десятилетия. За формирование «материнского инстинкта» отвечает пролактин — он запускает поведение гнездования и стремление к заботе, причём даже у мужчин при искусственном повышении его уровня.

К концу беременности в мозге матери и плода резко возрастает выработка окситоцина. Он управляет родами, лактацией и эмоциональной привязанностью. После родов его выброс происходит даже при звуке детского плача — это запускает рефлекс выделения молока. При кесаревом сечении эта цепочка нарушается, и формирование связи может замедлиться. У матерей с пониженным окситоцином нередко отсутствует отклик на ребёнка, а у детей из приютов, даже после усыновления, долго сохраняется неспособность к привязанности.

Окситоцин — нейромедиатор доверия и сердечности. Он помогает считывать эмоции, уменьшает страх, влияет на сексуальность, сытость и социальное поведение. Вазопрессин — другой важный игрок — отвечает за защитное поведение, устойчивые связи и чувствительность к партнёру. Даже незначительные изменения в его рецепторах влияют на склонность к верности и уровни подозрительности у мужчин и женщин.

При аутизме обнаружено пониженное содержание окситоцина и вазопрессина, а также особенности в их рецепторах. Это связано с трудностями в эмоциональном восприятии и общении. Эксперименты показали, что окситоцин может частично корректировать эти нарушения. Но считать его универсальным объяснением или решением нельзя: социальное поведение регулируется множеством веществ и структур мозга.

Тем не менее, знание о роли этих гормонов уже используют — появились окситоциновые спреи, якобы усиливающие доверие. Но их эффект, скорее всего, основан на самовнушении: дозы слишком малы. И всё же сама идея, что чувства и привязанности регулируются химией мозга, подтверждается всё больше — и это лишь начало.

Связь между матерью и ребёнком кажется естественной и самоочевидной, но долгое время считалось, что роль отца ограничивается моментом зачатия. Однако и в животном мире, и у человека картина иная: отцовская роль куда глубже. У людей, в отличие от большинства приматов, семья стала устойчивой социальной единицей. Это связано с тем, что младенцы наших предков рождались более крупными и беспомощными, и мать не могла справляться одна. Мужчина стал не только зачинателем, но и защитником, добытчиком, воспитателем.

Переход к жизни в саваннах усилил потребность в мужской защите. Это могло стать биологической основой патриархата и позволило людям иметь детей чаще, чем приматам, у которых самки растят потомство в одиночку и на это уходят годы.

В природе есть множество примеров заботливых отцов. У одних видов самцы вынашивают потомство, у других охраняют и кормят. Исследования показали: у заботливых самцов меняется мозг — растёт число нервных соединений, усиливается чувствительность к вазопрессину, связанному с привязанностью. У человека эти процессы начинаются ещё до рождения ребёнка. У будущих отцов повышается уровень пролактина и снижается тестостерон — это уменьшает агрессию и усиливает готовность к заботе. После рождения при тёплом контакте с младенцем растёт уровень окситоцина. Всё это говорит о том, что отцовская привязанность — не просто социальное ожидание, а результат биохимической перестройки.

Но у отцовства есть и тёмная сторона. В природе самцы нередко проявляют агрессию к чужому потомству — убивают детёнышей прежнего вожака. Самки стараются избежать таких рисков. У человека насилие чаще совершается приёмными отцами. Биологическая угроза остаётся, и инстинкт защиты у женщин не исчезает.

Тем не менее отцовство — пространство для вдохновения и передачи ценностей. Отец может быть не только защитником, но и проводником, с которым ребёнок ищет ответы. Даже протест против отцовского примера может в итоге привести к совместному делу, как это произошло в семье самого исследователя.

Роль отца сложна, многослойна и незаменима. В ней сплетаются биология, чувства, культура и история. И как бы ни менялся мир, связь между отцом и ребёнком остаётся одной из основ человеческой жизни.

Человеческий мозг с рождения уникален: его возможности определяются не только генами, но и условиями внутриутробного развития. Однако врождённый потенциал реализуется лишь при наличии подходящего окружения. Без него даже здоровый мозг не сможет развиться нормально.

Дарвин ещё в своё время отметил: у животных, выросших в тесноте и однообразии, мозг меньше, чем у тех, кто жил в свободе. Среда влияет на рост числа нейронных связей. Богатое, изменчивое окружение — игры, общение, исследование — усиливает развитие. Недостаток стимулов тормозит интеллект, речь, моторику, особенно в раннем возрасте. Первая зона, страдающая от дефицита внимания, — передняя кора, отвечающая за эмоции и принятие решений. Если ребёнок попадает в поддерживающую среду до двух лет, развитие может выйти на нормальный уровень. После этого окно возможностей постепенно закрывается.

История Юстина — тому подтверждение. Потеряв мать, он вырос среди собак, с ним не разговаривали и не играли. В больницу он попал, не умея ни ходить, ни говорить. Его мозг напоминал мозг старика с тяжёлой деменцией. Только в новом окружении началось восстановление, но его пределы остаются неизвестными. Схожая судьба была у Виктора из Лангедока — он тоже не смог стать полноценным членом общества. Эти случаи ясно показывают: мозг нуждается в постоянных стимулах и человеческом контакте.

Миф о врождённой доброте ребёнка, испорченной обществом, не подтверждается фактами. Без активного участия взрослых у ребёнка не формируются даже базовые навыки. Например, речь зависит не от генов, а от среды. Ребёнок заговорит на том языке, который слышит. Архитектура мозга подстраивается под эту речевую среду: одни зоны становятся ответственны за речь, другие — за восприятие, память, логику. При раннем двуязычии оба языка обрабатываются одними и теми же участками мозга, при позднем — включаются другие зоны, появляется акцент.

Среда влияет не только на речь. Культура формирует работу мозга при счёте, узнавания лиц, интерпретации эмоций. У разных народов активируются разные зоны: китайцы используют зрительно-моторные области, англоязычные — речевые. Японцы хуже распознают страх по мимике. Эти различия — результат среды, а не врождённых особенностей.

После рождения развитие мозга — это не просто рост, а постоянная перестройка нейронных связей. Особенно важны первые годы, пока мозг сохраняет высокую пластичность. Среда может как развить, так и разрушить.

Мария Монтессори уже в начале XX века показала, что бедность и социальная изоляция влияют на когнитивное развитие. Дети из уязвимых групп особенно остро нуждаются в поддержке. Даже при тяжёлых нарушениях, таких как синдром Дауна, любящее окружение способно улучшить жизнь и расширить возможности.

Развивающая среда — не надстройка, а основа. Питание, внимание, речь, игра, эмоции — всё это необходимое топливо для роста мозга. Он развивается через обучение, вызовы и любовь. И именно поэтому забота о среде ребёнка — это вложение не только в его судьбу, но и в общее будущее.

Мозг новорождённого вовсе не пуст — в нём уже отпечатан опыт, полученный ещё до рождения. Хотя осознанная память с образами и словами формируется только около четырёх лет, уже в утробе ребёнок активно реагирует на звуки, свет, прикосновения. В его нервной системе начинают складываться простейшие формы запоминания.

Эта идея породила множество спорных теорий — от научных до оккультных. В США существуют даже «пренатальные университеты», где беременные обучаются якобы общению с плодом. Распространено мнение, что травмы, пережитые при родах, могут стать причиной взрослых проблем — от фобий до сексуальных предпочтений. Считается, что, «вспомнив» момент, например, когда пуповина давила на шею, можно избавиться от симптомов. Однако такие методы, включая регрессивную терапию, не имеют научного подтверждения и балансируют на грани между психологией и мифом.

При этом есть достоверные данные: плод действительно запоминает. Он привыкает к повторяющимся звукам, особенно если они эмоционально окрашены. Если во время беременности звучит одна и та же мелодия, плод начинает на неё двигаться. После рождения та же музыка может быстро успокоить младенца. Голос матери, слышимый сквозь амниотическую жидкость, становится знакомым ещё до появления на свет — это узнавание играет важную роль в установлении связи между матерью и ребёнком сразу после родов.

Такое запоминание — не память в привычном смысле, а бессознательные ассоциации, возникающие через повторение, привыкание, простейшие формы обучения. Даже у эмбрионов без больших полушарий обнаруживаются зачатки рефлексов, что говорит о работе более древних, примитивных отделов мозга. Мозг начинает адаптацию к миру ещё до рождения — задолго до того, как человек сможет что-либо осмыслить или рассказать.

Уязвимый мозг плода в «безопасной» матке

Развитие мозга начинается задолго до рождения и продолжается особенно стремительно в первые годы жизни. Каждая его зона формируется по точному расписанию, в строго определённые моменты, когда мозг наиболее уязвим. На его рост влияет множество факторов — от состояния щитовидной железы до качества питания и химических сигналов между клетками. Всё, что попадает в организм матери — еда, лекарства, токсины, — влияет на мозг ребёнка.

Во многих странах дети страдают от самого элементарного — нехватки еды. По оценкам, 200 миллионов малышей растут с тяжёлыми нарушениями развития мозга из-за хронического недоедания. Это ведёт не только к снижению когнитивных способностей, но и к росту риска депрессии, агрессии, психических расстройств. Яркий пример — дети, рождённые во время голода в Нидерландах в 1944–1945 годах.

Даже в благополучных странах развитие плода может нарушиться, если плацента плохо снабжает его питанием — из-за рвоты, диет или истощения матери. Такие дети часто рождаются с низкой массой тела и начинают жизнь с дефицита, последствия которого могут сохраняться надолго.

Йод — один из ключевых микроэлементов, определяющих работу щитовидной железы и развитие мозга. В районах с бедной йодом почвой — например, в горах — у детей нередко возникают тяжёлые формы отсталости: кретинизм, глухота, задержка роста. Добавление йода в соль решило эту проблему в Швейцарии, позволив даже закрыть школы для глухонемых. Но в бедных районах Азии такие случаи до сих пор реальность.

Не меньшую угрозу представляют тяжёлые металлы. Свинец и ртуть, попадая в организм беременной, нарушают развитие мозга плода. Свинец снижает способности к обучению, а ртуть — как это произошло в японском Минамате — приводит к параличам, деменции, глубокой инвалидности. На осознание масштабов подобных катастроф уходят десятилетия.

Менее очевидная, но всё более заметная опасность — это вещества, нарушающие гормональный баланс: ДДТ, диоксин, полихлорированные бифенилы. Они вмешиваются в процесс половой дифференцировки мозга, вызывая ситуации, когда тело и мозг формируются по разным сценариям. Возникает интерсексуальность — состояние, при котором половые признаки развиваются атипично. По современным данным, такие случаи могут составлять до 2 % и выше, а причина нередко не в генах, а в воздействии внешней среды. Эти вещества подменяют работу гормонов, сбивая тонкую систему сигналов, от которых зависит не только физическое, но и психическое развитие.

Формирование мозга происходит не в вакууме. Всё — пища, воздух, вода, лекарства, эмоциональный фон — может стать как строительным материалом, так и разрушительным фактором. Это знание накладывает особую ответственность на общество — за здоровье тех, кто ещё только готовится родиться.

Развитие мозга ребёнка начинается задолго до рождения и продолжается годами. Этот процесс поэтапен, точен и уязвим: каждая зона мозга развивается в определённый момент, и любое внешнее вмешательство — от питания до лекарств — может повлиять на его ход. Особенно опасны воздействия, которые не вызывают заметных аномалий при рождении, но проявляются позже — в виде проблем с обучением, поведением или репродуктивной системой. Это называется поведенческой тератологией.

Классическим предупреждением стала история талидомида — препарата от бессонницы, вызвавшего всплеск тяжёлых врождённых пороков. После этого врачи стали осторожнее назначать лекарства в первые месяцы беременности. Однако и на более поздних сроках мозг остаётся уязвимым: алкоголь, никотин, наркотики и некоторые лекарства могут нарушить миграцию нейронов, образование связей, развитие отдельных зон мозга. При этом младенец может выглядеть здоровым, а последствия проявятся лишь годы спустя.

Алкоголь — один из самых опасных нейротоксинов. Он вызывает фетальный алкогольный синдром, сопровождающийся снижением интеллекта, поведенческими нарушениями и аномалиями мозга. Алкоголь сбивает с пути нервные клетки, нарушает формирование коры и запускает у плода стрессовые реакции, увеличивая риск депрессии в будущем. Курение, в свою очередь, повышает риск смерти плода, замедляет развитие мозга, вызывает расстройства сна, речи, внимания, а также агрессивность. Даже никотиновый пластырь не безопасен: никотин сам по себе влияет на рецепторы мозга. Тем не менее около 12% беременных продолжают курить.

Опасны не только вредные привычки, но и некоторые медицинские препараты. Лекарства вроде хлоримипрамина и клонидина, применявшиеся в определённые периоды развития, вызывали у животных стойкие поведенческие отклонения — тревожность, гиперактивность, бессонницу. Подобные симптомы позже наблюдали и у детей, чьи матери принимали эти препараты. При этом такие нарушения трудно связать с конкретным веществом: между воздействием и проявлением может пройти много лет.

Последствия зависят не только от вида вещества, но и от срока воздействия. Один и тот же препарат на разных этапах беременности вызывает разные эффекты. Это особенно касается таких состояний, как шизофрения, аутизм, синдром дефицита внимания. И дело не только в наркотиках: лекарства от эпилепсии увеличивают риск врождённых дефектов, некоторые антидепрессанты влияют на вес ребёнка и могут вызывать кратковременные сложности после родов. Но и сама депрессия матери способна нарушать развитие мозга ребёнка, поэтому в ряде случаев лечение необходимо — с выбором наименее вредных вариантов или немедикаментозных методов, таких как светотерапия и психотерапия.

Мозг продолжает активно развиваться после рождения: до четырёх лет идёт рост клеток, а формирование префронтальной коры завершается только к двадцати пяти годам. Всё это время он остаётся чувствительным к внешним воздействиям. Некоторые вещества уменьшают его объём, другие нарушают структуру, мешая нейронам занять свои места или наладить связи. Последствия могут быть необратимыми.

Поэтому так важно заранее говорить с женщинами, планирующими беременность, о возможных рисках. Это не просто медицинский совет — это шаг к защите мозга человека, который ещё не родился.

Развитие мозга в матке — это не просто рост тканей, а тонкая настройка будущей жизни. Ещё до рождения формируются предпосылки к агрессии, половому самоощущению, сексуальным предпочтениям. Эти черты проявятся позднее, но их основа закладывается под действием половых гормонов, активирующих нужные структуры мозга и программирующих поведение.

Гены задают общий план, но для его реализации требуется больше информации. Поэтому мозг в процессе развития создаёт избыток клеток и связей, между которыми начинается конкуренция. Выживают те, что получают больше ресурсов и стимулов. Это не хаотичный рост, а отбор самых устойчивых и нужных решений.

На этот процесс влияют не только гены и гормоны, но и всё, что происходит с матерью: питание, уровень стресса, внешняя среда. Внутриутробное программирование заранее настраивает организм на предполагаемые условия жизни. Мозг, метаболизм, стрессовые реакции — всё подстраивается под окружающую реальность ещё до рождения.

Хрестоматийный пример — голод в Нидерландах зимой 1944–1945 годов. Дети, пережившие его в утробе, родились с дефицитом массы тела, а во взрослом возрасте часто страдали ожирением, депрессией, гипертонией, зависимостями. Их организмы с самого начала были настроены на выживание в дефиците, но оказались в мире изобилия — и эта нестыковка обернулась проблемами.

Та же логика работает и при формировании пола мозга. Стресс у беременной может усиливать маскулинизацию у девочек или ослаблять мужские черты у мальчиков. Это может быть полезно в краткосрочной перспективе — более мужественная девочка окажется выносливее, а менее агрессивный мальчик — безопаснее для себя и окружающих. Но в долгосрочной — такие сдвиги могут затронуть половое поведение и репродуктивные функции.

Формирующийся плод не «думает» — он действует по механизмам, отработанным миллионами лет эволюции, чтобы выжить в предполагаемых условиях. Он адаптируется не ради будущего как идеи, а чтобы это будущее вообще наступило.

Поэтому сегодня всё больше внимания уделяется предотвращению негативных последствий внутриутробного программирования. Важно учитывать не только гены, но и питание, психоэмоциональное состояние матери, избегание стрессов и токсинов. Голодная зима показала: как мы заботимся о беременных, определяет здоровье будущих поколений.

Ощущение боли у плода — ещё и этический вопрос. В США даже предпринимались попытки ввести закон, обязывающий врачей говорить женщинам, что плод якобы чувствует боль при аборте. Но нейрофизиология говорит обратное. До 26-й недели сигналы от кожи не доходят до коры мозга, то есть сознательное ощущение боли невозможно. До этого срока реакции на раздражение происходят на уровне спинного мозга — это рефлексы, не связанные с сознанием.

Только у детей, родившихся на сроке 25–29 недель, появляется первая активность коры в ответ на боль. Но и тогда остаётся вопрос: достаточно ли мозг зрел, чтобы воспринять это как переживание? Различия между реакцией на прикосновение и боль начинают фиксироваться лишь после 35-й недели. До этого организм реагирует автоматически, без осознания.

Плод в утробе большую часть времени спит, переходя между фазами сна. Даже громкие звуки не пробуждают его, а наоборот, подавляют активность, помогая сохранить энергию. Всё это говорит об отсутствии осознанного восприятия.

Поэтому утверждение о боли плода до конца второго триместра научно не подтверждается. Врачебное обезболивание при внутриутробных операциях может применяться, но требует осторожности из-за риска для матери. Применять его при абортах на ранних сроках нет оснований. Решения должны основываться не на эмоциях или идеологии, а на достоверной науке.

Ещё до рождения мозг начинает выстраивать представление не только о поле, сексуальности, но и о самом себе как теле. Эта внутренняя карта, незримо формирующая границы «я», в редких случаях даёт сбой. Так возникает синдром нарушения целостности восприятия собственного тела (BIID) — состояние, при котором человек ощущает часть своего тела как чужую, лишнюю, несмотря на её физическую нормальность.

Это не мания и не психоз. Люди с BIID с детства точно знают, какую часть тела они хотели бы утратить, могут детально описать желаемую линию ампутации. Ни терапия, ни медикаменты не избавляют от ощущения чужеродности. Единственным выходом для многих становится ампутация, после которой уходит мучительное напряжение, приходит чувство завершённости и внутреннего покоя.

Тем не менее, хирурги, готовые пойти навстречу таким пациентам, действуют вне закона. Хотя аналогичные вмешательства разрешены при трансгендерности или даже ритуальных операциях без согласия младенцев, общество упорно отказывает людям с BIID в праве на подобный выбор. Страх, непонимание, стигматизация заставляют их молчать или прибегать к отчаянным методам — от бинтования конечностей до самоповреждений.

Исследования показывают: у таких людей нарушена работа определённых участков мозга, в частности в лобной и теменной долях, отвечающих за телесную схему. Прикосновения к «лишней» части вызывают атипичную нейронную реакцию. Это подтверждает: расстройство коренится в глубинной нейрофизиологии.

Сходство с трансгендерностью поражает: и там, и здесь — раннее, стойкое ощущение несоответствия между физическим телом и внутренним образом себя. Многие с BIID также имеют гендерную дисфорию или гомосексуальную ориентацию, что указывает на общий период уязвимости в развитии мозга, когда формируется восприятие пола, сексуальности и телесной целостности.

Сегодня BIID остаётся темой, окружённой молчанием. Но именно такие редкие состояния помогают понять, как мозг формирует чувство «я», как строит карту тела и почему в одних случаях она совпадает с физическим обликом, а в других — нет. Чтобы продвинуться в этом понимании, нужны не только научные усилия, но и честные, открытые голоса самих пациентов.

Ещё до рождения мозг начинает формировать внутреннюю карту тела — невидимую основу будущего восприятия себя. Иногда в этом процессе происходит сбой, и тогда возникает синдром нарушения целостности восприятия собственного тела (BIID). Человек ощущает, что какая-то часть его тела ему не принадлежит, хотя физически она здорова. Это не навязчивость и не психоз, а глубинное, устойчивое ощущение чужеродности, возникающее с детства. Избавиться от него невозможно ни лекарствами, ни психотерапией. Единственным выходом для многих становится ампутация — после неё приходит облегчение и чувство внутренней целостности.

Однако хирург, решившийся на такую операцию, рискует: юридически она незаконна. Хотя трансгендерные вмешательства и даже ритуальное обрезание допускаются, право BIID-пациента на согласованное изменение тела по-прежнему вызывает сопротивление. Это заставляет людей скрываться, прибегать к самоампутации или имитации инвалидности, живя в постоянном напряжении.

Исследования показали: у таких пациентов нарушена работа участков мозга, отвечающих за телесную схему, в частности теменной и лобной долей. Прикосновение к «нежеланной» части вызывает атипичную нейронную реакцию. BIID коренится в нейрофизиологии — мозг просто не включает эту часть тела в образ «я».

Параллели с трансгендерностью очевидны: и там, и здесь ощущение несоответствия между физическим телом и внутренним образом себя, возникающее в раннем возрасте. Многие с BIID испытывают и гендерную дисфорию или имеют гомосексуальную ориентацию. Всё это указывает на общий, уязвимый период в развитии мозга, когда закладываются базовые параметры восприятия собственной телесности и пола.

BIID по-прежнему остаётся темой, о которой предпочитают не говорить. Но именно такие состояния открывают путь к пониманию, как мозг формирует чувство «я» и почему оно может расходиться с реальностью. Чтобы приблизиться к этому знанию, нужны не только исследования, но и голос тех, кто живёт с этим состоянием — честный, открытый, неотфильтрованный.

Сексуальная дифференциация мозга в матке

Уже в утробе матери закладываются не только половые органы, но и структура мозга, определяющая нашу гендерную идентичность и сексуальную ориентацию. Мужская Y-хромосома запускает выработку тестостерона, под действием которого между шестой и двенадцатой неделями формируются мужские половые органы, а во второй половине беременности — мужской тип мозга. При отсутствии тестостерона развиваются женские половые органы и феминный мозг. Эти гормональные влияния оказываются настолько мощными, что последующее воспитание не способно изменить заложенную в мозге половую идентичность.

В середине XX века господствовала идея, что гендер формируется через воспитание, и на этом основании проводили операции по «коррекции» пола у младенцев с неясными половыми признаками. Самый известный случай — трагедия Джона, которого после неудачной операции в младенчестве сделали девочкой Джоан. Несмотря на гормональное лечение и соответствующее воспитание, он вновь стал мужчиной и позже покончил с собой. Эта история наглядно показывает, что чувство гендерной принадлежности формируется до рождения и не поддается корректировке извне.

Сходные выводы подтверждаются случаями андрогенной нечувствительности, когда организм генетически мужского плода (XY) не реагирует на тестостерон, в результате чего развивается женское тело и мозг — такие люди становятся гетеросексуальными женщинами. Обратное наблюдается при врождённой гиперплазии коры надпочечников у девочек: высокий уровень тестостерона приводит к маскулинизации как тела, так и мозга. Большинство из них всё же чувствуют себя девочками, но примерно у 2 % развивается мужская гендерная идентичность. Если таких девочек растят как мальчиков, это часто приводит к серьёзным конфликтам в подростковом возрасте, когда становится ясно, что пол, заданный внешне, не соответствует внутреннему ощущению.

Именно поэтому специалисты всё чаще отстаивают осторожную стратегию: не делать непоправимых шагов при неопределённости пола, а ждать, пока поведение ребенка подскажет, в каком направлении развился его мозг. Некоторые операции можно сделать обратимыми, и в этом подходе Нидерланды заняли лидирующую позицию.

Половые различия проявляются не только в половых органах и самоощущении, но и в поведении. Игра у мальчиков и девочек различается с раннего возраста: мальчики активны, любят машинки и солдатиков, девочки — кукол. Это наблюдается даже у животных. Эксперименты с мартышками показали: самки выбирают кукол, а самцы — машины и мячи. Повышенный уровень тестостерона у девочек во внутриутробном периоде также изменяет их поведение — они становятся активнее, чаще выбирают мальчиков в партнёры по играм и предпочитают «мальчиковые» игрушки.

Даже рисунки у детей различаются: девочки рисуют людей, цветы и используют яркие цвета, мальчики — машины, оружие, сцены сверху и более холодные тона. У девочек, подвергшихся воздействию тестостерона в утробе, рисунки со временем приобретают мужские черты.

Даже зрительный контакт различается по полу уже с первого дня жизни: девочки чаще смотрят на лица, мальчики — на движущиеся предметы. С возрастом это сохраняется и отражается в социальной динамике. Женщины используют зрительный контакт для общения, мужчины — как средство выяснения ранга. Это различие влияет и на деловые переговоры: между женщинами зрительный контакт усиливает креативность, между мужчинами — наоборот, мешает. Причина кроется в биологии, а не в воспитании.

Сексуальная ориентация также закладывается в матке под влиянием генов и гормонов. Исследования показывают, что примерно наполовину она определяется генетически, но каких-либо «генов гомосексуальности» пока не выявлено. Их сохранение в эволюции объясняется тем, что носители таких генов в гетеросексуальных семьях более плодовиты. У девочек с высоким уровнем тестостерона, а также у тех, чьи матери принимали во время беременности DES или были подвержены стрессу, выше вероятность гомо- или бисексуальности. У мальчиков вероятность гомосексуальности увеличивается с числом старших братьев — предполагается, что организм матери с каждой новой мужской беременностью вырабатывает всё более сильный иммунный ответ против мужских гормонов.

Нет доказательств того, что воспитание или окружение после рождения влияет на сексуальную ориентацию. Дети, выросшие в семьях гомосексуалов, ничем не отличаются по ориентации от остальных. Идея о том, что гомосексуальность — это осознанный выбор, также не находит подтверждения.

Гипоталамус — ключевая структура мозга, связанная с сексуальной ориентацией. Он отличается по размеру и активности у гомо- и гетеросексуальных людей. Исследования показали, что у гомосексуальных мужчин этот участок может быть как у женщин, и наоборот. Различия выявлены как в анатомии, так и в реакции на феромоны: гетеросексуальные женщины и гомосексуальные мужчины одинаково реагируют на мужской феромон, а гетеросексуальные мужчины — нет. Структуры мозга, активирующиеся при виде лиц противоположного пола, также различаются в зависимости от ориентации.

Все эти данные указывают на то, что наша сексуальная ориентация, как и гендерная идентичность, определяется в мозге ещё до рождения. Ни материнская доминантность в семье, ни стиль воспитания не влияют на это. И то, и другое — результат биологических процессов, происходящих в матке.

Во времена президентства Джорджа Буша младшего в США набрало силу движение ex-gay, рассматривающее гомосексуальность как болезнь, поддающуюся «лечению». Это лечение предлагали клиники, основанные часто бывшими гомосексуалами, якобы «излечившимися», и стоило оно тысячи долларов. Их методы основывались на чувстве стыда и принуждении к подавлению собственной природы, что приводило к депрессии и самоубийствам. В 2009 году Американская психологическая ассоциация признала подобное лечение неэффективным и опасным, рекомендовав своим 150 тысячам членов более не предлагать его пациентам.

Научные данные указывают, что сексуальная ориентация формируется в утробе и не поддается изменению. Исследования показывают различия в мозге гетеро- и гомосексуалов, возникающие на ранних этапах развития. Воспитание или окружение после рождения на это не влияют. Даже изоляция в интернатах или молитвенные собрания в религиозных общинах, где пытаются «исцелить» гомосексуальность, оказываются бесполезными и опасными. Тем не менее, представление о том, что ориентация — это выбор, продолжает существовать, нанося вред особенно тем, кто растёт в среде с религиозными запретами. Только в 1992 году гомосексуальность была официально исключена из списка болезней Всемирной организацией здравоохранения. До этого применялись абсурдные и жестокие методы: гормональные препараты, кастрация, психоанализ, электрошок, апоморфин с гомоэротическими картинками, операции на мозге. Ни один из этих подходов не дал убедительных результатов.

Если бы церковные организации признали научные данные, это избавило бы многих молодых прихожан и священнослужителей от душевных мук и дало бы им шанс на более свободную и счастливую жизнь.

Против утверждений, что гомосексуальность неестественна и не встречается в животном мире, говорит богатейший зоологический материал: однополое поведение зафиксировано более чем у 1 500 видов. Среди самых известных случаев — пара самцов пингвинов из Нью-Йорка, вместе высиживавших птенца. У самок крыс, развивавшихся в утробе рядом с самцами и получивших больше тестостерона, наблюдалось гомосексуальное поведение. У некоторых видов куликов тройки из одного самца и двух самок вместе ухаживают за потомством и оказываются продуктивнее обычной пары. У обезьян бонобо сексуальные отношения с представителями своего пола — обычная часть социальной жизни и средство разрешения конфликтов. Такое поведение отмечено также у макак, слонов, жирафов, китов, лебедей, альбатросов, плодовых мушек.

Гомосексуальность у животных может быть ситуативной, но встречаются и устойчивые предпочтения. В Монтане 10 % баранов, предназначенных для разведения, отказывались спариваться с овцами, но активно проявляли сексуальную активность с другими баранами. Исследования показали, что у этих особей в гипоталамусе мозга имеются отличия, аналогичные тем, что находят у гомосексуальных людей.

Гомосексуальность — не болезнь, не выбор и не результат воздействия среды. Это естественная, биологически запрограммированная вариация, встречающаяся не только у человека, но и у множества животных.

Транссексуалы глубоко убеждены, что родились с телом не того пола, и стремятся к его изменению. Этот путь включает вживание в новую гендерную роль, приём гормонов и серию хирургических вмешательств, и лишь ничтожное число — около 0,4 % — потом сожалеет о сделанном. В Нидерландах важную роль в помощи транссексуалам сыграли врач Отто де Фаал и гендерная бригада Амстердамского свободного университета. Несмотря на религиозную основу учреждения, здесь с 1975 года было проведено более 3 500 операций по смене пола.

Гендерная дисфория проявляется очень рано. Родители вспоминают, как сын с младенчества тянулся к женской одежде и играм, характерным для девочек. Тем не менее не все дети с гендерными вопросами в будущем стремятся сменить пол. При необходимости половое созревание можно отсрочить, чтобы дать время на осознанное решение.

Все факты указывают на то, что основа транссексуальности закладывается в матке. Выявлены генетические вариации, влияющие на чувствительность мозга к гормонам. Нарушения гормонального фона плода или действие препаратов, мешающих переработке половых гормонов, увеличивают вероятность несоответствия между телом и гендерной идентичностью. Половые органы формируются в первой половине беременности, а мозг — позже. Эти процессы могут развиваться независимо, что объясняет, как у человека с мужским телом может формироваться женский мозг и наоборот.

В 1995 году было найдено подтверждение этой теории: в мозге транссексуалов обнаружили отличия в опорном ядре концевой полоски (BSTc) — участке гипоталамуса, важном для сексуального поведения. У мужчин эта зона в два раза больше, чем у женщин, и содержит больше нейронов. У транссексуалов М–>Ж обнаруживался женский тип этой структуры, а у единственного исследованного Ж–>М — мужской. Эти изменения не могли быть вызваны приёмом гормонов во взрослом возрасте и, следовательно, возникли в период формирования мозга.

Позже исследования с использованием феромонов и функциональной томографии показали, что мозг транссексуалов реагирует иначе, чем у людей их биологического пола, и ближе к реакции мозга противоположного пола. Новая гипотеза Рамачандрана предполагает, что у транссексуалов отсутствует в мозге телесное представление об отдельных частях тела: у М–>Ж — о пенисе, у Ж–>М — о груди, из-за чего эти органы воспринимаются как чужие.

Таким образом, транссексуальность — не результат психоза или бунта против общества, а следствие атипичного хода сексуальной дифференциации мозга на раннем этапе внутриутробного развития. И всё, что известно на сегодняшний день, подтверждает это.

Сексуальные злоупотребления в Католической церкви, вскрывшиеся сначала в США, а затем в Ирландии, Германии и Нидерландах, показали масштабы проблемы, которая долгое время скрывалась за табу. Педофилия оказалась гораздо более распространённой, чем принято было думать, и проявлялась как внутри церкви, так и за её пределами.

Причины педофилии многообразны. В редких случаях она может возникнуть внезапно из-за органических нарушений — опухолей мозга, операций при эпилепсии, нейродегенеративных заболеваний или травм. Однако чаще речь идёт о стойком влечении к детям, формирующемся ещё до рождения или в раннем детстве. Генетические факторы, гормональные влияния в утробе, атипичное развитие мозга — всё это может привести к изменению структуры и функциональности отдельных участков мозга, таких как гипоталамус, миндалевидное тело и BST (опорное ядро концевой полоски). У педофилов в этих зонах зафиксированы изменения: меньшее количество серого вещества и иная реакция мозга на изображения взрослых и детей. Показано, что чем меньше миндалевидное тело, тем выше риск сексуальных посягательств на детей. Всё это говорит о биологической основе педофильного влечения, которое, как и сексуальная ориентация, не поддаётся изменению.

Генетический фактор подтверждается случаями семейной педофилии. Кроме того, педофилы часто сами в детстве становились жертвами сексуального насилия. Однако до сих пор неизвестно, играет ли травма решающую роль, или же здесь также действует наследственность. Печально известен случай Даниэля Гайдушека — лауреата Нобелевской премии, открывшего инфекционную природу куру в Новой Гвинее и одновременно уличённого в сексуальных домогательствах к мальчикам, которых он привозил из экспедиций. Его биография — пример того, как высокий интеллект может соседствовать с тяжёлым сексуальным девиантным поведением.

До недавнего времени попытки изменить педофильные импульсы были столь же безуспешны, как попытки «лечения» гомосексуальности. Применялись даже хирургические вмешательства на мозге и кастрация. В Нидерландах в 1938–1968 годах около 400 мужчин добровольно прошли через кастрацию, чтобы избежать пожизненного заключения. Большинство из них были педофилами. В Германии пытались разрушить гипоталамус, чтобы «стереть» сексуальные влечения. Научных подтверждений эффективности таких вмешательств не существует. Сегодня применяется химическая кастрация — препараты, подавляющие выработку тестостерона. Это может снижать сексуальное напряжение, но имеет серьёзные побочные эффекты и нередко используется как условие досрочного освобождения, что вызывает этические сомнения.

Педофильные импульсы трудно поддаются контролю, а их проявление разрушительно для жертв. Тем не менее далеко не все педофилы совершают преступления. Многих удерживает моральный барьер, страх наказания или личный самоконтроль. Однако именно их — тех, кто не преступает закон, — практически не изучают. Табу мешает проводить исследования, которые могли бы позволить понять, как формируется это влечение и как его можно сдерживать.

Существуют примеры эффективных социальных подходов. В Канаде педофилов после освобождения берут под опеку добровольцы, создавая вокруг них поддерживающую сеть. Это резко снижает вероятность рецидивов. В Нидерландах, напротив, местные власти иногда просто изгоняют бывших преступников из своих общин, фактически заставляя их скитаться, что только увеличивает риск.

Обсуждаются и более радикальные меры. Сексолог Милтон Дайемонд предлагает создать детскую квазипорнографию, при производстве которой не страдают дети. Исследования показывают, что она может снизить вероятность реальных посягательств. Но для внедрения этой идеи потребуется сломать мощное общественное сопротивление.

Женская педофилия также существует, хотя остаётся в тени. В основном это матери, совершающие посягательства на собственных детей, чаще всего — на дочерей. Обычно такие женщины страдают психическими расстройствами, бедны и малообразованны. Это показывает, что и здесь нужно разрушать мифы, чтобы понять проблему в целом.

Педофилия остаётся одной из самых тяжёлых и сложных тем. Но только избавившись от страха перед исследованием её природы, можно найти пути к реальной профилактике и защите детей.

В 60–70-х годах господствовало мнение, что человек рождается как чистый лист, а гендерная идентичность и сексуальная ориентация формируются исключительно под воздействием социальной среды. Эти взгляды разделяли как ученые вроде Джона Мани, так и феминистки того времени, уверенные, что все половые различия навязаны патриархальным обществом. В такой атмосфере первые лекции о биологической основе различий в мозге вызвали насмешки, сопротивление и даже открытую агрессию. Студентки выходили с лекций, жаловались ректору, отказывались слушать материал, который не соответствовал их ожиданиям.

Когда в 1985 году были опубликованы первые данные о различиях в гипоталамусе мужчин и женщин, это вызвало волну возмущения. Феминистские лидеры отвергли любые биологические объяснения как несовместимые с их мировоззрением. Исследования 1990 года, показавшие различия между мозгом гомосексуальных и гетеросексуальных мужчин, стали настоящей бурей. Журналист Ханс ван Маанен опубликовал подробные статьи без искажений, но на них последовала лавина критики. Группы гомосексуалов обвинили исследователей в дискриминации, некоторые заявляли, что ориентация — политический выбор, а не врождённая черта. Профессор Роб Тилман публично осудил исследования, позже изменив мнение, но тогда его слова подлили масла в огонь.

Следом пришли парламентские запросы, волна гневных писем, угроз и демонстраций. На дом автора вышла группа протестующих, выкрикивающих оскорбления. Дети подвергались насмешкам в школе, в институт поступали угрозы о бомбах, охрана сопровождала лекции. Лишь позже пришло официальное заявление в защиту исследований от президента Академии наук.

Со временем тон общественной реакции изменился. Карикатуры, ироничные объявления в газетах и даже реклама знакомств с гипоталамусом вместо роста стали знаком легкой насмешки, а не вражды. Спустя годы газета Gay Krant признала, что тогда гомосексуальное сообщество ошиблось с реакцией.

Когда были опубликованы данные о мозге транссексуалов, общество уже воспринимало эти исследования иначе. Новая работа не вызвала скандала — напротив, ею начали пользоваться для изменения документов, она стала юридическим аргументом в суде, послужила толчком для принятия новых законов. Сейчас подобные публикации стали обыденными, научно-популярные журналы пишут о них спокойно, а интерес к теме остаётся высоким. Вопросы пола и ориентации окончательно вошли в область нейронаук, где их рассматривают как часть биологической реальности.

При дифференциации тела и мозга возможны промежуточные формы, и одна из самых загадочных историй — это легенда о Папессе Иоанне, женщине, ставшей Папой под видом мужчины в IX веке. Считается, что она, родившись в Майнце, под именем Иоанна Англикуса в 854 году заняла папский престол, но была разоблачена во время Пасхальной процессии, когда неожиданно родила на глазах у толпы. Её тут же казнили, а последующий Папа постарался стереть все следы этого события. Официальный Ватикан отрицает существование Папессы, но ряд косвенных свидетельств — бюст в Сиене, изменение нумерации Иоанна XX на XXI, удаление изображений — указывают на то, что нечто подобное действительно могло произойти.

Среди этих косвенных подтверждений особое место занимает странное кресло с отверстием, якобы использовавшееся для проверки пола кандидата в Папы. Согласно преданию, младший кардинал должен был на ощупь удостовериться в наличии мужских гениталий и произнести сакраментальную фразу «Testiculos habet et bene pendentes» — «Яйца есть, и висят как надо». Автор упоминает об этом в связи со статьей профессора Марии Нью, по версии которой у Иоанны могла быть врождённая гиперплазия коры надпочечников — редкое состояние, при котором женский плод подвергается избыточному воздействию тестостерона, в результате чего клитор приобретает вид пениса, а поведение маскулинизируется. Таким образом, женщина с таким диагнозом вполне могла быть принята за мужчину.

Попытка найти кресло в Ватикане во время экскурсии, устроенной через врача Папы, обернулась лишь обещаниями и увёртками. Гид уверял, что кресло — не более чем старинный стульчак, а сам факт его существования тщательно обходил стороной. Каждый раз, когда разговор возвращался к креслу, возникали препятствия, и в итоге выяснить ничего не удалось: путь назад оказался закрыт «из соображений безопасности».

Таинственность вокруг предмета, о котором официально никто не хочет говорить, только усилила подозрения. Если кресло — обычная историческая реликвия, почему его так упорно скрывают? Возможно, оно до сих пор используется в тайных обрядах, или кто-то в Ватикане стремится сохранить древние символические процедуры. Как бы то ни было, тень Папессы Иоанны продолжает беспокоить умы, и загадка её существования остаётся неразгаданной.

Половое созревание, влюбленность и сексуальность

Половое созревание — не просто запуск физиологических процессов, а сложный сценарий, в котором мозг одновременно и сцена, и режиссёр, и участник. Всё начинается с гипоталамуса, который активирует гипофиз, а тот запускает выработку половых гормонов. Эти гормоны кардинально перестраивают мозг подростка: он становится импульсивным, ищет новизну, тяготеет к риску и уходит из-под родительского контроля — биологический механизм, защищающий от инбридинга и подталкивающий к самостоятельности.

Этот процесс регулируется на молекулярном уровне. Ген KISS-1, названный в честь конфеты, кодирует пептид, без которого половое созревание не запускается. Кроме генетики, важен лептин — гормон жировой ткани, сигнализирующий организму о готовности к беременности. При его дефиците мозг откладывает начало пубертата. Ещё один игрок — мелатонин, гормон сна, который подавляет половое созревание. Его избыток тормозит процесс, а при разрушении эпифиза, где он вырабатывается, может начаться преждевременное созревание.

Иногда сбой происходит из-за неправильной миграции нейронов в эмбриональном мозге. При синдроме Каллмана клетки, управляющие стартом пубертата, не достигают гипоталамуса, а вместе с этим пропадает и обоняние.

Префронтальная кора — зона мозга, отвечающая за контроль, логику и прогноз последствий, — у подростков ещё не дозрела. Поэтому они действуют спонтанно, живут настоящим, склонны к риску. Это не сбой, а норма развития. Подростковый мозг настроен на разрыв с родительской зависимостью. Поведение, раздражающее взрослых, — биологически необходимый этап обретения автономии. Родители в этот момент играют роль внешней системы саморегуляции — их задача — поддерживать, сдерживать и направлять, несмотря на то что подростки перестают признавать в них авторитет.

Любовь в подростковом возрасте — тоже часть этой перестройки. Влюблённость захватывает мозг полностью, активируя дофаминовую систему — ту же, что участвует в механизмах зависимости. Поэтому первая любовь вызывает эйфорию, а расставание — настоящую ломку. Только когда дофаминовый шквал стихает, включается префронтальная кора и человек начинает понимать, что с ним произошло.

Сексуальность тоже управляется мозгом. Основа будущей ориентации и гендерной идентичности закладывается ещё в утробе. У трансгендерных людей, например, мозг часто демонстрирует особенности, характерные для гендерной идентичности, а не для биологического пола. При этом повреждения в определённых зонах мозга могут вызывать патологические формы сексуального поведения: гиперсексуальность, парафилии, аномальные влечения. Иногда неожиданную роль играют нейрохирургия или даже шунты: вмешательства могут изменить сексуальное влечение — как в сторону его усиления, так и в сторону полной утраты.

Мозг — не просто центр мыслей. Это динамичная, химически активная структура, в которой сталкиваются инстинкты, страсти, рост, боль и поиск себя. Подростковый возраст — это не ошибка развития, а ключевой этап становления личности.

Секс начинается и заканчивается в мозге — не метафора, а буквальная физиология. Оргазм — это не просто телесная реакция, а мощный нейрохимический взрыв. Всё, что связано с сексуальностью — желание, возбуждение, привязанность, удовлетворение — запускается и координируется мозгом. Он определяет, кого мы находим привлекательным, что вызывает возбуждение и как мы переживаем близость.

Сигналы от половых органов поступают через спинной мозг в таламус, затем активируется дофаминовая система вознаграждения. При оргазме в мозге высвобождаются дофамин, окситоцин и собственные опиаты, вызывая чувство эйфории, привязанности и расслабления. Это один из самых мощных механизмов награды, сравнимый с наркотическим эффектом. Томография подтверждает: в момент оргазма активируются те же зоны мозга, что и при употреблении героина.

Половые различия отражаются в маршрутах возбуждения. У мужчин активны зрительные зоны и моторные области, у женщин — сенсорная и моторная кора. При этом у обоих полов снижается активность миндалевидного тела и лобных долей — именно тех, что тормозят импульсы и следят за социальными нормами. Отсюда — потеря самоконтроля. Мозжечок, наоборот, берёт на себя координацию движений, превращая оргазм в состояние, когда человек выходит за пределы себя.

Сексуальное поведение индивидуально и зависит от чувствительности к дофамину. У пациентов с болезнью Паркинсона дофаминовая терапия иногда вызывает гиперсексуальность. Случается и обратное — полная потеря влечения. Но и в норме дофаминовая система делает секс источником удовольствия и привязанности.

Гормоны — важнейшие участники этой нейробиологической симфонии. Тестостерон — ключевой драйвер либидо у обоих полов. Его дефицит снижает влечение, избыток усиливает. У женщин гормональный фон в течение цикла влияет на поведение: в овуляцию они становятся активнее, чаще флиртуют, выбирают более открытые наряды. Это биологическая стратегия, встроенная в нас на уровне инстинкта.

Мозг реагирует на эротические образы по-разному в зависимости от пола, возраста и фазы цикла. У мужчин особенно активен гипоталамус, у женщин реакция зависит от гормонального контекста. С возрастом активация мозга в ответ на сексуальные стимулы ослабевает — отклик тускнеет, нейронные цепи работают иначе.

Окситоцин усиливает эрекцию, облегчает оргазм, укрепляет связь между партнёрами, снижает стресс. Но это не только гормон нежности: он может вызывать агрессию к чужакам, усиливая границу «свой–чужой».

Болезни мозга меняют сексуальность. Повреждение лобных и височных долей вызывает либо апатию, либо расторможенность. При деменции исчезают тормозящие механизмы, и появляется непристойное поведение. Гипоталамус, спинной мозг, мозжечок — всё это ключевые зоны. При эпилепсии, рассеянном склерозе и других нарушениях могут развиваться парафилии. Некоторые пациенты даже отказываются от лечения, чтобы не лишиться оргазмического эффекта припадка.

Оргазм может сохраняться даже при полном параличе. Сигналы обходят повреждения, используя блуждающий нерв. Новые эрогенные зоны появляются там, где осталась чувствительность. Даже при тяжёлых поражениях мозг находит способ сохранить эту важную функцию.

И всё же сексуальность остаётся табу в медицине. В историях болезни о ней почти не пишут, хотя она может быть симптомом патологии. Неловкость мешает говорить прямо. Но мозг говорит за нас: оргазм действительно виден на томограмме.

Гипоталамус: выживание, гормоны и эмоции

Гипоталамус — крошечный участок мозга, от которого зависит выживание: он регулирует жажду, сексуальное влечение, температуру, обмен веществ, эмоции и суточные ритмы. Его нейроны производят гормоны, управляющие этими процессами. При нарушении баланса гипоталамус мгновенно подаёт сигнал, как, например, в случае обезвоживания — он запускает выработку вазопрессина, заставляющего почки удерживать воду. Без этого гормона, как при несахарном диабете, человек теряет до 15 литров жидкости в день и вынужден постоянно искать воду.

Иногда болезнь передаётся по наследству: одна семья в Амстердаме на протяжении поколений страдала от этого недуга. Их дети по ночам искали воду под кроватями или пили из ваз. Только спустя годы нашли генетическую причину — сбой в ДНК, мешающий выработке гормона. Сегодня таким пациентам помогает синтетический вазопрессин, но некоторые по-прежнему воспринимают своё состояние как особенность, а не болезнь.

Гипоталамус управляет не только жаждой, но и поведением, аппетитом, сном, телесным теплом. Когда его удаляют, организм теряет самостоятельность. Так случилось с юношей, которому удалили опухоль вместе с гипоталамусом. Раньше он был активным и успешным, но после операции утратил контроль над телом и эмоциями. Его мать взяла на себя роль внешнего гипоталамуса: следила за питанием, сном, телесной температурой, помогала справляться с гневом, который он больше не мог сдерживать. Только её постоянное внимание позволило ему продолжать жить.

Гипоталамус — дирижёр внутренней гармонии. Он управляет гормонами, эмоциями, биоритмами и телесным равновесием. Когда он выходит из строя, человек теряет не только контроль над телом, но и самость — способность чувствовать, помнить, хотеть. И тогда единственным способом выжить становится присутствие другого человека, готового заменить утраченный внутренний центр.

Депрессия — это не просто печаль, а глубокое нарушение работы мозга и организма. Она может появиться без видимой причины или быть первым признаком физического заболевания. Иногда её вызывает стресс, иногда — наследственность или изменения в раннем развитии. Кто-то выдерживает серьёзные испытания без последствий, а кто-то впадает в тяжёлое состояние после незначительного события. Это говорит о сложности природы депрессии.

С эволюционной точки зрения, депрессия может быть защитной реакцией — она снижает активность, помогает сосредоточиться на восстановлении и избежать опасных ситуаций. В её развитии большую роль играет гипоталамус: он запускает гормональный ответ на стресс, но при хроническом напряжении эта система перегружается, и организм погружается в состояние угнетения. У многих депрессивных пациентов фиксируют избыточную активность стрессовой оси, ведущую к нарушению сна, потере аппетита, безразличию.

Сильное влияние оказывают гены и среда. У некоторых народов и семей депрессия передаётся по поколениям. Дети, рождённые в условиях голода и стресса, с большей вероятностью страдают ею во взрослой жизни. Женщины более уязвимы из-за особенностей гормонального фона, а при повреждении левых отделов мозга, снижающих активность гипоталамуса, риск возрастает у всех.

Формы депрессии бывают разные: от сезонной, связанной с недостатком света, до биполярного расстройства, где фазы упадка сменяются периодами возбуждения. В мозге страдают зоны, отвечающие за эмоции, ритмы, сон, память, удовольствие. Нарушается работа нейромедиаторов — серотонина, дофамина, норадреналина. Пример с резерпином, вызывавшим депрессию у пациентов с гипертонией, подтверждает значимость этих веществ. Но теория «дефицита серотонина» как главной причины давно под сомнением: препараты не всегда работают, и эффект наступает не сразу.

Лечение комплексное. Антидепрессанты помогают не всем и часто действуют на уровне плацебо. Когнитивная терапия, свет, движение, стимуляция мозга воздействуют через те же стрессовые механизмы. Даже простое ожидание помощи может активировать тормозящие зоны мозга. Электрошоковая терапия эффективна, но используется с осторожностью из-за риска потери памяти.

Даже после улучшения депрессия может вернуться, потому что её корни — в том, как мозг научился реагировать на жизнь ещё в раннем возрасте. Ни одно лечение не устраняет этой глубинной настройки, только временно ослабляет её проявления.

Синдром Прадера–Вилли — тяжёлое генетическое заболевание, при котором с самого рождения нарушена работа гипоталамуса — участка мозга, регулирующего чувство голода, гормоны, сон, температуру и множество других функций. Уже до рождения плод становится вялым, роды проходят сложно, а после рождения младенец оказывается неспособен сосать и остаётся малоподвижным. Но примерно через полтора года наступает резкий перелом — ребёнок начинает есть бесконтрольно, не ощущая сытости. Он требует еду постоянно, а отказ вызывает ярость. Родители вынуждены буквально бороться за его жизнь, контролируя каждый кусок пищи.

Причина — в нехватке нейронов, отвечающих за насыщение, в частности окситоциновых, которых вдвое меньше нормы. Эти клетки должны останавливать приём пищи, но при синдроме они не справляются. У большинства пациентов повреждён участок 15-й хромосомы, унаследованной от отца, в то время как аналогичный материнский ген химически "отключён" и не может компенсировать сбой. Это наследование по механизму импринтинга.

Болезнь затрагивает не только аппетит. У больных — мышечная слабость, низкий уровень половых гормонов, задержка развития, вспышки агрессии, характерные черты внешности. Без постоянного надзора они не справляются с собой, могут навредить себе или другим. Родители и опекуны становятся постоянными стражами — от еды, от импульсивных поступков, от внешнего мира.

Международные встречи семей помогают обмениваться опытом и узнавать о новых подходах. Так появился гормон роста — один из немногих эффективных методов. Он не только сдерживает набор веса, но и снижает чувство голода. Однако лечение дорогое и доступно не всем.

С возрастом проблемы усугубляются. У многих после сорока лет появляются признаки деменции, возможна болезнь Альцгеймера. Неясно, вызвано ли это самим синдромом или последствиями хронического ожирения и метаболических нарушений.

Синдром Прадера–Вилли — это не просто нарушение в организме, а поломка центральной системы управления жизнью. Он требует чуткости, сил и постоянной поддержки. Каждый день больные и их близкие борются с телом, которое не знает меры, и с разумом, нуждающимся в опоре.

Нарколепсия — это заболевание, при котором человек теряет способность контролировать бодрствование. Его сковывает дневная сонливость, он может внезапно заснуть в любом положении, а ночью спит неглубоко и тревожно. Самое поразительное проявление — катаплексия: от сильной эмоции, чаще всего смеха, у человека обвисают мышцы, он падает, оставаясь в сознании, не в силах пошевелиться.

Смех, вместо радости, становится угрозой. Известны случаи, когда один только остроумный комментарий в клинике вызывал массовое "падение" пациентов. В экспериментах показывали: во время смеха сначала вспыхивают эмоциональные центры мозга, затем активируется префронтальная кора, как будто стараясь подавить реакцию, а гипоталамус наоборот замирает — именно он управляет циклом сна и бодрствования.

Корень болезни — в нехватке гипокретина (орексина), вещества, вырабатываемого в гипоталамусе и отвечающего за поддержание бодрствования. Когда клетки, его производящие, погибают, мозг больше не удерживает чётких границ между сном и явью. У некоторых проблема не в отсутствии вещества, а в том, что рецепторы его не распознают. Как у известного пса-нарколептика: завидев еду, он радостно терял сознание, потом просыпался и спокойно продолжал есть — интеллект не страдал, только механизм пробуждения.

Нарколепсия включает и другие мучительные симптомы: сонный паралич, когда человек не может двигаться после пробуждения, и яркие галлюцинации на границе сна и бодрствования. Они могут быть пугающими и реалистичными до такой степени, что стирается ощущение реальности. Это состояния, в которых активируются те же области мозга, что и при недостатке кислорода или в момент сильнейшего стресса.

Бывают и более редкие формы — геластические припадки, когда человек внезапно начинает смеяться без всякой причины. Источник — гамартома в гипоталамусе, скопление клеток, застрявших в развитии. Она может вызывать эпилептические приступы, смену смеха и плача, судороги, агрессию, проблемы с памятью и поведением. В тяжёлых случаях её удаляют хирургически или облучают. Но иногда причиной подобного смеха становятся опухоли, склероз или врождённые нарушения.

Все эти состояния показывают, насколько глубоко связаны эмоции, движения, сон и память, и как важен гипоталамус — крошечный узел, задающий ритм всему внутреннему миру. Стоит ему сбиться, и привычные границы между сном и бодрствованием, радостью и страхом, реальностью и воображением начинают растворяться.

Нарколепсия — это нарушение, при котором человек теряет способность удерживать бодрствование: днём его одолевает сонливость, он засыпает внезапно и в любом месте, а ночью спит тревожно и неглубоко. Одно из самых парадоксальных проявлений — катаплексия, когда от сильной эмоции, чаще смеха, у человека обмякают мышцы. Он падает, оставаясь в сознании, но полностью обездвижен.

Смех в этом случае становится пусковым механизмом. В клинике, где изучали нарколепсию, появление одного остроумного аспиранта вызывало у пациентов хохот и немедленное падение. В опытах с томографом видно, как во время смеха сначала активируются эмоциональные зоны, затем — префронтальная кора, будто пытаясь сдержать реакцию, а гипоталамус, управляющий сном, наоборот, замирает.

Причина болезни — нехватка гипокретина (орексина), вещества, которое вырабатывается в гипоталамусе и отвечает за поддержание бодрствования. Когда нейроны, его производящие, погибают, мозг теряет чёткие границы между сном и явью. Иногда дело не в отсутствии вещества, а в том, что рецепторы к нему не работают. Так было у добермана из Стэнфорда, который засыпал от радости при виде еды, а через полминуты спокойно просыпался и ел. Мышление оставалось ясным — страдала лишь регуляция сна.

Нарколепсия нередко сопровождается сонным параличом и яркими, порой пугающими галлюцинациями на границе сна и бодрствования. Эти образы могут быть настолько реальны, что человек не отличает их от действительности. При этом в мозге активны те же зоны, что и при экстремальных состояниях, например при нехватке кислорода.

Есть и более редкие формы нарушений, например геластические припадки — неконтролируемый смех без чувства веселья. Часто их вызывает врождённая аномалия гипоталамуса — гамартома, скопление клеток, застрявших в развитии. Она может вызывать эпилептические приступы, чередование смеха и плача, судороги, поведенческие нарушения, ожирение и преждевременное половое развитие. В тяжёлых случаях её удаляют хирургически или облучают. Но беспричинный смех может быть вызван и другими причинами — опухолями, рассеянным склерозом, нарушениями формирования мозга.

Эти состояния показывают, насколько тесно связаны эмоции, движения, сон и память, и как многое зависит от гипоталамуса — крошечного центра, который управляет ритмами внутренней жизни. Когда его работа нарушается, стираются границы между сном и бодрствованием, реальностью и фантазией, радостью и страхом.

Вещества, вызывающие зависимость

Каннабис, долго считавшийся безобидным, оказался куда опаснее, чем думали в прошлом. Он воздействует на мозг, имитируя вещества, поддерживающие внутреннее равновесие, и связывается с рецепторами в зонах, отвечающих за удовольствие, координацию, память, речь и восприятие. Его влияние затрагивает не расслабление, а саму структуру сознания. Хотя передозировка не опасна для жизни, современный каннабис стал гораздо сильнее, а его эффект — непредсказуемее.

Долговременное употребление меняет мозг: уменьшаются гиппокамп, миндалевидное тело, гипоталамус, нарушаются связи между полушариями. Это ослабляет память, концентрацию, может вызывать депрессии и психозы. У некоторых молодых людей психоз развивался внезапно, после употребления марихуаны, и заканчивался тяжёлыми последствиями, вплоть до смерти. Особенно тревожна связь с шизофренией: у людей с предрасположенностью каннабис способен удвоить риск её развития. Даже после ремиссии возврат к веществу может спровоцировать рецидив.

Даже без хронического диагноза могут возникать острые расстройства — «плохие улёты», похожие на психоз. Галлюцинации, чувство отчуждения от собственного тела, искажённое восприятие могут не проходить неделями. Так, одна доза крепкого каннабиса у студента привела к длительным проблемам с вниманием и реальностью.

Экстази действует иначе, стимулируя серотонин, окситоцин и вазопрессин. Он вызывает краткую эйфорию, чувство любви ко всему живому — и одновременно повреждает клетки, ответственные за выработку серотонина. Это приводит к проблемам с памятью, тревожностью, депрессиями, иногда — к агрессии. На фоне жары или физической нагрузки приём экстази может вызвать перегрев и отказ органов. Обратная опасность — водное отравление при сочетании с избытком жидкости и повышенной выработкой вазопрессина. Один случай закончился отёком мозга, эпилепсией и тяжёлым поражением нервной системы.

Зависимость — это не только медицинская проблема, но и политический фактор. Лидеры стран страдали от различных форм зависимости: от алкоголя, снотворных, болеутоляющих. Упоминания об этом есть в биографиях Никсона, Буша, Ельцина, Кеннеди. Речь не о слухах — это люди, управлявшие ядерным оружием.

Общество привыкло связывать зависимость с маргиналами, но она не знает границ: студенты, спортсмены, врачи, президенты — все одинаково уязвимы. Механизмы привыкания и центры удовольствия в мозге устроены одинаково. И в этом свете становится очевиден давно назревший вопрос: если водителю требуется справка о здоровье, почему не проверяют психическое состояние тех, кто управляет странами?

Мозг и сознание

Сознание — не эфемерное свойство, а конкретный результат слаженной работы мозга, который можно проследить и — в случае его нарушений — точно зафиксировать. Одним из таких нарушений является неглект: после инсульта в правом полушарии человек перестаёт воспринимать левую сторону мира. Он игнорирует левую половину страницы, тела, пространства, может не замечать левую руку, а иногда принимает её за нечто чуждое — как женщина, уверенная, что рядом с ней лежит её сын, хотя это была её собственная парализованная рука.

Мозг не выносит пробелов: если не хватает данных, он заполняет их домыслами. Это касается не только неглекта — память, восприятие, убеждения часто складываются из фрагментов, которые мозг автоматически достраивает, создавая иллюзию целостности.

Более глубокие формы утраты сознания начинаются с комы — состояния полной невосприимчивости. Иногда из неё удаётся выйти без последствий, но чаще человек переходит в вегетативное состояние: глаза открываются, сердце бьётся, дыхание сохраняется, но при этом нет ни мышления, ни эмоций, ни самосознания. Кора мозга разрушена, и человек больше не ощущает себя живым существом.

Такое состояние — мучительное испытание для близких: тело живое, а сознания нет. Оно может казаться, что больной улыбается или плачет, но эти реакции — автоматические. Родные надеются, врачи говорят о необратимости. Споры об этом достигали международного масштаба, как в случаях Терри Шайво в США и Элуаны Энгларо в Италии. В ряде стран вегетативное состояние официально не считается жизнью в полном смысле, а его поддержание — медицински неоправданным.

На другом полюсе — синдром запертого сознания. Здесь кора сохранена, а повреждены структуры, управляющие движением. Человек понимает всё, но полностью парализован, говорить не может, остаются лишь движения глаз. Журналист Жан-Доминик Бобе, переживший это, написал книгу, мигая каждой буквой — живое доказательство того, что сознание может сохраняться даже в абсолютной физической изоляции.

Предел существования — смерть мозга. Сегодня, в эпоху пересадки органов, она определяется не остановкой сердца, а необратимым прекращением всей мозговой активности, включая ствол. Даже если тело дышит с помощью аппарата, сознания больше нет. Некоторые клетки продолжают работать, например, вырабатывается антидиуретический гормон, но ощущения, эмоции, боль — невозможны. И всё же хирурги испытывают психологическое напряжение при пересадке органов у таких пациентов, и в некоторых странах им вводят анестезию не для донора, а ради врачей.

Сознание может исчезать постепенно или мгновенно, быть частично стертым или полностью сохранённым в неподвижном теле. Именно его границы — где и как оно теряется — дают нам ключ к пониманию жизни.

Сознание — не абстрактная сущность, а результат работы конкретных участков мозга и связей между ними. Оно существует в двух измерениях: восприятие внешнего мира и самосознание. Первое — более простое, свойственное большинству живых существ. Второе — гораздо сложнее и встречается редко. Его можно распознать с помощью зеркального теста, который проходят лишь некоторые виды: приматы, дельфины, слоны, сороки. Это указывает на наличие внутренней модели себя — необходимой для сложного взаимодействия с другими.

Наличие сознания невозможно без активной работы коры больших полушарий и таламуса — центра, который пересылает сенсорные сигналы в кору. Но дело не только в этих структурах, а в их связности. Без неё мозг может реагировать на раздражители, но не осознавать их. Именно так действует наркоз: зрительная кора получает свет, но не передаёт сигнал дальше — к областям, отвечающим за осознание. То же самое происходит в вегетативной коме: отдельные зоны мозга активны, но между ними нет координации. А вот в состоянии минимального сознания такая связь частично сохраняется, и реакции на речь или звук становятся сложнее.

Иногда с помощью электростимуляции удаётся вернуть сознание. У мужчины, шесть лет находившегося почти в коме, после стимуляции таламуса появились речь, движения, внимание. Но вместе с этим вернулось и осознание своего тяжёлого состояния, поставив под вопрос: всегда ли возвращение сознания — благо?

Функциональная томография позволяет заглянуть внутрь, даже когда человек не подаёт признаков жизни. Женщина в вегетативном состоянии, услышав просьбу представить игру в теннис или прогулку по дому, активировала соответствующие зоны мозга — как здоровые испытуемые. Это означало, что она понимала речь и могла мысленно следовать инструкции. Подобные случаи показывают: даже при внешней тишине мозг может слышать, понимать и реагировать. Но остаётся вопрос: насколько полно человек при этом осознаёт себя?

Эпилептические припадки демонстрируют, как легко сознание может временно исчезать. При приступах "отсутствия" человек будто выключается: замирает, не отвечает, хотя мозг продолжает работать. В более тяжёлых случаях появляются автоматические движения, но без осознания происходящего. Если же поражение ограничено, а связи между зонами сохранены, сознание может сохраняться — хотя и с перебоями.

Сознание возникает не в одном участке мозга, а в сети, соединяющей разные области. Когда эта сеть рвётся — из-за травмы, инсульта, припадка — осознание исчезает. Но пока связь между частями мозга хоть частично сохраняется, сохраняется и возможность: человек ещё здесь, он может чувствовать, понимать, быть.

После инсульта или травмы мозга человек может утратить самосознание, не осознавая даже очевидных нарушений, таких как паралич. Это состояние называется анозогнозией и чаще всего возникает при поражении правого полушария. Больной может игнорировать левую половину тела и пространства, не замечая её, не ощущая и не признавая своей. При этом мышление в остальном может быть ясным. Иногда мозг, чтобы сохранить ощущение целостности, придумывает объяснения: «рука не двигается, потому что доктор не разрешил». Это не ложь, а бессознательная попытка восполнить пробел.

Ощущение себя и своего тела — результат слаженной работы моторной и премоторной коры, а также сенсорных, зрительных и вестибулярных систем. Эти зоны можно обмануть. В эксперименте с резиновой рукой, если одновременно поглаживать как её, так и настоящую, скрытую от глаз, человек начинает ощущать резиновую руку как свою. Если по ней ударить, он вздрагивает. Это иллюзия, но сопровождается активацией реальных мозговых зон, включая мозжечок.

Анозогнозия проявляется и при болезни Альцгеймера. У части пациентов уже на ранней стадии исчезает осознание собственных нарушений, а в поздней — почти у всех. Это связано с разрушением угловой извилины теменной доли, отвечающей за интеграцию сигналов от тела и среды. При её повреждении мозг теряет способность «видеть» себя со стороны.

Ощущение выхода из тела, часто описываемое в околосмертных переживаниях, тоже связано с этой зоной. При кислородной недостаточности угловая извилина перестаёт собирать сенсорные сигналы в единое «Я». В экспериментах с виртуальной реальностью иллюзию покидания тела можно вызвать искусственно: если человек видит себя со спины и чувствует прикосновения одновременно в реальности и на экране, мозг переносит ощущение присутствия в виртуальное тело. Реакция страха на угрозу этому телу показывает: мозг принимает его за своё.

Такие свойства сознания используют в терапии. При фантомных болях у ампутантов мозг продолжает посылать команды конечности, которой нет, и не получает ответа — это вызывает спазм и боль. Рамачандран предложил зеркало, отражающее здоровую руку так, чтобы пациент видел вместо фантома движущуюся конечность. Мозг успокаивается — боль исчезает, несмотря на знание, что это иллюзия.

Мозг склонен компенсировать утраты. У пациентов с рассечением мозолистого тела, когда полушария работают отдельно, левое — речевое — может не знать, что делает правое. Но оно придумывает логичное объяснение: «я пошёл за шоколадкой». Это не обман, а восстановление целостной картины из фрагментов.

То же происходит при сенсорных дефицитах: слуховые галлюцинации при глухоте, зрительные — при слепоте, ложные воспоминания при нарушениях памяти. Даже при слепозрении — повреждении зрительной коры — человек считает себя слепым, но угадывает положение объектов с высокой точностью. Информация идёт по обходным путям, не доходя до зоны осознания. Подобное наблюдается при неглекте: человек не осознаёт левую часть пространства, но может «угадывать» стимулы, которые вроде бы не замечает.

Самосознание — не монолит, а хрупкая конструкция, собранная из множества сигналов. Когда какая-то часть этой системы нарушается, мозг достраивает недостающее — верит, сочиняет, убеждает, лишь бы сохранить целостность мира и себя в нём.

Сознание часто представляли как внутренний экран или театр, где некий наблюдатель следит за происходящим. Но такой образ порождает логическую ловушку: если есть наблюдатель, кто наблюдает за ним? В действительности в голове нет никакого зрителя — есть только сеть нейронов, непрерывно обменивающихся сигналами.

Некогда нейрофизиолог Джон Экклз предположил, что сознание создаётся не просто нейронами, а некими нематериальными «психонами». Эта гипотеза не поддаётся проверке, и сегодня подобные идеи воспринимаются как философские архаизмы. Современные исследования показывают: сознание возникает не из-за таинственных сущностей, а благодаря взаимодействию миллиардов нейронов в разных зонах мозга.

Оно не сводится к отдельным функциям клеток, а является новым свойством системы — как вода, обладающая качествами, которых нет у водорода и кислорода по отдельности. Так и субъективное переживание — это не сумма нейронных импульсов, а результат их согласованной работы.

Согласно гипотезе Виктора Ламме, сознание появляется там, где возникает обратная связь: префронтальная и теменная кора не только получают информацию, но и возвращают её в другие участки мозга, включая таламус. Этот цикл рекуррентной обработки помогает отобрать значимое, и именно оно становится осознанным. Всё остальное остаётся за кадром — как фоновый шум.

Такая система работает и у животных, просто с разной степенью сложности. Дэниел Деннет считает, что язык радикально изменил структуру сознания у человека, сделав возможной сложную рефлексию. Но при этом базовое сознание — восприятие себя и мира — не исчезает, даже если речь недоступна. Люди после инсульта, утратившие возможность говорить, сохраняют способность принимать решения, выражать желания и осмысленно действовать.

Подлинная роль сознания раскрывается в социальном контексте. Мы постоянно наблюдаем за собой и за другими, учимся, корректируем поведение. Сознание — инструмент, позволяющий учитывать желания и реакции окружающих, и именно в этой функции оно стало важным эволюционным преимуществом. Как показали Дарвин и де Ваал, способность к пониманию других, к саморегуляции и кооперации была и остаётся ключом к выживанию.

Агрессия

Агрессия — не просто результат среды или воспитания, а врождённая черта, уходящая корнями в биологию и эволюцию. Человек, как и шимпанзе, генетически предрасположен к агрессии. Долгое время считалось, что её можно искоренить через правильное воспитание, и голоса, говорившие о биологических основах насилия, подвергались травле. Но с накоплением научных данных становится ясно: агрессивность закладывается ещё до рождения.

На поведение влияет уровень тестостерона у плода: у мальчиков он выше, и это делает их более склонными к агрессии. У девочек, испытывающих гормональные нарушения, наблюдаются те же поведенческие черты. Лекарства, принимаемые матерью, тоже влияют. Генетические особенности, в том числе связанные с обменом серотонина, повышают вероятность импульсивного, антисоциального поведения, а у некоторых народов — и склонность к насильственным преступлениям. Всё это говорит о важности биологических факторов наряду с социальными.

Условия внутриутробного развития оказываются не менее значимыми. Голод во время беременности увеличивает риск антисоциального расстройства личности, а курение матери в сочетании с определёнными генами резко повышает вероятность развития СДВГ и агрессии. Многие черты личности формируются до рождения, хотя общество долго игнорировало это знание.

Подростковый всплеск тестостерона усиливает уже заложенную агрессивность. Мужчины совершают больше убийств, чаще убивают незнакомцев, пик приходится на 20–24 года. Это не гормоны угасают с возрастом, а дозревает префронтальная кора мозга — центр самоконтроля. Развитие этой области завершается лишь к 25 годам, но законы не учитывают этих данных. Повреждения префронтальной коры — от алкоголя или травм — нарушают мораль и самоконтроль. Уровень тестостерона стабильно выше у насильственных преступников, спортсменов, солдат, особенно при применении анаболиков, усиливающих как силу, так и агрессию.

Агрессию подпитывает не только биология. Насилие в фильмах, играх, религиозных текстах с оправданием насилия влияет на поведение. Даже летняя жара и яркий свет усиливают раздражительность. Анализ тысячелетней истории войн показал: чаще всего они начинались летом, в зависимости от сезона и региона.

Бедность и образование важны, но сегодня им противоставляются биологические, психологические и физиологические факторы. Как сказал Ломброзо, отвечая на критику за игнорирование социальных причин: «Не вижу смысла в том, чтобы доказывать, что солнце светит».

Агрессия — это не просто результат воспитания или среды, а глубоко укоренённая биологическая черта, сформированная в процессе эволюции. Как и у шимпанзе, склонность к насилию заложена в человеке генетически и проявляется ещё до рождения. Долгое время общество верило, что правильное воспитание способно устранить преступность, иные взгляды отвергались. Однако с ростом научного понимания биологических основ агрессии стало возможно говорить о ней как о врождённой.

Ключевую роль играет уровень тестостерона, который плод начинает вырабатывать ещё в утробе. У мальчиков он выше, поэтому они с рождения более склонны к агрессии. У девочек с гормональными нарушениями наблюдается схожее поведение. Даже лекарства, принимаемые матерью, могут повлиять на будущую агрессивность ребёнка. Это не случайность, а результат биохимии.

Некоторые подростки с криминальным поведением страдают от врождённых психических нарушений, таких как психозы, СДВГ, зависимости. Генетические исследования показывают: небольшие изменения в ДНК, влияющие на обмен серотонина, могут вызывать импульсивность и агрессию. Отдельные генетические варианты связаны с насилием, зависимостями и пограничным расстройством личности. Биологическая предрасположенность может быть не менее значимой, чем среда.

На формирование поведения влияют и условия внутриутробного развития. Голод во время беременности, как показал пример «Голодной зимы» в Нидерландах, резко повышает риск антисоциального расстройства личности. Нарушения работы плаценты, курение в сочетании с определённой генетикой — всё это увеличивает риск развития СДВГ и агрессии. Личность во многом задаётся до рождения, хотя долгое время общество отвергало эту мысль.

Скачок тестостерона в подростковом возрасте усиливает врождённые склонности. Мужчины совершают в пять раз больше убийств, чаще убивают незнакомцев. Пик агрессии — 20–24 года, затем резкий спад. Это связано не с гормонами, а с дозреванием префронтальной коры мозга — центра самоконтроля и морали, который полностью формируется только к 25 годам. Однако законы по-прежнему игнорируют эти нейробиологические данные.

Префронтальная кора страдает от алкоголя, что объясняет всплески насилия после пьянства. Если она повреждена в детстве, это может нарушить мораль и контроль над импульсами. Высокий уровень тестостерона стабильно связан с агрессивностью у преступников, спортсменов, новобранцев. Анаболики, стимулирующие выработку гормона, одновременно усиливают и силу, и агрессию.

На поведение влияет и окружающая среда. Насилие в играх, кино или даже в религиозных текстах с оправданием жестокости повышает склонность к агрессии. Лето, жара, яркий свет — тоже провоцируют всплески насилия. Анализ военных конфликтов за последние тысячелетия выявил сезонную закономерность: войны чаще начинались летом, с учётом особенностей полушарий.

Конечно, бедность, образование и прочие социальные факторы важны. Но теперь внимание всё чаще обращается и на биологические, психологические, физиологические причины. Как сказал Ломброзо, реагируя на обвинения в пренебрежении социальной теорией: нет смысла доказывать, что солнце светит.

Сон со сновидениями — странная и тревожная зона человеческого опыта, где мозг работает почти как в бодрствовании, а тело остаётся обездвиженным. В фазе REM, когда появляются яркие, эмоционально насыщенные, порой агрессивные сны, человек переживает состояние, напоминающее психоз: активизируется миндалевидное тело, но отключается двигательный контроль. Это нужно, чтобы не воспроизводить сны в реальности.

Но у некоторых людей этот механизм даёт сбой: из-за нарушений в стволе мозга исчезает мышечный паралич, и человек начинает двигаться во сне. Французский нейрофизиолог Мишель Жуве показал это на животных: кошки охотились, крысы играли, белки выкапывали несуществующие орехи. То же наблюдается и у людей — и особенно пугает агрессия во сне. Известен случай, когда мужчина, вообразив во сне угрозу, начал душить жену. Проснувшись, он был в ужасе. Если бы он убил её — кого следовало бы судить?

Иногда такие действия признаются непреднамеренными. Во сне человек может вести машину, ходить по магазинам, совершать насилие и даже убийство. И совершают это не психически больные, а чаще — здоровые мужчины, находящиеся на грани смены фаз сна. Причиной могут стать усталость, стресс, алкоголь, лекарства или болезнь.

Один из самых известных случаев — Кеннет Паркс, который проехал 23 километра, убил тёщу, попытался убить тестя, а затем сдался полиции. Его оправдали. Юлиус Лёве убил отца, Батлер — жену, и если первого оправдали, то второго признали виновным. Брайен Томас, страдавший нарушениями сна, задушил жену во сне во время отпуска, когда прекратил приём лекарств. Его признали невиновным. Но доказать, что убийство совершено во сне, почти невозможно — объективных подтверждений нет, и судья должен поверить на слово.

Сновидения открывают глубинные слои сознания, и когда ослабевают биологические барьеры, эти слои прорываются наружу. Граница между реальностью и сном оказывается хрупкой. Закон теряет ориентиры, ведь как судить того, кто не осознавал своих действий? Там, где человек становится жертвой собственного мозга, невозможно чётко провести грань между преступлением и болезнью. Поэтому правосудие сталкивается с этической дилеммой, в которой не существует однозначного ответа.

Аутизм

История Дэниела Тэммета — редкий случай, когда аутизм стал не препятствием, а источником сил. При синдроме Аспергера и феноменальных способностях саванта он не просто воспроизводил наизусть 22 514 знаков числа π, а видел числа как цветные формы и текстуры — результат синестезии, благодаря которой вычисления становились для него визуальным искусством.

Тэммет уникален ещё и тем, что способен к глубокому самовыражению. В книге «Рождённый в голубой день» он честно рассказывает о страхах, одиночестве, ритуалах и стремлении к дружбе, которую в детстве замещали числа. Став взрослым, он научился адаптироваться, работать, строить отношения. Интернет стал для него идеальной средой — структурированной и предсказуемой. Встреча с Кимом Пиком, прототипом героя фильма Rainman, стала символической. В документальном эксперименте Тэммет пытался, как герой фильма, выиграть в казино — и добился успеха, когда начал полагаться не на счёт, а на интуицию. Но важнее не это, а его способность преодолевать ограничения и жить собственной жизнью.

Его судьба ставит вопрос: где проходит граница между гениальностью и расстройством? История Тэммета, как и примеры Эйнштейна или Пикассо, показывает, насколько условна эта грань и как многое зависит от восприятия. Эйнштейн, не говоривший до четырёх лет и мысленно оперировавший образами, сегодня мог бы попасть в зону аутистического спектра. Но кто решает, что считать отклонением, а что — даром?

Современная наука рассматривает аутизм как врождённое нарушение развития мозга. Первые признаки — слабое взаимодействие, ограниченные интересы, неуклюжесть — проявляются к трём годам. Основной фактор — генетика. У Тэммета синдром Аспергера у брата, у отца — психиатрические заболевания, у деда — тяжёлая эпилепсия. Чем старше отец, тем выше риск аутизма у ребёнка. Роль играют и инфекции, гипоксия, нарушения обмена в утробе.

Мозг аутиста развивается иначе: на раннем этапе — резкий рост, затем — остановка отдельных зон. Страдают мозжечок и «социальный мозг» — области, отвечающие за понимание эмоций, распознавание лиц, эмпатию. Нарушен баланс окситоцина и вазопрессина — нейромедиаторов привязанности. Отсюда — избегание прикосновений и одновременно потребность в них.

Темпл Грэндин, как и Тэммет, в детстве выдумывала друзей, не выносила громких звуков и сконструировала себе «обнимающую машину» — способ ощущать давление без неожиданности контакта. Обоим окружающий мир казался хаосом, но этот же мир они научились воспринимать через детали, доведённые до абсолютной концентрации. Тэммет мог не услышать, как его вызывают за наградой, потому что считал звенья цепи. Эта крайняя фокусировка становится талантом.

И всё же долгое время аутизм трактовали ложно. Лео Каннер, один из первых описавших расстройство, настаивал на вине «холодных матерей», якобы неспособных к любви. Эта теория, давно отвергнутая, оставила за собой след в виде вины и одиночества. Сегодня ясно: аутизм — это не результат воспитания, а биологическая особенность, с которой человек рождается. И от того, как общество её примет, зависит, останется ли такой человек один, или сможет раскрыть себя и найти своё место, как это сделал Дэниел Тэммет.

Синдром саванта — редкое состояние, при котором гениальные способности сосуществуют с тяжёлыми нарушениями развития. У одного из десяти детей с чертами аутизма проявляется «островок гениальности»: выдающаяся память, музыкальный слух, математические или календарные расчёты. Но почти всегда это остаётся изолированным талантом, не перерастающим в зрелое творчество. У большинства савантов способности не находят применения в реальной жизни. Лишь единицы, как Дэниел Тэммет, достигают самореализации.

У половины савантов диагностирован аутизм, у остальных — повреждения мозга. Братья Финны определяли дни недели мгновенно, не считая. Лесли Лемке, слепой и умственно отсталый, воспроизвёл концерт Чайковского после одного прослушивания. При IQ 58 он играет на шести инструментах и импровизирует в любом стиле. Савантов часто сравнивают с принтерами: они запоминают внешние детали с поразительной точностью. Стивен Уилтшир, с вербальным IQ 52, в десять лет создал London Alphabet, а позже нарисовал панораму Рима по памяти после короткого полёта. Его искусство не просто машинальная фиксация — это зрительная поэзия. Почти все саванты избегают изображения людей — социальный мир для них остаётся недоступным.

Савантские способности часто связаны с повреждениями левого полушария мозга. При этом активизируются зрительные зоны, что делает формы и звуки центральными смыслами. Ким Пик, прототип героя фильма Человек дождя, не имел мозолистого тела, читал двумя глазами по странице и запоминал всё, но не мог ухаживать за собой. У Тэммета в четыре года произошёл тяжёлый эпилептический приступ, но его мозг, по всей видимости, развился иначе, без явных повреждений. Его способности к языкам и счёту уникальны, и он — редкий пример саванта, сохранившего доступ к саморефлексии и общению.

Есть гипотеза, что в каждом человеке дремлет «внутренний савант», но его подавляют высшие когнитивные функции. В некоторых случаях, например при лобной деменции, внезапно просыпаются художественные способности. Эксперименты показывают, что временное подавление левой лобно-височной зоны может на короткое время усилить творческие или аналитические способности. Но такие эффекты кратковременны, а сама гипотеза не учитывает индивидуальные различия и генетику.

Повреждение мозга в возрасте до пяти лет особенно способствует формированию уникальных способностей — в этот период мозг ещё пластичен. Один из примеров — японский мальчик, перенёсший корь и коклюш, который к одиннадцати годам стал виртуозным художником. Тренировка важна, но без врождённого дара мало что возможо. Саванты, как и Моцарт, демонстрируют способности, которые невозможно объяснить только практикой: он записал сложнейшее произведение по памяти, услышав его один раз.

Иногда эти таланты исчезают. Надя, девочка-аутистка, в раннем возрасте рисовала с поразительной силой, но после семи лет её дар угас — возможно, из-за активизации левого полушария, связанного с речью. Это подтверждает, что развитие высших функций может подавлять уникальные способности. Тэммет — исключение: по мере того как росли его социальные навыки, его гениальность не исчезла, а наоборот, усилилась. Его мозг — редкий пример внутреннего равновесия между интуицией, образностью и логикой.

Шизофрения и другие причины галлюцинаций

Шизофрения — одно из самых древних и универсальных психических расстройств, известное во всех культурах и эпохах. В прошлом её объясняли как вселение злых духов. В Китае 4000 лет назад просверливали отверстия в черепе, чтобы дать духам выход. В Новом Завете изгнание демонов, вызывающих буйство и галлюцинации, описано как дело божественного вмешательства. Эта идея проникла в религиозную практику: до 1970-х годов католическая церковь официально обучала экзорцистов, а в протестантских и исламских традициях практики изгнания духов до сих пор сохраняются. Вместо медицинского лечения — изоляция, побои, психическое насилие.

До середины XX века и в Европе шизофрению лечили методами, которые сегодня кажутся варварскими. В средние века таких больных выставляли на обозрение, как в клетке зоопарка. Позднее их оборачивали в мокрые простыни и поливали попеременно горячей и холодной водой, не давая двигаться. В 1950-е годы проводили лоботомии — хирургическое разрушение связей лобных долей с остальным мозгом, превращающее пациентов в безразличных, апатичных людей. Эти операции делались ради удобства ухода, а не ради излечения.

Даже в XXI веке отношение к шизофреникам в разных странах остаётся контрастным. В Китае, где в обычных больницах родственники сопровождают больных, психиатрические клиники полны одиночества. Люди там живут в полной социальной изоляции, семьи от них отказываются, пациентов никто не навещает. Один бывший моряк, свободно говоривший по-английски, стал проводником в этот мир брошенных, рассказывая их истории. В Бангладеш больных до сих пор приковывают к полу деревянными колодками. Там считается, что за более чем век работы клиники тысячи «вылечились» таким способом.

Но даже в странах с развитой медициной нельзя считать ситуацию идеальной. В Нидерландах, например, больных всё чаще изолируют ради экономии, несмотря на то, что такая практика может только усугубить симптомы. При этом шизофрения — не редкость: ею страдает около 1% населения, но из-за хронического характера она занимает почти половину коек в психиатрических учреждениях. Это заболевание приводит к глубокому страданию и часто к самоубийствам. Примерно 10% шизофреников совершают попытки свести счёты с жизнью.

Симптомы шизофрении делятся на два типа: позитивные и негативные. Позитивные — это то, чего в норме не бывает: бред, галлюцинации, мания преследования. Пациенты могут слышать голоса, чувствовать, что ими управляют, что их мысли читаются или транслируются другим. Эти ощущения реальны для самого человека, потому что при галлюцинациях активируются те же участки мозга, которые работают при обычном восприятии речи или образов. Иногда такие голоса приказывают совершить насилие, что и приводит к трагедиям, как в случае убийства шведского министра Анны Линд. Её убийца, молодой человек с шизофренией, заявил, что действовал по приказу Иисуса. В некоторых странах таких людей судят и приговаривают к смерти.

Негативные симптомы выражаются в исчезновении обычных способностей: теряется инициативность, эмоциональность, способность к самоорганизации. Человек перестаёт ухаживать за собой, не может поддерживать порядок, часто оказывается на улице. Он замыкается в себе, отдаляется от мира. На ранней стадии многие начинают употреблять наркотики или алкоголь — как форму самолечения, которая впоследствии лишь усугубляет состояние. Эти изменения связаны со сниженной активностью префронтальной коры мозга. Сегодня в борьбе с этим применяют транскраниальную магнитную стимуляцию: она может ослабить галлюцинации и активизировать утраченные функции.

У мужчин шизофрения встречается чаще, у женщин — протекает мягче. Начинается болезнь, как правило, в юности, и часто её предвестники проявляются ещё за пару лет до первого психоза: подозрительность, замкнутость, проблемы с учёбой, склонность к уединению. Болезнь имеет выраженную наследственную природу, но запускается гормональными изменениями — например, в период полового созревания или менопаузы. Заместительная гормональная терапия у женщин может снижать выраженность негативных симптомов. Всё это свидетельствует о тесной связи между шизофренией и биохимией мозга.

На поздних стадиях болезни мозг действительно изменяется: уменьшается объём, увеличиваются желудочки, исчезают извилины — картина, напоминающая старческую деменцию. Эти изменения были зафиксированы ещё в 1920 году, задолго до появления медикаментов, и не являются их следствием. Однако при шизофрении нет специфического повреждения, по которому можно поставить диагноз. Поэтому диагностика основывается на психиатрическом обследовании и исключении других заболеваний мозга, которые могут имитировать её проявления.

Ранняя диагностика и лечение — ключ к предотвращению деградации. Каждый приступ психоза оставляет след в мозге. Как предсказал ещё Фрейд, будущее лечения психозов связано с биохимией. И хотя «это будущее ещё далеко», понимание химической природы болезни открывает путь к новой терапии.

Шизофрения — это не внезапно возникающее безумие, а сложное, многослойное и глубоко биологическое нарушение развития мозга. Оно начинает формироваться задолго до появления первых симптомов — ещё в утробе. Генетика играет здесь ведущую роль: наследственные факторы, хотя и разнообразны, в совокупности объясняют до 80% риска. Речь идёт не о каких-то грубых мутациях, а об очень тонких изменениях в генах, которые регулируют развитие мозга и обмен нейромедиаторов — химических посредников между нервными клетками.

Но одной лишь наследственности недостаточно. Существенное влияние оказывают и факторы среды. Например, недоедание беременной женщины в первые три месяца беременности существенно увеличивает риск шизофрении у ребёнка. Это было впервые зафиксировано после Голодной зимы 1944–1945 годов в Нидерландах, а позже подтверждено в Китае во время катастрофического голода 1959–1961 годов. Даже при нормальном питании, если плацента плохо работает и плод не получает необходимых веществ, риск возрастает. Вредные вещества вроде свинца, а также перенесённые матерью во время беременности инфекции — от гриппа до вируса Борна — способны повлиять на мозг плода. Даже сезон рождения может быть фактором: дети, зачатые в зимние месяцы, чаще подвергаются вирусным рискам, приходящимся на критический период внутриутробного развития.

Тяжёлые роды — недоношенность, асфиксия, использование щипцов — могут не столько быть причиной шизофрении, сколько первым признаком уже нарушенного развития мозга. В этом смысле роды становятся своего рода тестом на функциональное состояние нервной системы младенца. После рождения к рискам добавляется среда: дети мигрантов, живущие в стрессовых, перегруженных информацией и социальными нагрузками городах, подвержены большему риску. Курение гашиша в подростковом возрасте, особенно у уже предрасположенных, также может стать спусковым крючком. Пока остаётся вопросом, вызывает ли каннабис саму болезнь или лишь ускоряет её манифестацию.

Структура мозга при шизофрении указывает на её раннее происхождение. В гиппокампе — ключевом центре памяти — клетки нередко расположены хаотично, что может быть результатом сбоя на раннем этапе беременности. Нарушено и формирование коры больших полушарий: некоторые нейронные группы оказываются «не на своём месте». Эти сбои происходят в первом триместре, за десятилетия до первого психоза.

И всё же ещё в 1970-х годах психотерапевты обвиняли матерей: холод, двойные послания, неискренность — якобы всё это доводит детей до безумия. Эта теория не только ошибочна, но и жестока. Она ломала жизни — как матерей, так и врачей. Психиатр Карла Рюс отказалась от специализации, не выдержав обвинительной идеологии. В противовес ей звучит ироничная фраза, выгравированная на значке матери автора: «Сумасшествие передаётся по наследству — мы получаем его от детей».

Наряду с наследственностью и токсическими воздействиями на ранних стадиях, есть и более универсальный механизм возникновения галлюцинаций — дефицит сенсорных сигналов. Когда мозг лишён обычной информации, он начинает генерировать собственные образы и звуки, принимая их за внешнюю реальность. Так появляется музыкальный тиннитус — мозговое эхо, которое у глухнущего человека превращается в рождественские песенки, псалмы и детские мелодии. Это — не психоз, а реакция слуховой коры на пустоту: она начинает работать активнее и создавать музыку, которую раньше обрабатывала. Электромагнитная стимуляция может временно облегчить состояние, как и современные слуховые устройства, возвращающие потоки реальных звуков.

То же самое происходит со зрением. У пожилых людей с катарактой или глаукомой может возникнуть синдром Шарля Бонне: они видят яркие галлюцинации, часто узнаваемые, хоть и нереальные. Это иллюстрация того же самого механизма — когда визуальная кора мозга, лишённая стимулов, начинает производить образы из собственной памяти. В похожем ключе возникают конфабуляции у больных с синдромом Корсакова — мнимые воспоминания, возникающие на месте провалов в памяти.

Фантомные боли у ампутантов — тоже результат дефицита входящих сигналов: мозг продолжает воспринимать отсутствующую конечность, потому что от неё ничего не поступает. Аналогично, при болезни Паркинсона, деменции с тельцами Леви и болезни Альцгеймера также часто встречаются галлюцинации, что связывается с поражением сенсорных и ассоциативных областей мозга.

Шизофрения в этом отношении не исключение. Галлюцинации у шизофреников тоже могут быть следствием нехватки сенсорной и когнитивной информации. Сканирования мозга показывают, что слуховая или зрительная кора в момент галлюцинаций становится гиперактивной. Электромагнитная стимуляция этих зон, как показали исследования профессора Рене Кана, может уменьшить частоту галлюцинаций.

В полной изоляции, как при помещении пациента в одиночную палату, ситуация только усугубляется. Парадокс в том, что мы пытаемся успокоить больного, лишая его стимула, тогда как именно отсутствие входящей информации может быть источником его манифестаций.

Иногда такие галлюцинации переживают и психически здоровые люди. Альпинисты, оказавшиеся в одиночестве на высоте, описывают ощущения присутствия рядом других людей, голосов или даже видения собственного тела — симптомы, напоминающие околосмертные переживания. Это явления, вызванные сенсорной депривацией, физическим истощением и изоляцией. Показательно, что три основные мировые религии возникли именно в горах, в уединении. Моисей, Иисус и Мухаммед переживали откровения на вершинах, после долгих периодов одиночества и поста. Их видения сопровождались светом, голосами, страхом — полным набором типичных галлюцинаций. Возможно, в такие моменты мозг, лишённый обычной сенсорной информации, обостряет доступ к памяти и воображению — и на этом фоне рождаются откровения, а иногда — целые религиозные эпохи.

Шизофрения — это не внезапно возникающее безумие, а сложное, многослойное и глубоко биологическое нарушение развития мозга. Оно начинает формироваться задолго до появления первых симптомов — ещё в утробе. Генетика играет здесь ведущую роль: наследственные факторы, хотя и разнообразны, в совокупности объясняют до 80% риска. Речь идёт не о каких-то грубых мутациях, а об очень тонких изменениях в генах, которые регулируют развитие мозга и обмен нейромедиаторов — химических посредников между нервными клетками.

Но одной лишь наследственности недостаточно. Существенное влияние оказывают и факторы среды. Например, недоедание беременной женщины в первые три месяца беременности существенно увеличивает риск шизофрении у ребёнка. Это было впервые зафиксировано после Голодной зимы 1944–1945 годов в Нидерландах, а позже подтверждено в Китае во время катастрофического голода 1959–1961 годов. Даже при нормальном питании, если плацента плохо работает и плод не получает необходимых веществ, риск возрастает. Вредные вещества вроде свинца, а также перенесённые матерью во время беременности инфекции — от гриппа до вируса Борна — способны повлиять на мозг плода. Даже сезон рождения может быть фактором: дети, зачатые в зимние месяцы, чаще подвергаются вирусным рискам, приходящимся на критический период внутриутробного развития.

Тяжёлые роды — недоношенность, асфиксия, использование щипцов — могут не столько быть причиной шизофрении, сколько первым признаком уже нарушенного развития мозга. В этом смысле роды становятся своего рода тестом на функциональное состояние нервной системы младенца. После рождения к рискам добавляется среда: дети мигрантов, живущие в стрессовых, перегруженных информацией и социальными нагрузками городах, подвержены большему риску. Курение гашиша в подростковом возрасте, особенно у уже предрасположенных, также может стать спусковым крючком. Пока остаётся вопросом, вызывает ли каннабис саму болезнь или лишь ускоряет её манифестацию.

Структура мозга при шизофрении указывает на её раннее происхождение. В гиппокампе — ключевом центре памяти — клетки нередко расположены хаотично, что может быть результатом сбоя на раннем этапе беременности. Нарушено и формирование коры больших полушарий: некоторые нейронные группы оказываются «не на своём месте». Эти сбои происходят в первом триместре, за десятилетия до первого психоза.

И всё же ещё в 1970-х годах психотерапевты обвиняли матерей: холод, двойные послания, неискренность — якобы всё это доводит детей до безумия. Эта теория не только ошибочна, но и жестока. Она ломала жизни — как матерей, так и врачей. Психиатр Карла Рюс отказалась от специализации, не выдержав обвинительной идеологии. В противовес ей звучит ироничная фраза, выгравированная на значке матери автора: «Сумасшествие передаётся по наследству — мы получаем его от детей».

Наряду с наследственностью и токсическими воздействиями на ранних стадиях, есть и более универсальный механизм возникновения галлюцинаций — дефицит сенсорных сигналов. Когда мозг лишён обычной информации, он начинает генерировать собственные образы и звуки, принимая их за внешнюю реальность. Так появляется музыкальный тиннитус — мозговое эхо, которое у глухнущего человека превращается в рождественские песенки, псалмы и детские мелодии. Это — не психоз, а реакция слуховой коры на пустоту: она начинает работать активнее и создавать музыку, которую раньше обрабатывала. Электромагнитная стимуляция может временно облегчить состояние, как и современные слуховые устройства, возвращающие потоки реальных звуков.

То же самое происходит со зрением. У пожилых людей с катарактой или глаукомой может возникнуть синдром Шарля Бонне: они видят яркие галлюцинации, часто узнаваемые, хоть и нереальные. Это иллюстрация того же самого механизма — когда визуальная кора мозга, лишённая стимулов, начинает производить образы из собственной памяти. В похожем ключе возникают конфабуляции у больных с синдромом Корсакова — мнимые воспоминания, возникающие на месте провалов в памяти.

Фантомные боли у ампутантов — тоже результат дефицита входящих сигналов: мозг продолжает воспринимать отсутствующую конечность, потому что от неё ничего не поступает. Аналогично, при болезни Паркинсона, деменции с тельцами Леви и болезни Альцгеймера также часто встречаются галлюцинации, что связывается с поражением сенсорных и ассоциативных областей мозга.

Шизофрения в этом отношении не исключение. Галлюцинации у шизофреников тоже могут быть следствием нехватки сенсорной и когнитивной информации. Сканирования мозга показывают, что слуховая или зрительная кора в момент галлюцинаций становится гиперактивной. Электромагнитная стимуляция этих зон, как показали исследования профессора Рене Кана, может уменьшить частоту галлюцинаций.

В полной изоляции, как при помещении пациента в одиночную палату, ситуация только усугубляется. Парадокс в том, что мы пытаемся успокоить больного, лишая его стимула, тогда как именно отсутствие входящей информации может быть источником его манифестаций.

Иногда такие галлюцинации переживают и психически здоровые люди. Альпинисты, оказавшиеся в одиночестве на высоте, описывают ощущения присутствия рядом других людей, голосов или даже видения собственного тела — симптомы, напоминающие околосмертные переживания. Это явления, вызванные сенсорной депривацией, физическим истощением и изоляцией. Показательно, что три основные мировые религии возникли именно в горах, в уединении. Моисей, Иисус и Мухаммед переживали откровения на вершинах, после долгих периодов одиночества и поста. Их видения сопровождались светом, голосами, страхом — полным набором типичных галлюцинаций. Возможно, в такие моменты мозг, лишённый обычной сенсорной информации, обостряет доступ к памяти и воображению — и на этом фоне рождаются откровения, а иногда — целые религиозные эпохи.

Репарация и электрическая стимуляция

Старческая слепота у отца началась с макулярной дегенерации сетчатки — самой распространённой формы возрастного нарушения зрения. Под желтым пятном вырастают новые сосуды, разрушающие сетчатку, сначала искажая изображение, а затем вызывая слепоту. Лазерное лечение не помогло. Позже появились препараты, подавляющие VEGF — фактор роста сосудов. Авастин, изначально средство от рака, оказался эффективным и дешевле луцентиса, хотя последний якобы имел меньше побочных эффектов. Возник спор о выборе между ними, но крупное исследование показало: разницы в действии нет. Макулярная дегенерация из фатального диагноза превратилась в лечимое заболевание — заслуга и медицины, и случайных открытий.

Такой случай — и история глубинной электростимуляции мозга. В 1952 году хирург по ошибке вызвал кровотечение у пациента с болезнью Паркинсона, после чего исчезли тремор и скованность. Это привело к разработке метода целенаправленного выключения небольших участков мозга, особенно субталамического ядра. Сейчас пациент может сам включать и выключать стимуляцию. Это даёт возможность управлять симптомами — дрожанием, скованностью, вялостью. Хотя сама болезнь не излечивается, качество жизни значительно улучшается. Метод применяется уже у десятков тысяч пациентов, но возможны побочные эффекты — от эмоциональной нестабильности до импульсивного поведения и даже попыток самоубийства. Некоторые осложнения связаны с дофаминовой системой и проявляются также при медикаментозной терапии.

Иногда электрод, установленные точно, вызывает неожиданные эффекты, как у пациента, вновь начавшего говорить спустя шесть лет в состоянии минимального сознания. Или у страдающих ОКР, которые при стимуляции определённых участков мозга перестают часами мыть руки или вырывать волосы. Объяснение — в выделении дофамина в зонах мозга, отвечающих за чувство удовлетворения.

Электростимуляция может вызывать и странные побочные явления: чувство выхода из тела при стимуляции височной доли или всплывающие яркие воспоминания при стимуляции гипоталамуса. Эти наблюдения важны не только для терапии, но и для понимания работы мозга: как возникают зависимости, как устроена память, что происходит при околосмертных переживаниях. Глубинная стимуляция открывает не только новые методы лечения, но и двери в исследование самой сути сознания.

Где, как и почему мы испытываем счастье — вопрос, интересующий не только философов, но и нейробиологов. Счастье не зависит от цели жизни, оно полезно для выживания, так как связано с пищей, размножением, любовью и социальными контактами. Оно распространяется — счастливые люди делают счастливыми своих близких. Его отсутствие, ангедония, — симптом депрессии и других психических расстройств. Ключевую роль играет система вознаграждения мозга, особенно прилежащее ядро и вентральный бледный шар. При депрессии кортизол блокирует выделение дофамина в этих зонах, угнетая чувство радости.

Позитивные ощущения связаны с активностью множества участков мозга, но ни один не является единственным центром удовольствия. Префронтальная кора регулирует искушения, но не генерирует счастье. Наркотики лишь используют уже существующие механизмы вознаграждения. Опиоиды, дофамин, окситоцин, вазопрессин — все участвуют в ощущениях любви, радости и удовольствия. При аутизме, например, недостает окситоцина и вазопрессина.

Люди способны вызывать у себя экстатические чувства — как монахини, вызывающие в сканере любовь к Богу, или пациенты с опухолью височной доли, переживающие мистический опыт. Стимуляция мозга может вызывать подъем, возбуждение, желание, но не настоящее счастье. Люди с электродами в nucleus accumbens или перегородке начинали навязчивую самостимуляцию, но достигали лишь возбуждения, не удовольствия.

Разработка мозговых протезов открывает перспективы: слух можно вернуть с помощью кохлеарных имплантатов, зрение — через стимуляцию сетчатки или зрительной коры. Парализованные пациенты уже могут двигать курсором, играть в игры и даже управлять протезом, просто думая об этом, как это сделал Мэтью Нейгл. Но пока система громоздка, сигнал нестабилен, и поддержка ассистента необходима.

Еще один подход — трансплантация эмбриональной мозговой ткани. При болезни Паркинсона, где умирают дофаминовые клетки в черной субстанции, пробовали сначала пересаживать ткань надпочечников, но она не приживалась. Позже начали использовать эмбриональные дофаминовые нейроны, и в некоторых случаях трансплантаты успешно встраивались в мозг. Но у части пациентов болезнь переходила и на новые клетки, эффект был непостоянным, иногда даже вредным. Материал требуется от нескольких эмбрионов, и его сложно получить. Поэтому внимание сместилось к стволовым клеткам, но они пока слишком непредсказуемы — возможно, образование опухолей.

Аналогичные попытки проводятся и при болезни Хантингтона. Есть первые обнадеживающие данные, но иногда трансплантаты разрастаются чрезмерно, вызывая новые проблемы. При глазных заболеваниях пробуют пересаживать зародышевую сетчатку — тоже с надеждой, но без окончательных результатов.

Если в будущем удастся эффективно восстанавливать мозг с помощью трансплантатов, встанет принципиальный вопрос: что будет передаваться вместе с тканью? Ведь многие черты личности формируются в мозге еще до рождения. Зависит от того, какая именно область пересаживается и куда. Может ли это изменить личность? Может ли трансплантат от другого вида привнести новые свойства? Пока попытки пересадки ткани свиней не увенчались успехом, но если когда-нибудь удастся, возникнет вопрос не только биологический, но и философский.

Генная терапия — это способ лечения, при котором в клетки вводятся фрагменты ДНК, кодирующие нужный белок. Идея в том, чтобы клетка начинала производить этот белок как лекарство. Ранее этот метод считался далёким от применения в неврологии, но уже ведутся клинические испытания при болезни Альцгеймера и офтальмологических заболеваниях.

Группа Тушинского впервые провела генную терапию при болезни Альцгеймера: клетки кожи пациента модифицировали, внедрив в них ген фактора роста нервов (NGF), и трансплантировали их в мозг — рядом с базальным ядром Мейнерта, важным для памяти. Этот метод сначала успешно опробовали на макаках, а потом и на восьми пациентах на ранней стадии болезни. Операция у первых двух прошла неудачно: из-за отсутствия наркоза один из них получил кровоизлияние и паралич, а второй умер от несвязанных с терапией осложнений. Позднее операции стали делать под наркозом, и возникла надежда: активность в коре мозга возрастала, а прогрессирование болезни замедлялось. Однако пока данные ограничены и не подтверждены контролируемыми исследованиями. Ранее попытки вводить NGF в желудочки мозга завершились неудачей из-за побочных эффектов.

В 2009 году генную терапию впервые применили успешно при тяжёлой наследственной болезни мозга — адренолейкодистрофии. Из костного мозга мальчиков брали стволовые клетки, в которые внедряли исправленный ген. После пересадки клетки устраняли мозговой дефект, механизм чего пока остаётся неясным. Дети выздоровели.

Похожие исследования ведутся и в лечении травм спинного мозга. Клетки снабжаются генами факторов роста и вводятся в зону повреждения. Параллельно пытаются блокировать белки, мешающие росту нервов. В Цюрихе начаты клинические испытания. На животных получены обнадёживающие результаты.

Наибольшие успехи достигнуты в офтальмологии. При болезни Лебера, врождённой форме слепоты, генная терапия на собаках показала эффективность. Затем её применили у трёх молодых людей, и у одного зрение заметно улучшилось — он смог видеть при слабом освещении. Сейчас лечат детей, пока сетчатка ещё не разрушена. Собаки с дальтонизмом после генной терапии начали различать цвета — результат сохранялся более года.

Несмотря на трагедии в прошлом, когда генная терапия вызывала смерть или рак у детей, теперь она вступила в новую фазу. Метод остаётся экспериментальным, но уже демонстрирует реальный потенциал.

Порой мозг способен восстанавливаться сам. Хотя ранее считалось, что утраченные функции безвозвратны, известны случаи спонтанного восстановления. Самый поразительный — Терри Уоллис, который пришёл в сознание спустя 19 лет после аварии. Он постепенно начал говорить, двигаться, считать, хотя остался инвалидом. Его мозг образовал новые нервные связи, что подтвердили томографические исследования: наблюдалось увеличение активности в участках, отвечающих за самосознание и координацию. Почему у одних это возможно, а у других — нет, до сих пор неизвестно.

Другой случай, ставший известным благодаря книге, — история Джил Боулт Тейлор, нейробиолога, перенёсшей инсульт. Она потеряла речь, память, возможность читать и писать, но полностью восстановилась за восемь лет. Её идея, будто она осознанно активировала поражённые зоны мозга, научно не подтверждена, хотя и звучит вдохновляюще. Опасность таких утверждений в том, что пациенты могут обвинять себя в недостаточном стремлении к выздоровлению, если улучшений не происходит.

Как однажды сказал отец автора: болезни либо проходят сами, либо не лечатся вовсе.

Мозг и спорт

Бокс — легализованное причинение неврологических повреждений. На экране с восторгом транслируются сцены, где один человек разрушает мозг другому. Нокаут сопровождается потерей сознания, судорогами, комой, иногда смертью. Постепенное разрушение мозга из-за многократных ударов в голову приводит к деменции, болезни Паркинсона, снижению интеллекта. У профессиональных боксеров от 40 до 80 % фиксируются хронические травмы мозга, у 17 % — паркинсонизм. Мохаммед Али стал живым символом этой трагедии. В мозге боксёров фиксируются дегенеративные изменения, характерные для старческого слабоумия, нарушается гормональный фон, страдают органы чувств. Даже защитные шлемы не спасают — каждый восьмой любитель получает сотрясение мозга. Медики призывают к запрету бокса, как это уже произошло в некоторых странах, но аргумент о «добровольности» продолжает оправдывать этот варварский ритуал. Между тем дуэли по согласию давно запрещены. Решение стать боксёром само по себе может быть признаком утраты рассудка.

Проблема пола в спорте ещё один пример того, как стремление к честному соревнованию порождает абсурд и страдания. Олимпийские комитеты, опасаясь несправедливости из-за гормональных различий, особенно уровня тестостерона, начали проводить тесты на определение пола. Женщин заставляли раздеваться перед врачами, потом брали анализы на хромосомы, затем — на гены. Все эти методы давали спорные и разрушительные результаты. Женщины, не подозревавшие о генетических отклонениях, теряли медали, страдали от депрессий. Те, у кого был синдром андрогенной нечувствительности — генетически XY, но полностью женские по телу и ориентации — дисквалифицировались без оснований. В то же время спортсменки с высоким уровнем тестостерона по медицинским причинам допускались к соревнованиям.

Транссексуалы тоже оказались в центре споров. Страх, будто мужчины будут менять пол ради медалей, был абсурден. С 2004 года было решено, что трансгендерные женщины могут участвовать, если спустя два года после перехода их гормональный фон соответствует женскому.

В 1999 году отменили массовые тесты на определение пола, а в 2011 году Международная легкоатлетическая ассоциация предложила логичный критерий: участие зависит только от уровня тестостерона. Это признание того, что именно тестостерон влияет на силу и выносливость, а не хромосомы или анатомия. Правило допускает исключения, например, при синдроме андрогенной нечувствительности. Всё ещё остаётся вопрос — где устанавливать границу нормы.

Несмотря на то что за последнее столетие продолжительность жизни выросла почти вдвое, физические нагрузки при этом заметно снизились. Однако во всём мире укоренилось представление, будто здоровье возможно только через спорт. Это привело к массовому увлечению бегом, фитнесом, марафонами и показными акциями, где участие в спорте подаётся как добродетель. Между тем врачи знают: спорт связан с травмами, болезнями и даже смертью. Мороз в начале 2009 года вызвал настоящий коллапс скорой помощи — тысячи пациентов с переломами и переохлаждением. Спорт ежегодно даёт Нидерландам полтора миллиона травм, половина из которых требует врачебного вмешательства. Если бы спорт запретили, очереди к врачам резко сократились бы.

Серьёзные травмы мозга фиксируются не только у боксёров и кикбоксёров, но и у футболистов, лыжников, конников. Марафоны могут заканчиваться летальным исходом. Около 15 % всех случаев поперечного паралича связаны со спортом. Пример Кристофера Рива, который после падения с лошади навсегда остался парализованным, стал символом этой опасности. А склонность к бесконечному движению — не всегда норма: при анорексии это симптом, при болезни Пика — результат повреждения префронтальной коры. Некоторые джоггеры, возможно, бегут не от старости, а от деменции.

Никто не говорит об опасности амиотрофического латерального склероза, хотя спорт может её спровоцировать. Не забывают и про анаболики, гормоны роста, которые раньше даже заражали болезнью Кройтцфельдта-Якоба. Кажется, одна половина страны бегает, вторая её лечит. При этом представление о том, что спорт увеличивает продолжительность жизни, основано на исследованиях с методологическими ошибками. Люди, занимающиеся спортом, сами выбрали этот путь, и невозможно сравнивать их напрямую с теми, кто не занимается. Уже в 1924 году Рэймонд Перл утверждал: тяжёлые физические нагрузки укорачивают жизнь — как у людей, так и у животных. Исследования подтверждают: чем выше обмен веществ, тем короче жизнь. У мух, которым мешали двигаться, жизнь увеличивалась втрое. У спортсменов Гарварда — укорачивалась.

Иначе обстоит дело с мозгом. Чем он больше и активнее, тем дольше живёт человек. Стимуляция мозга тормозит развитие деменции, а при уже наступившей болезни — смягчает симптомы. При болезнях с уменьшенным мозгом, таких как синдром Дауна, продолжительность жизни также ниже. У великих учёных мозг больше — и живут они дольше. Мозг можно тренировать, постоянно подавая ему новую информацию, и это действительно укрепляет здоровье. Поэтому, если и заниматься спортом, то шахматами. А если хочется пользы от спорта — лучше смотреть, чем участвовать.

Моральное поведение

Префронтальная кора — участок мозга, от которого зависят инициатива, речь, планирование, личность и моральное поведение. Её значение впервые стало ясно после трагических случаев и медицинских вмешательств. В 1848 году у Финееса Гейджа металлический штырь пробил череп, повредив лобные доли. Он выжил, но изменился до неузнаваемости: стал агрессивным, безответственным, лишённым самоконтроля. Это показало, насколько префронтальная кора важна для социального поведения.

Вскоре был обнаружен центр речи — зона Брока, повреждение которой лишает человека способности грамотно говорить. Позже, в эпоху психохирургии, начали применять лоботомию: хирургическое разрушение лобных долей для подавления агрессии и «лечения» шизофрении. Пациенты превращались в безвольных, апатичных существ. Это было удобно для персонала, но разрушало личность. Методы были грубыми, последствия — необратимыми. Только с появлением психофармакологии лоботомия ушла в прошлое.

Значение префронтальной коры подтверждают и случаи заболеваний. Болезнь Пика вызывает атрофию лобных долей, ведёт к потере чувства такта, инициативы, иногда — к сексуальным и агрессивным нарушениям. При этом память остаётся сохранной на ранних стадиях. Изменения поведения — первые симптомы, за которыми уже через годы следует деменция.

Так же, как эти функции повреждаются, можно понять, как они формируются. Префронтальная кора обеспечивает способность планировать, принимать решения, вести себя адекватно. Примером служит история сестры нейрохирурга Пенфилда, которая потеряла способность организовывать сложные ужины. Врачи нашли опухоль в лобной доле. После операции болезнь была остановлена, но проблемы с планированием остались: префронтальная кора отвечает не просто за память, а за организацию жизни.

Эта область мозга также связана с моральным поведением. Противники эволюционного объяснения морали утверждают, что она дана Богом. Однако Дарвин и многие современные исследователи — например, Франс де Ваал — показали: мораль возникла из социального инстинкта. У животных, живущих в группах, есть эмпатия, забота, помощь, альтруизм. Собака может сочувствовать другой собаке после операции. Слоны поддерживают и опекают раненых, иногда даже чужих. Грачи утешают партнёров. Обезьяны помогают старым и больным членам группы. Горилла спасает упавшего ребёнка, дельфины вытаскивают людей из воды.

Эти примеры демонстрируют: сочувствие и помощь другим не уникальны для человека. Моральное поведение — результат эволюции, а не религиозного вдохновения. Религии лишь систематизировали то, что давно существовало у общественных животных. Эмпатия, лежащая в основе морали, не требует откровения — она просто часть природы.

Мораль — это не изобретение религии, а биологически укоренившийся механизм, способствующий выживанию и взаимодействию внутри социальной группы. Её основа — инстинктивное стремление к помощи и кооперации, возникшее ещё в поведении животных-родителей по отношению к потомству. Сначала мораль распространялась на ближайшее окружение — семью, род, племя, — и только в условиях достатка стала охватывать более широкие круги: общество, человечество, даже врагов. Это не продукт веры, а результат миллионов лет эволюции.

Несмотря на заявления сторонников Intelligent Design, будто мораль дана человеку свыше, исследования показывают: существенных различий в моральных решениях между верующими и атеистами нет. Более того, моральное поведение чаще всего совершается бессознательно. Мы инстинктивно поступаем «правильно», а объяснение подбираем постфактум. Даже младенцы, не умея говорить, проявляют сочувствие, как и шимпанзе, которые без всякой выгоды помогают сородичам или людям. Эти поступки не требуют воспитания или обучения — они встроены в наше поведение с раннего детства и находят прямые параллели в мире животных.

Франс де Ваал и другие исследователи показывают: эмпатия, альтруизм, взаимопомощь — глубоко биологичны. Домашние животные, дети, приматы — все демонстрируют моральные реакции, не задумываясь о добре и зле. Вопреки утверждениям сторонников ID, что добро нужно «усваивать», а природа аморальна, факты говорят обратное. Природа — не только конкуренция, но и кооперация, и именно из последней выросло то, что мы называем моралью. Религия не породила мораль, а лишь оформила её — уже задолго существующую — в систему правил.

Моральное поведение человека основано на нейронных сетях, сложившихся в ходе эволюции. Главную роль в этих сетях играет префронтальная кора: она соединяет воспринятые эмоции с моральными суждениями, тормозит импульсивность, обеспечивает ощущение честности и адекватность реакций. Повреждение этой области приводит к антисоциальному, психопатическому поведению. У людей с травмами PFC притупляется сочувствие, они хладнокровно принимают решения в моральных дилеммах, не испытывая внутреннего конфликта.

Кроме PFC, важны и другие области мозга — миндалевидное тело, височные доли, гипоталамус, перегородка, система вознаграждения. Они формируют эмоциональную окраску поступков и участвуют в оценке чужих намерений. Например, у психопатов выявлены нарушения в миндалевидном теле, из-за чего они не реагируют на страх или страдание других. Если временно выключить ключевую зону моральной сети, человек перестаёт различать намерения и оценивает действия без учёта мотивов. Эмпатия и сочувствие — не просто эмоции, а продукт взаимодействия множества эволюционно разных мозговых структур.

Эмпатия — одна из основ морали — уходит корнями в заботу матери о детёныше. Она автоматична, встроена в мозг большинства млекопитающих. Франс де Ваал показывает, что люди — не единственные существа, способные к сочувствию. Бонобо, слоны, дельфины, шимпанзе — все они проявляют моральные реакции, участвуют, заботятся, отказываются от несправедливого вознаграждения. Де Ваал убеждён: человечеству пора вернуться к эмпатии как главной социальной силе. Экономическая модель, построенная на жадности, привела к катастрофе. Теперь необходим другой вектор — понимание, справедливость, равновесие между личным и общественным.

Он не идеализирует эмпатию: она двойственна. Она может вести к жестокости, когда используется, чтобы точнее причинить боль. Она может быть избирательной — направленной только на свою группу, и выключенной по отношению к другим. Люди, идущие за харизматическими лидерами, тоже способны к сочувствию, но только к «своим». Мы умеем чувствовать чужую боль, но и умеем использовать это знание во зло.

И всё же, как считает де Ваал, понимание себя как части природы, осознание общих корней морали, может помочь нам строить более сбалансированное и человечное общество. Не за счёт революций или внешнего принуждения, а через развитие врождённых способностей — к эмпатии, сотрудничеству и уважению.

Память

Нейротеология — область, изучающая, как мозг переживает религиозный опыт. Она не пытается доказать или опровергнуть существование Бога, а исследует, какие участки мозга активируются во время молитвы, медитации или мистических состояний. Выясняется, что религиозные переживания могут быть связаны с активностью в теменной и лобной долях, а также с работой лимбической системы — зон, отвечающих за внимание, эмоции и чувство «Я».

Исследования показывают: у монахов, медитирующих буддистов и верующих в момент глубокой молитвы снижается активность участков мозга, связанных с ощущением границ тела и внешнего мира. Это может объяснять чувство единения с чем-то большим. В то же время усиливается работа зон, отвечающих за концентрацию и контроль. Таким образом, религиозный опыт оказывается не иррациональной фантазией, а особым состоянием сознания, имеющим биологические основы.

Нейротеология не умаляет значения веры, но предлагает взглянуть на неё как на внутреннюю работу мозга. Понимание этих процессов может не только объяснить религиозные феномены, но и помочь в лечении психических расстройств, снятии стресса и поиске смысла жизни.

Информация, прежде чем попасть в долговременную память, проходит сложный путь: начинается всё в энторинальной области, затем сигналы идут в гиппокамп, где временно сохраняются, после чего либо возвращаются в височную кору, либо следуют длинной дорогой через ряд структур мозга, включая сосцевидные тела и таламус, до коры больших полушарий, где и становятся частью осознанного прошлого. Этот процесс уязвим: любое повреждение может нарушить перенос памяти, как разрушенный мост нарушает переправу.

Ударные виды спорта, такие как бокс или американский футбол, наносят вред этим зонам, приводя к деменции, нарушению координации и изменениям личности. Аналогичные повреждения наблюдаются при инсультах и алкогольной энцефалопатии — например, при синдроме Корсакова, когда из-за дефицита витамина B1 человек теряет память, а мозг заполняет пробелы вымышленными событиями. Даже случайная травма, вроде удара в область носа, может вызвать серьёзные нарушения.

Память — не склад, а живая структура. Каждая деталь события обрабатывается в своей зоне мозга и при воспоминании воссоздаётся как мозаика. Из-за этого мозг часто «дорисовывает» пропущенное, и память оказывается неточной. Иногда повреждения приводят к избирательным расстройствам: при лице́вой слепоте человек не узнаёт лица, хотя видит предметы, при синдроме Капгра — наоборот, узнаёт, но не ощущает, что знает этого человека. Подобные феномены связаны с тем, что восприятие лица и его эмоциональная оценка проходят разными путями в мозге.

Обработка информации распределена по областям: цвет, движение, форма, свет — всё в отдельных центрах. Повреждение одного — и восприятие теряет конкретную грань. Память на музыку и язык хранится в устойчивых участках, поэтому при тяжёлой деменции человек может забыть слова, но продолжать играть и даже учиться новым мелодиям. Это подтверждает существование отдельных подсистем памяти: речевой, визуальной, музыкальной.

Кроме сознательной памяти существует процедурная — система автоматических движений, основанная в мозжечке. Благодаря ей мы можем водить машину, играть на инструментах, кататься на велосипеде, не задумываясь. Даже человек без долговременной памяти может развивать навыки, требующие моторики. Мозжечок не только отвечает за движения, но и подавляет предсказуемые ощущения от них, поэтому невозможно пощекотать себя. Если эта система нарушена, как при поражении мозжечка, теряется координация, походка становится неустойчивой — как у пьяного. Это бывает при инсультах, отравлениях, длительной неподвижности, а также при аутизме, дислексии, СДВГ — всё это отражается в моторных затруднениях, трудностях с ритмом, обучением.

Мозжечок включается и в моменты кульминации удовольствия: на МРТ он активно работает во время оргазма. Это подчёркивает его роль не только в движениях, но и в базовых аспектах человеческого поведения. Если бы оргазм требовал столько же тренировок, как игра на фортепиано, у человечества, возможно, не было бы проблем с перенаселением.

Нейротеология: мозг и религия

Почему так много людей остаются религиозными? Не потому, что одна из религий действительно верна, а потому что религия — продукт эволюции, сформированный миллионами лет социальной жизни Homo sapiens. Почти две трети человечества — католики, протестанты, мусульмане или индуисты. Даже в странах с атеистической историей, как Китай, вера возвращается — вопреки усилиям властей. В США уровень религиозности стабильно высок: большинство молится, верит в Бога и чудеса, но в ад — верит лишь половина, что подчёркивает непоследовательность веры. В Европе картина иная — в секуляризированных Нидерландах атеисты составляют около 14 %, но куда больше тех, кто верит «во что-то», не определяя это точно.

Религиозность — не столько результат свободного выбора, сколько следствие среды, биологии и раннего обучения. Исследования указывают на генетическую предрасположенность к спиритуальности: около половины вариативности определяется наследственностью. Один из известных генов, влияющих на это — VMAT2, обеспечивающий упаковку химических передатчиков мозга. Однако речь не о «гене Бога», а о целой сети факторов. Уровень серотонина и активность зеркальных нейронов тоже играют роль: они помогают нам подражать — и это делает детей особенно восприимчивыми к религиозному программированию. Так же, как мы впитываем язык, мы впитываем и веру родителей.

Ричард Докинз подчёркивал: дети не рождаются «христианами» или «мусульманами», они просто воспитываются в определённых традициях. Эту легковерность, необходимую для выживания (например, чтобы слушать родителей и избегать опасности), религия использует для вживления догматов. Религиозные идеи распространяются в обществе по тем же механизмам, что и язык или привычки — через социализацию и имитацию. Они укореняются потому, что дают определённые эволюционные преимущества.

Первое из них — объединение группы. Религия помогает различать «своих» и «чужих», сплачивает сообщество, поддерживает коллективную идентичность. Служат этому запреты на брак с иноверцами, специальные формы одежды, ритуалы, телесные знаки вроде обрезания. Эти внешние маркеры делают принадлежность к группе зримой, укрепляя «мы-чувство». Поддерживают это и святыни, и реликвии, даже если их происхождение сомнительно. Кусочки креста, крайняя плоть Христа, многочисленные прахи Будды — всё это действует не как исторические доказательства, а как социальный клей.

Во-вторых, религия организует поведение. Она управляет половым и репродуктивным поведением, запрещает контрацепцию, поощряет размножение. Это способствует передаче веры следующим поколениям. Религиозные группы растут за счёт потомства, а не прозелитизма.

В-третьих, она регулирует социальные контакты и повседневную жизнь: от диеты до норм поведения. Исследования связывают религиозность с большей удовлетворённостью жизнью, хотя эти данные противоречивы. У мужчин, например, религиозность может быть связана с повышенным риском депрессии. У пожилых людей религиозный образ жизни может даже удваивать риск деменции. Склонность к молитве, вопреки ожиданиям, иногда коррелирует с психическими проблемами.

Четвёртое — утешение. Вера предлагает смысл страданиям, обещает загробное воздаяние, снижает тревогу перед смертью. Она приписывает страдания замыслу: как испытанию, наказанию или проявлению божественного промысла. Это облегчает существование, в особенности в тяжёлые периоды. Но не всегда вера избавляет от страха смерти. Умеренно религиозные люди боятся её сильнее, чем атеисты или убеждённые верующие — вероятно, потому что страх остаётся, а уверенности в посмертии нет.

Пятое — религия отвечает на вопросы, которые пока остаются без ответа. Это «затычка для неизвестного», позволяющая психике чувствовать себя более устойчиво. Особенно в тяжёлых жизненных обстоятельствах вера даёт психологическую опору.

Шестое и, возможно, наиболее тревожное преимущество — легитимизация насилия. На протяжении истории от имени Бога убивали, оправдывая это высшей истиной. Агрессия, направленная против «чужих», вкупе с религиозной идентичностью, имела эволюционный смысл: в условиях ограниченных ресурсов конкуренция между группами велась за выживание. Этот древний инстинкт остаётся жив: почти половина современных гражданских войн имеет религиозный характер. Войны, идущие под лозунгом «Божьей воли», до сих пор вспыхивают по всей планете.

Религия, следовательно, парадоксальна: она объединяет, защищает и утешает, но при этом разделяет, запугивает и провоцирует насилие. Она предлагает смысл, но навязывает его. Она обещает бессмертие, но требует покорности и веры в абсурд. Эволюционно она была мощным инструментом — но в мире глобальных технологий и открытых границ её прежние функции постепенно теряют актуальность.

По мере того как человечество преодолевает страх, ограниченность и нужду, преимущества религиозной организации уступают место универсальным гуманистическим ценностям. Идея Бога перестаёт быть универсальной необходимостью. Но укоренившиеся шаблоны мышления не исчезают за одно поколение. Освобождение от догм требует не только знания, но и мужества — и оно всё ещё продолжается.

Религия живёт не только в текстах, традициях или ритуалах — она укоренена в нейрофизиологии. Функциональная томография мозга показала, что духовные и мистические переживания сопровождаются изменениями активности в ряде конкретных зон. Это вовсе не означает, что религия — иллюзия, как не означает и обратного. Просто каждый опыт, в том числе религиозный, реализуется через нейронные процессы.

Медитативные практики японских монахов активировали префронтальную и теменную кору, а у католических монахинь-кармелиток при воспоминании мистических переживаний наблюдалась сложная и согласованная картина активации: височная доля (чувство единения), хвостатое ядро (эмоции и любовь), островковая кора и ствол мозга (автономные реакции), латеральная теменная кора (ощущение выхода из тела). Все эти зоны вместе создают то, что субъективно воспринимается как связь с божественным. Активация системы вознаграждения, включая дофаминергические пути, играет ключевую роль — отсюда чувство эйфории, радости, глубокой уверенности. Не случайно схожие ощущения вызывают наркотики, стимулирующие те же самые механизмы.

Некоторые формы гиперрелигиозности возникают при неврологических заболеваниях — височной эпилепсии, мании, шизофрении. При фронтовисочной деменции люди могут неожиданно обратиться к религии. А с прогрессированием болезни Альцгеймера, наоборот, религиозность угасает. Граница между глубоким мистическим переживанием и психотическим эпизодом оказывается не всегда ясной. Культурный контекст решает многое: в одной культуре галлюцинации трактуются как проявление божественного, в другой — как симптом болезни. Радиожурналист Паул Ферспеек встал перед парадоксом: если бы на приём к психиатру пришёл истинный Иисус, кто бы его признал?

Массовый интерес к медитации, наркотикам и мистике в 1960-е годы сопровождался всплеском психических расстройств. Многие не сумели интегрировать интенсивный духовный опыт в повседневную жизнь. В то же время в других культурах состояния транса и дереализации считаются частью нормы. Поэтому психиатрическая оценка религиозных переживаний должна учитывать культурный фон. Галлюцинации и убеждения, которые в одном контексте — безумие, в другом — акт веры.

Но если религиозные переживания коренятся в физиологии, можно ли представить мир без религии — и был бы он лучше? История показывает: вера не гарантирует гуманизма. Христианство, как и другие религии, не раз становилось орудием преследований и насилия. Тексты Ветхого Завета переполнены жестокостью. Чтение библейских отрывков, где Бог одобряет убийство, повышает агрессивность у верующих. Даже Новый Завет, с его призывами к любви, содержит опасные формулы — например, фраза «кровь Его на нас и на детях наших» веками питала христианский антисемитизм.

Римская церковь извинилась за некоторые исторические преступления, но это произошло поздно и не всегда с должной искренностью. Молчание Папы Пия XII о холокосте, запрет контрацепции, приведший к росту нищеты и СПИДа, сексуальные злоупотребления священников, покрываемые и замалчиваемые, — всё это наносит непоправимый урон самой идее нравственного авторитета. Католическая церковь, запрещая презервативы, пошла против научных данных и здравого смысла. Папа Бенедикт XVI даже утверждал, будто презервативы увеличивают распространение СПИДа.

Насилие, фанатизм и фундаментализм встречаются в любой религии. Христианские террористы, мусульманские смертники, иудейские экстремисты — их методы различны, но их логика одинакова. Вера становится инструментом разделения, а не объединения. Оправдание насилия именем Бога проходит сквозь всю историю: от толтекских жертвоприношений до отказа от вакцинации по религиозным мотивам, от запрета на переливание крови у свидетелей Иеговы до публичных казней в исламских странах. Вера, оторванная от критического мышления, превращается в оружие против собственного народа.

Не менее опасен религиозный контроль над телом — особенно женским. Обрезание женщин, практикуемое в исламских странах, калечит миллионы, вызывая тяжелейшие последствия для физического и психического здоровья. Это не повеление Корана, но именно религиозная традиция придаёт ему сакральную оболочку. Обоснования бывают абсурдны: дескать, женщины «слишком возбуждены», и обрезание решает «проблему морали». Но реальные последствия — страдания, инфекции, смерть младенцев при родах.

Религиозные предписания не всегда иррациональны. Запрет на свинину, возможно, имел санитарный смысл. Запрет на мидий — тоже: в них может накапливаться домоевая кислота, вызывающая разрушение гиппокампа и серьёзные нарушения памяти. Но с равной лёгкостью можно найти примеры абсурда. Запрет менструирующим женщинам готовить еду якобы связан с гигиеной, но сопровождается иррациональными страхами и суевериями. В некоторых культурах менструальная кровь считалась порчей, способной останавливать рост растений или сводить с ума собак. Эти убеждения живы до сих пор — и передаются из поколения в поколение.

Таким образом, религия — это не только институт, но и мощный психосоциальный механизм. Она действует на уровне нейронов, формирует идентичность, регулирует поведение, даёт поддержку, но также — ограничивает, разделяет, может навязывать страдания. Если духовность — это внутреннее переживание смысла, красоты и сопричастности, то религия — культурная оболочка, часто загрубевшая, догматическая и жестокая. Дети рождаются с потенциалом к духовности, но именно религия превращает этот потенциал в набор убеждений и табу. Возможно, в будущем духовность найдёт выражение в искусстве, науке и заботе о других — без угроз, без насилия, без мракобесия.

Религия живёт не только в текстах, традициях или ритуалах — она укоренена в нейрофизиологии. Функциональная томография мозга показала, что духовные и мистические переживания сопровождаются изменениями активности в ряде конкретных зон. Это вовсе не означает, что религия — иллюзия, как не означает и обратного. Просто каждый опыт, в том числе религиозный, реализуется через нейронные процессы.

Медитативные практики японских монахов активировали префронтальную и теменную кору, а у католических монахинь-кармелиток при воспоминании мистических переживаний наблюдалась сложная и согласованная картина активации: височная доля (чувство единения), хвостатое ядро (эмоции и любовь), островковая кора и ствол мозга (автономные реакции), латеральная теменная кора (ощущение выхода из тела). Все эти зоны вместе создают то, что субъективно воспринимается как связь с божественным. Активация системы вознаграждения, включая дофаминергические пути, играет ключевую роль — отсюда чувство эйфории, радости, глубокой уверенности. Не случайно схожие ощущения вызывают наркотики, стимулирующие те же самые механизмы.

Некоторые формы гиперрелигиозности возникают при неврологических заболеваниях — височной эпилепсии, мании, шизофрении. При фронтовисочной деменции люди могут неожиданно обратиться к религии. А с прогрессированием болезни Альцгеймера, наоборот, религиозность угасает. Граница между глубоким мистическим переживанием и психотическим эпизодом оказывается не всегда ясной. Культурный контекст решает многое: в одной культуре галлюцинации трактуются как проявление божественного, в другой — как симптом болезни. Радиожурналист Паул Ферспеек встал перед парадоксом: если бы на приём к психиатру пришёл истинный Иисус, кто бы его признал?

Массовый интерес к медитации, наркотикам и мистике в 1960-е годы сопровождался всплеском психических расстройств. Многие не сумели интегрировать интенсивный духовный опыт в повседневную жизнь. В то же время в других культурах состояния транса и дереализации считаются частью нормы. Поэтому психиатрическая оценка религиозных переживаний должна учитывать культурный фон. Галлюцинации и убеждения, которые в одном контексте — безумие, в другом — акт веры.

Но если религиозные переживания коренятся в физиологии, можно ли представить мир без религии — и был бы он лучше? История показывает: вера не гарантирует гуманизма. Христианство, как и другие религии, не раз становилось орудием преследований и насилия. Тексты Ветхого Завета переполнены жестокостью. Чтение библейских отрывков, где Бог одобряет убийство, повышает агрессивность у верующих. Даже Новый Завет, с его призывами к любви, содержит опасные формулы — например, фраза «кровь Его на нас и на детях наших» веками питала христианский антисемитизм.

Римская церковь извинилась за некоторые исторические преступления, но это произошло поздно и не всегда с должной искренностью. Молчание Папы Пия XII о холокосте, запрет контрацепции, приведший к росту нищеты и СПИДа, сексуальные злоупотребления священников, покрываемые и замалчиваемые, — всё это наносит непоправимый урон самой идее нравственного авторитета. Католическая церковь, запрещая презервативы, пошла против научных данных и здравого смысла. Папа Бенедикт XVI даже утверждал, будто презервативы увеличивают распространение СПИДа.

Насилие, фанатизм и фундаментализм встречаются в любой религии. Христианские террористы, мусульманские смертники, иудейские экстремисты — их методы различны, но их логика одинакова. Вера становится инструментом разделения, а не объединения. Оправдание насилия именем Бога проходит сквозь всю историю: от толтекских жертвоприношений до отказа от вакцинации по религиозным мотивам, от запрета на переливание крови у свидетелей Иеговы до публичных казней в исламских странах. Вера, оторванная от критического мышления, превращается в оружие против собственного народа.

Не менее опасен религиозный контроль над телом — особенно женским. Обрезание женщин, практикуемое в исламских странах, калечит миллионы, вызывая тяжелейшие последствия для физического и психического здоровья. Это не повеление Корана, но именно религиозная традиция придаёт ему сакральную оболочку. Обоснования бывают абсурдны: дескать, женщины «слишком возбуждены», и обрезание решает «проблему морали». Но реальные последствия — страдания, инфекции, смерть младенцев при родах.

Религиозные предписания не всегда иррациональны. Запрет на свинину, возможно, имел санитарный смысл. Запрет на мидий — тоже: в них может накапливаться домоевая кислота, вызывающая разрушение гиппокампа и серьёзные нарушения памяти. Но с равной лёгкостью можно найти примеры абсурда. Запрет менструирующим женщинам готовить еду якобы связан с гигиеной, но сопровождается иррациональными страхами и суевериями. В некоторых культурах менструальная кровь считалась порчей, способной останавливать рост растений или сводить с ума собак. Эти убеждения живы до сих пор — и передаются из поколения в поколение.

Таким образом, религия — это не только институт, но и мощный психосоциальный механизм. Она действует на уровне нейронов, формирует идентичность, регулирует поведение, даёт поддержку, но также — ограничивает, разделяет, может навязывать страдания. Если духовность — это внутреннее переживание смысла, красоты и сопричастности, то религия — культурная оболочка, часто загрубевшая, догматическая и жестокая. Дети рождаются с потенциалом к духовности, но именно религия превращает этот потенциал в набор убеждений и табу. Возможно, в будущем духовность найдёт выражение в искусстве, науке и заботе о других — без угроз, без насилия, без мракобесия.

Молитва, несмотря на тысячелетнюю традицию, не обладает доказанной способностью влиять на здоровье других. Сэр Френсис Галтон ещё в XIX веке подошёл к этому вопросу научно: многолетние молитвы о здоровье британской короны не обеспечивали монархам большей продолжительности жизни. Современные исследования также не находят подтверждения: молитвы не улучшают исходы при лейкемии, почечной недостаточности или сердечных операциях. Даже прослушивание молитв в бессознательном состоянии не оказывает эффекта. В нескольких исследованиях зафиксированы методологические погрешности — например, отсутствие слепого распределения пациентов по группам. А в хорошо спланированном исследовании выяснилось даже парадоксальное: у пациентов, знавших, что за них молятся, было больше осложнений, возможно из-за повышенной тревожности — они думали, что их состояние слишком серьёзно.

Тем не менее 82 % американцев уверены, что молитва может исцелять, и многие хотят, чтобы врачи молились вместе с ними. Это связано не с объективной эффективностью, а с субъективным эффектом. Молитва снижает уровень стресса, уменьшает тревожность, понижает концентрацию кортизола — стрессового гормона. В этом смысле молитва — плацебо, но не обман: она действительно влияет на самого молящегося, даже если не влияет на другого. Подобного эффекта можно достичь через медитацию, йогу или музыку. Спиноза, не веривший в личного Бога, считал молитву формой сосредоточенного размышления. Религиозная практика — это способ справиться с тревогой, а не канал связи с небесной канцелярией.

Попытки научно исследовать эффективность молитвы сталкиваются с фундаментальными трудностями. Как исключить спонтанную молитву членов семьи? Как «идентифицировать» объект молитвы по имени? Как определить, слышит ли Бог мольбы каждого? И наконец — этично ли вообще экспериментировать с «путями Господними»?

Религиозные представления могут принимать патологические формы, особенно если были глубоко укоренены в детстве. Психозы, особенно после эпилептических приступов, часто окрашены религиозно: больные слышат приказы «от Бога», чувствуют себя избранными, переживают экстатические состояния. Религиозные бредовые идеи возникают также при маниях, шизофрении, депрессии, фронтотемпоральной деменции. Так, убийство Анны Линд было совершено шизофреником, утверждавшим, что получил приказ от Иисуса. Джон Нэш, получивший Нобелевскую премию, в молодости считал себя мессианской фигурой. Религиозные видения сопровождают и околосмертные состояния — люди «встречаются» с Богом, слышат приказы «вернуться» и исполнить миссию.

Гер Клейн, государственный деятель, публично описал свой психоз, возникший после политического кризиса. Он был убеждён, что ему сделали операцию на мозге, что он — Бог Богов, и начал произносить спасительные проповеди в супермаркетах. Свою манию он сменил тяжёлой депрессией. Этот случай иллюстрирует, как религиозный опыт может быть искажён болезнью и потерей критического контроля. В случае Клейна религиозный контекст оказался всего лишь формой, в которую вылилась психическая энергия мании.

Религиозный бред, как и любая форма психоза, требует сопереживания, но и критического взгляда. Понимание того, что духовный опыт и психиатрическая симптоматика могут переплетаться, позволяет избежать поспешных суждений. В одном случае религиозный экстаз — источник вдохновения, в другом — симптом болезни. Различить это можно лишь в контексте: личном, культурном, медицинском.

Припадки височной эпилепсии могут порождать поразительно яркие и запоминающиеся экстатические переживания. Люди, страдающие этим заболеванием, нередко чувствуют присутствие высшего существа, видят божественный свет или слышат голос, повелевающий и направляющий. Эти состояния кратковременны — от нескольких секунд до пары минут, — но способны оказать глубокое влияние на личность, привести к повышенной религиозности и изменить мировоззрение. Часто между приступами развивается так называемый синдром Гешвинда: больные становятся склонны к морализаторству, демонстрируют гиперграфию, теряют интерес к сексу и проявляют чрезмерную серьёзность. У некоторых людей, впоследствии вошедших в историю, вполне возможно, наблюдались именно такие состояния.

Апостол Павел, по собственному описанию, пережил яркое видение Иисуса на пути в Дамаск, сопровождавшееся ослепляющим светом и падением. Это событие имело черты типичного эпилептического приступа с временной кортикальной слепотой. Анализ библейского текста позволяет заподозрить у Павла височную эпилепсию, что в определённой степени объясняет трансформирующее откровение.

Аналогичные черты можно найти в жизни пророка Мухаммеда. С детства он страдал от состояний, напоминающих припадки. Первые откровения пришли к нему во время уединения в пещере: голос повелел ему читать, что, несмотря на его неграмотность, стало началом регулярных «передач» суры Корана. Это сопровождалось мощными аффективными и телесными ощущениями — типично для эпилептических приступов.

Жанна д’Арк начала слышать голос с небес в 13 лет. Видения сопровождались световыми эффектами и появлением святых. Во время приступов, часто вызванных звоном колоколов, она испытывала глубокую эйфорию, а потом — рыдания. Хроники инквизиции подробно зафиксировали симптомы, включая обострённую моральную чувствительность, нетерпимость и суицидальные мысли — всё это укладывается в синдром Гешвинда.

Винсент ван Гог, помимо эпилепсии, страдал от психозов. Его состояния были насыщены религиозными видениями, он одержимо читал Библию, писал письма и картины, стремился стать проповедником. В последние годы он начал называть себя Святым Духом. Между припадками у него также проявлялись черты гиперграфии, морального ригоризма и резких эмоциональных колебаний.

Фёдор Достоевский был одним из тех, кто сам описывал свои припадки как источники религиозного экстаза. Он говорил, что за секунды до приступа чувствовал вечную гармонию и абсолютную истину, столь мощную, что душа, казалось, не могла её выдержать. Он воспринимал эти мгновения как подлинное соприкосновение с Богом, превосходящее все земные радости. Сравнение с пророком Магометом, по его словам, было уместно: не лжец, а человек, действительно побывавший в раю во время припадка.

Примечательно, что религиозные видения, возникающие при височной эпилепсии, почти всегда отражают культурный контекст больного. Так, на Гаити эти состояния трактуются как одержимость духами или проклятие вуду. Лица, выросшие в исламском или христианском окружении, видят соответствующие образы. Это указывает на то, что в моменты припадков активируются те области мозга, где хранятся ранние представления о сверхъестественном — встроенные культурой, верой и личным опытом.

Реакция общества на подобные размышления о религии и мозге, как показывает опыт автора, далеко не всегда приветлива. После одной из телевизионных программ, где обсуждалась нейрофизиологическая природа веры, последовал общественный протест: религиозные партии и организации расценили выпуск как оскорбление и богохульство. Хотя суд не запретил показ, эфир перенесли на позднее время, а повтор отменили. Даже в Нидерландах, где принято считать общество толерантным, разговор о биологических основах веры может спровоцировать вспышку возмущения, особенно если затронуты священные образы и тексты.

Автора, напротив, привлекает рациональное понимание религиозного опыта. Его попытка изложить идею о том, что «мы — это наш мозг», получила и научную, и личную поддержку. И всё же большинство верующих, по его наблюдению, стремятся не спорить, а направлять его «на путь истины». Несмотря на разногласия, диалог возможен, хотя и не всегда приводит к взаимопониманию.

Больше ничего нет меж небом и землей…

Идея о душе как нематериальной, но существующей субстанции, сопровождающей человека при жизни и покидающей тело после смерти, универсальна. Во всех культурах существуют ритуалы, направленные на уважение, усмирение или защиту этой души. В Суринаме перед вскрытием тела прозектор стучит по двери, австралийские аборигены избегают упоминания имени умершего, китайцы клали в могилу пустой сосуд для души, а религии — от иудаизма до ислама — утверждают её бессмертие и участие в посмертной судьбе.

Точка, в которой душа «вселяется» в тело, столетиями была предметом спора, причём не только теологического, но и политического. Эмбриология и религия переплетены в вопросах абортов, селекции эмбрионов, экспериментов со стволовыми клетками. Аристотель, как и талмудисты, связывал вселение души с определённым сроком развития плода, причём женскому организму отводилось больше времени на «душевное формирование». Фома Аквинский увидел в женщине существо неоконченное, «мужчину по случаю». Эти философско-теологические представления до сих пор влияют на современные законы.

Научные попытки измерить душу приводят к анекдотам. Американский врач Мак-Дугалл в 1906 году взвешивал умирающих и считал, что душа весит 21 грамм. Животные, согласно его данным, ничего не теряли в весе, а значит — души не имели. Позднее уточнили: животные тоже теряют вес при смерти, но немного. Всё это не подтвердило существование души, зато подарило кинематографу метафору «21 грамм».

Реальность, как показывает нейрофизиология, в том, что «душа» — продукт мозга. Мы не теряем душу при смерти — мы теряем мозг, точнее, его активность. Когда дух «испускается», это не уход чего-то нематериального, а просто конец нейронной работы. Душа — выражение страха небытия и желания сохранить связь с умершими, а не доказуемая сущность.

Сердце, несмотря на то, что всего лишь перекачивает кровь, наделено особым статусом. В языке оно символ любви, характера и чувств. Люди хотят верить, что именно в сердце прячется душа. Этим объясняются мифы, согласно которым пересадка сердца меняет личность. Самая известная история — о человеке, получившем сердце самоубийцы, который затем сам свёл счёты с жизнью. Газеты и книги любят подобные сюжеты, где реципиенты начинают пить пиво, болеть за новую футбольную команду или просыпаются с внезапной страстью к шахматам — всё «по наследству» от донора.

Но реальность иная. После пересадки пациенту предоставляют подробную информацию о доноре: пол, возраст, даже биографические детали. Это мощный психологический фактор, способный изменить восприятие себя. Плюс тяжёлое воздействие самой операции и лекарств. Психика может измениться не из-за клетки донора, а из-за идеи о нём. Не следует забывать о чувстве вины, о стрессе и обострённой чувствительности после трансплантации — всё это может вызвать ощущение, что часть чужого «живет внутри».

Научных данных, подтверждающих передачу характера, привычек или памяти через сердце, нет. Не существует ни механизма, ни канала, по которому «информация» могла бы передаваться из одного мозга в другой через бессвязный с ним орган. Поведение, личность, вкусы — всё это порождено мозгом. И если что-то меняется после трансплантации, это не мистика, а биология, психология и фармакология.

Сердце — насос. Душа — образ. Мы — наш мозг. Всё остальное — результат культуры, языка и фантазии.

Околосмертные состояния (ОСС) — это глубокие, порой трансформирующие переживания, возникающие на грани между жизнью и смертью. Один из докторантов автора описал два случая: в первом он пережил «туннель со светом» при высокой температуре из-за пневмонии; во втором — «парил» над своим телом при сердечном нарушении. Во время этих состояний он осознавал, что происходит нечто аномальное, но сохранял критическую дистанцию, осмысливая происходящее не как мистику, а как внутренний феномен.

ОСС стали особенно популярны после выхода книги Пима ван Ломмела «Бесконечное сознание», где утверждается, что при смерти мозг не прекращает работы, а подключается к некоему «вселенскому сознанию», как радиоприёмник — к эфиру. Согласно ван Ломмелу, сознание — не продукт мозга, а нечто внешнее и вездесущее. Он использует терминологию из квантовой физики — «запутанность», «нелокальность», — чтобы придать вес своим тезисам, при этом не учитывая, что такие эффекты невозможны в тёплой, шумной и открытой системе вроде человеческого мозга.

Популярность книги объясняется тем, что она отвечает на древние экзистенциальные страхи, предлагая утешительный, но ложнонаучный нарратив. В ней утверждается, что сознание не зависит от мозга, память — не функция нейронных цепей, а ДНК — не носитель наследственной информации, а некий приемник сигналов от вселенной. Этим ван Ломмел не просто отвергает современные нейронауки, но и опровергает четыре Нобелевские премии, присуждённые за открытия в области памяти, генетики и эмбриологии.

С научной точки зрения, ОСС объясняются вполне земными процессами. Они могут быть вызваны гипоксией, гиперкапнией, интоксикациями, физическим или психическим стрессом, перегрузками, наркотиками и другими изменяющими сознание состояниями. В мозге это проявляется как временное нарушение координации между системами памяти, восприятия и пространственной ориентации. На ЭЭГ можно видеть, что в этих состояниях работа мозга не прекращается, а просто становится крайне нестабильной. К тому же периоды гипоксии редко позволяют сохранить воспоминания — только те, кто избежал серьёзных повреждений, могут вспомнить ОСС.

Ощущение выхода из тела можно спровоцировать стимуляцией области gyrus angularis — участка, где сходятся зрительная, проприоцептивная и вестибулярная информация. Искажение их обработки вызывает иллюзию парения. Височная доля, особенно гиппокамп, легко активируется при нехватке кислорода, вызывая яркие автобиографические воспоминания. Они могут всплывать не последовательно, а лавинообразно, создавая «панораму жизни». Зрительные галлюцинации, чувство света в конце туннеля, яркие цвета — это результат активности зрительной коры и центральных отделов обработки зрительной информации. Ощущение покоя и боли связано с выбросом эндогенных опиатов. Всё это укладывается в модель нарушенной, но продолжающейся работы мозга.

Особая роль в механизмах ОСС отводится рем-сну. Американский нейрофизиолог Кевин Нелсон показал, что ОСС чаще возникают у людей с нестабильными переходами между фазами сна, у которых на фоне стресса может внезапно активироваться рем-сон. При этом мышцы парализуются, и человек не может двигаться или говорить, что напоминает нарколепсию. Эти нейрофизиологические состояния накладываются на индивидуальные верования: христиане видят Иисуса, индуисты — божества своей традиции. В этом смысле содержание ОСС отражает не истину о загробном мире, а то, что мозг уже впитал за жизнь.

На практике, как и следовало ожидать, нет достоверных подтверждений «выхода из тела». В больницах предпринимаются попытки проверить эти заявления: например, на шкафы помещают знаки, видимые только сверху. Однако ни один пациент, переживший ОСС, не смог их описать. Это ещё раз указывает на внутренний, субъективный характер переживания. Иными словами, человек остаётся внутри своего мозга.

Автор упрекает ван Ломмела в том, что, несмотря на медицинское образование, тот распространяет идеи, не основанные на эмпирических данных. В особенности — утверждения о передаче личности при трансплантации органов, что может повлиять на решение людей стать донорами. Это не просто ошибка, а социально опасная безответственность, способная подорвать доверие к трансплантологии и медицине в целом.

ОСС — это не окно в потусторонний мир, а одна из граней работы мозга, находящегося на грани гибели. Это сильный, порой переломный опыт, но он не выходит за рамки биологии. И когда кто-то говорит, что «почти умер» — это вовсе не значит, что он узнал, что ждёт «по ту сторону». Как подмечено в финале: чуть не умереть — совсем не то же самое, что умереть.

Когда выяснилось, что популярные антидепрессанты в ряде случаев не превосходят по эффективности плацебо, это стало вызовом, но не сенсацией. Плацебо издавна демонстрировало внушительную силу — его эффект проявляется даже тогда, когда таблетка не содержит ни капли действующего вещества. Это связано с тем, что мозг, получая сигнал о приеме лекарства, активирует собственные механизмы регулирования, формируя реакцию на основе ожиданий пациента.

Цвет таблеток тоже имеет значение: красные и оранжевые воспринимаются как бодрящие, синие и зеленые — как успокаивающие. Плацебо может вызывать даже побочные эффекты — тошноту, боль или зависимость. Известны случаи абстиненции при прекращении приёма плацебо. Таким образом, изучение нейробиологических основ эффекта плацебо имеет не только научное, но и практическое значение.

Мозг запускает действие плацебо благодаря комбинации ожиданий и выученного опыта. Это работает не только с таблетками, но и в поведенческой терапии, хирургии и любых формах лечения. Например, дыхание в пакет, рекомендованное при панической атаке, основывалось на ошибочной идее, что гипервентиляция вызывает приступ. На деле она была его следствием, а вдыхание углекислого газа могло усилить симптомы. Но вера в метод делала его эффективным.

При болезни Паркинсона эффект плацебо способен запустить выработку дофамина в мозге и снизить симптомы. Если пациенту с вживлённым стимулятором внушить, что его включили, хотя этого не делали, симптомы могут временно исчезнуть. Нейроны в мозге пациента, словно в сговоре с ожиданиями, корректируют собственную активность. Даже во время хирургии, если пациент в сознании и ему вводят нейтральное вещество, сообщив, что это новейшее лекарство, регистрируется уменьшение патологической электрической активности.

При депрессии пациенты, принимавшие плацебо, показывали такие же улучшения, как и на антидепрессантах. В мозге происходили те же изменения: активизация префронтальной коры, снижение активности гипоталамуса. Эффект плацебо работает как система внутреннего самонастройки. При боли — усиливается выработка собственных обезболивающих веществ. При этом, что парадоксально, более дорогое или «экзотичное» плацебо работает лучше дешёвого — фактор ожидания усиливается. Однако при деменции, например болезни Альцгеймера, эффект плацебо ослаблен: пациенты не могут ожидать результата, и мозг теряет эту способность к мобилизации внутренних ресурсов.

Эффект плацебо — не обман, а проявление способности мозга влиять на тело. Он не излечивает рак, но может ослаблять боль, тревогу, симптомы болезни Паркинсона или депрессии. Его изучение — ключ к пониманию индивидуальной восприимчивости, роли доверия к врачу, а возможно, и спиритуальных установок. Врач — особенно уважаемый, уверенный, внимательный — сам может действовать как плацебо.

Китайская медицина — пример того, как традиции могут пересекаться с действием плацебо, а могут и выходить за его пределы. Зеленый чай, по результатам 17 крупных исследований, снижает риск инфаркта, уменьшает давление, помогает контролировать вес и, возможно, защищает мозг от старения. Некоторые китайские травы, включая ункарию клюволистную, замедляют накопление бета-амилоида, связанного с болезнью Альцгеймера. Есть и экзотические средства — жуки, черви — которые, по предварительным данным, снижают активность ферментов, разрушающих ацетилхолин, как и признанные препараты от деменции.

Но особый интерес вызывает акупунктура. Часто возникает вопрос: всё ли в ней объясняется эффектом плацебо? В эксперименте с пациентами, страдающими мигренью, сравнивали три группы: настоящая акупунктура, ложная (вне точек) и группа ожидания. Результаты показали, что как настоящие, так и ложные уколы были эффективнее ожидания. Это ставит под сомнение уникальность точек, но подтверждает, что сама процедура работает. При остеоартрите колена различия были заметнее: «настоящая» акупунктура оказалась значительно действеннее поверхностных уколов и ожидания. При боли в шее эффекты были статистически, но не клинически значимы.

Позитронно-эмиссионная томография дала более глубокое понимание. При акупунктуре активировалась инсулярная кора — зона, связанная с вегетативными реакциями. Даже если ожидания пациента одинаковы, настоящая игла вызывает специфические мозговые реакции. Включаются зоны системы вознаграждения, передняя поясная кора, префронтальная кора. Это указывает: игла — не просто символ, она запускает физиологический процесс.

У животных это подтверждается: у крыс акупунктура повышала уровень вазопрессина в гипоталамусе — гормона, который можно измерить в крови. Такой эффект позволяет в будущем объективно оценивать эффективность акупунктуры.

Вывод ясен: плацебо — реальный нейробиологический инструмент, а в ряде случаев методы, кажущиеся «альтернативными», действительно работают. Но чтобы они стали частью современной медицины, требуется точная проверка, механизм действия и понимание границ применимости. Не каждое внушение — обман, и не вся традиция — суеверие. Наука начинается там, где вера встречается с измерением.

Траволечение остаётся крайне популярным, особенно когда традиционная медицина не даёт результата. Часто доверие к травам зиждется не на доказательной эффективности, а на симпатии к «натуропатам», чуткости которых не хватает обычным врачам. Это усиливает эффект плацебо, особенно при взаимной вере в метод. Однако за образом безобидности растительных средств скрываются серьёзные риски.

Представление о безопасности всего природного — заблуждение. Большинство ядов — тоже из природы. Наши рецепторы эволюционно адаптированы к природным соединениям, но это не делает их безопасными. Травы способны вызывать тяжёлые неврологические и психические нарушения: галлюцинации, манию, кому, инсульт. Женьшень может спровоцировать манию, дурман — дезориентацию, валериана — головную боль. Кава-кава разрушает печень, ма-хуанг вызывает инфаркты, зверобой снижает эффективность лекарств, гинкго и эвкалипт — головокружение и делирий. Многовековое использование не гарантирует ни безопасность, ни результат.

Опасность возрастает при сочетании трав с лекарствами — возможны ослабление действия или непредсказуемые эффекты. Часто нет данных о дозировках и противопоказаниях, особенно у средств из интернета, где масса голословных заявлений и обещаний «без побочек». Такое отсутствие побочных эффектов может означать лишь одно — средство не исследовано или не действует.

Тем не менее растения могут содержать полезные соединения. В китайской медицине накапливался эмпирический опыт, и сегодня в Китае его пытаются переосмыслить научно. Если западная фармакология выделяет активное вещество, то китайская традиция действует сочетаниями. Это затрудняет проверку, но развитие лабораторных методов меняет ситуацию. Исследования в Университете Цинхуа, например, направлены на выявление действующих компонентов и тестирование их на культурах и животных. Иногда это приносит интересные находки: в традиционных «антиэйдж» смесях оказался мелатонин — гормон сна и нейропротекции. В медицине он используется при деменции, но не как омолаживающее средство, вопреки рекламе.

Женьшень, применяемый при снижении либидо, действительно влияет на поведение животных, но это не повод считать его эффективным для человека — нужны клинические данные. То же и с гинкго билоба: одни исследования показывают эффект при деменции, другие — нет. В любом случае его действие слабее, чем у фармпрепаратов, но может быть полезным, когда химические средства вызывают побочные реакции.

Научный подход постепенно трансформирует китайскую медицину: растёт число проверок по западным стандартам, что важно не только для эффективности, но и для безопасности. Пример с китайским средством на основе алоэ, где уровень ртути превышал норму в 11 700 раз, ясно показывает: сохранение традиции без проверки может быть опасным.

Поэтому траволечение требует не веры, а разума. Как и любое действующее средство, оно даёт побочные эффекты. А если их нет — возможно, эффекта тоже нет. И выгоду оно приносит прежде всего тем, кто его продаёт.

Свободная воля — приятная иллюзия

Свободу воли традиционно связывают со способностью выбирать. Но если каждое существо, даже простейшее, делает выбор, то вопрос в том, насколько этот выбор свободен. По строгому определению, свободная воля — это возможность принимать решения без каких-либо внешних или внутренних ограничений. Однако можно ли вообще говорить о таких условиях в реальной жизни?

Исторически идея свободы воли часто подвергалась сомнению. Дарвин считал ее иллюзией: человек действует инстинктивно, почти не анализируя свои побуждения. Спиноза сравнивал веру в свободу воли с убежденностью пьяного, что он говорит по собственной воле, хотя на самом деле лишен самоконтроля. Даже Платон полагал, что страсть — иррациональное, животное начало — руководит человеком сильнее рассудка. Эти рассуждения получают сегодня убедительное подтверждение в нейронауке.

Современные исследования мозга показывают, что наше поведение обусловлено сложной сетью факторов, начинающей формироваться еще до рождения. Генетика, гормоны, среда внутриутробного развития, первые месяцы жизни — всё это накладывает отпечаток на мозг и, следовательно, на нашу личность. Мы не выбираем, каким языком будем говорить, какой у нас будет темперамент, какова будет наша сексуальная ориентация, и не можем свободно определить, будут ли у нас тревожные расстройства, вспышки агрессии или предрасположенность к депрессии.

Этот взгляд называют нейрокальвинизмом — аналогия с религиозной доктриной предопределения. Подобно кальвинистскому Богу, природа определяет наш путь до того, как мы успеваем что-либо выбрать. Кажется, что свобода остается только в воображении, а в реальности мы ведомы импульсами, предрасположенностями и программами, заложенными в мозг еще до того, как он стал зрело функционировать.

На первый взгляд у нас остаётся свобода нравственного выбора. Но и здесь возникают сомнения. Мы принимаем или отвергаем поступки не потому, что сознательно их анализируем, а потому, что не можем поступить иначе. Наши моральные принципы укоренены в эмоциях и инстинктах, способствующих выживанию группы. По Дарвину, этика — социальная стратегия, а не рациональный конструкт.

Добавим к этому, что даже когда мы принимаем решения, они часто рождаются не в сознании. Наш мозг — гигантский бессознательный процессор. Он умеет работать молниеносно, распознавая шаблоны, оценивая риски, выбирая поведение задолго до того, как мы осознаем происходящее. Свою «свободу» мы часто проживаем уже после принятого решения, когда ум создает для него обоснование — как адвокат, оправдывающий клиента задним числом.

Интуитивные решения — тоже не хаос. Они основаны на опыте, на обучении. Пилот, врач, искусствовед — все они могут мгновенно принять верное решение, но лишь потому, что их бессознательная система накопила огромный массив данных. Исследования мозга показывают: при интуитивных решениях активируются другие зоны, чем при логическом мышлении. Задействованы области, отвечающие за эмоции и телесные ощущения — островковая кора, поясная извилина. Мы не «думаем» — мы «чувствуем».

Наша эмоциональная система активно влияет на моральные суждения. Повреждение нижней префронтальной коры делает человека неспособным к эмпатии — он способен логически рассчитать, что нужно пожертвовать одним ради спасения многих, но при этом не испытывает сострадания. Эти решения становятся хладнокровными и обезличенными. Здоровый мозг принимает моральные решения не только разумом, но прежде всего эмоциями.

Даже культурный контекст и физические условия влияют на принятие решений. Агрессия в обществе возрастает летом, когда температура достигает пиков, а война чаще начинается в сезоны, совпадающие с климатическим напряжением. Исторические данные подтверждают это: тысячи сражений за последние три с половиной тысячи лет начинались именно в периоды жары. И это решают не армии и генералы, а гормоны, эмоции, биология.

Бессознательное мышление не просто действует — оно незаменимо. Оно экономит силы и время, позволяя нам реагировать быстро. Мы ведем машину, разговариваем, избегаем опасности, принимаем сотни микрорешений — всё это без участия рассудка. Это делает нас уязвимыми для когнитивных искажений — расизма, сексизма, стереотипов. Но, несмотря на издержки, у мозга нет иного выхода, кроме как работать на автопилоте, иначе мы бы утонули в океане информации.

Все это разрушает веру в абсолютную свободу воли. Если поведение человека в значительной степени формируется бессознательными процессами, врожденными и раннеприобретенными программами, а сознание лишь комментирует происходящее, то в какой мере мы ответственны за свои поступки? Это сложный, этически взрывоопасный вопрос. Но избегать его — значит отрицать реальность. Мы — не свободные агенты, а сложные биологические машины, способные лишь к частичной корректировке своих реакций. Свобода воли — не то, что у нас есть, а то, во что мы хотим верить.

Идея свободной воли, столь глубоко укоренённая в нашей культуре, оказывается при ближайшем рассмотрении тонкой иллюзией. Американский психолог Дэн Вегнер предлагает говорить не о свободной, а о бессознательной воле. Мозг, перегруженный потоком данных и сигналов, принимает множество решений до того, как они становятся предметом сознания. Мы действуем в силу обстоятельств, биографии и устройства мозга, а затем воображаем, что сделали это по собственной воле. Иллюзия возникает уже после действия, как ощущение «я это сделал» — чтобы связать себя с поступком, поставить на нём ментальную подпись.

Эксперименты Вегнера показали, насколько легко можно навязать человеку ощущение, будто он управляет действиями, к которым не имеет отношения. Если кто-то стоит позади и двигает руками испытуемого, синхронизируя это с голосовыми командами, то испытуемый может уверенно утверждать: это были его собственные движения. Мы ощущаем намерение как нечто «принадлежащее» нам, даже если оно пришло извне.

Классический опыт Бенджамина Либета стал важным рубежом: измеряя потенциал готовности в мозге, он показал, что решение о движении возникает в мозге примерно за полсекунды до того, как человек осознаёт это решение. Мозг действует, а сознание догоняет. Новейшие нейровизуализационные данные указывают на ещё более раннюю активацию — за 7–10 секунд до того, как возникает ощущение воли. Есть эксперименты, где испытуемые реагировали на световой сигнал до того, как его осознали. Даже если зрительное восприятие блокировалось, движение всё равно совершалось — мозг «решил» раньше, чем человек это понял. Всё это ставит под сомнение идею, что сознание является началом действия. Скорее оно — его летопись.

Однако и эта летопись нам необходима. Без сознания мы не научились бы водить машину, не могли бы понять, что испытываем боль, не стремились бы изменить своё поведение. Сознание — это система управления, работающая на случай непредвиденного. Автоматизм помогает нам в большинстве ситуаций, но в критический момент — когда на дороге появляется опасность или возникает угроза — контроль передаётся медленному, сознательному режиму. Тогда и происходит переоценка, выбор стратегии, принятие ответственности. Даже если сознание не инициирует действия, оно способно изменять их контекст.

Тем не менее нельзя путать способность к осознанию с наличием свободной воли в смысле радикальной автономии. Даже то, что мы называем инициативой, не обязательно свидетельствует о подлинной свободе. Фрэнсис Крик, задаваясь вопросом о локализации свободной воли в мозге, указывал на переднюю часть поясной извилины. Антонио Дамазио тоже связывал активные действия с медиальной префронтальной корой. Но даже если эти области мозга участвуют в формировании намерений, это не доказывает, что решения свободны — только то, что они производятся внутри субъекта.

Порой за свободу выдают решимость. Но решимость может быть выученным паттерном поведения. Экстремист, готовый пожертвовать собой, действует не вопреки обстоятельствам, а строго в их русле. Даже легендарное «Я не могу иначе» Мартина Лютера — не выражение выбора, а признание невозможности поступить по-другому.

Аргумент в пользу свободы воли иногда ищут в искусстве и науке. Уникальность мышления, способность к неожиданному решению, казалось бы, свидетельствуют о свободе. Но и здесь иллюзия: открытия часто совершаются независимо в разных точках мира, как в случае с теорией эволюции, к которой одновременно пришли Дарвин, Уоллес и даже один забытый шотландский садовник. Это говорит не о свободе, а о зрелости интеллектуального контекста, о том, что наступил момент для появления новой идеи.

Аналогичные примеры есть и в искусстве: расцвет наскальной живописи и скульптуры происходил одновременно в разных культурах, независимо друг от друга. Это говорит о развитии мозга и общества до определённой стадии, при которой креативность становится возможной. Мозг «готов» к открытию, когда окружающий мир предоставляет инструменты, темы и вызовы, требующие ответа.

Креативность, уникальность, воля к сопротивлению — всё это производные сложного взаимодействия врождённых структур, бессознательных алгоритмов и внешних обстоятельств. Это не доказывает наличие подлинной свободы. Чтобы утверждать существование свободной воли, нужна не поэтическая вера, а убедительный механизм, способный объяснить, как она может возникнуть в мозге, полностью сформированном до нашего первого выбора.

Мы продолжаем пользоваться языком свободы, потому что он нужен нам для навигации в обществе: чтобы различать ответственность и случайность, чтобы осуждать или прощать, чтобы говорить «я мог поступить иначе». Но в глубине мы, возможно, всего лишь наблюдатели, стремящиеся осмыслить то, что уже давно было решено без нас.

Свободная воля, если понимать её как возможность действовать без влияния внутренних или внешних ограничений, в контексте болезней мозга оказывается не просто сомнительной, а попросту невозможной. Чтобы поведение могло считаться свободным, человек должен не только иметь выбор, но и быть способен осознать последствия своих действий. При психических расстройствах оба эти условия нарушаются: мозг ограничен заболеванием, а способность к прогнозированию поступков — искажена или вовсе утрачена. Это имеет не только философское, но и юридическое значение. В Нидерландах уголовный кодекс прямо освобождает от ответственности того, кто вследствие психической болезни не мог осознавать свои действия.

Конкретные случаи делают этот вопрос предельно наглядным. Пациентка с тяжёлой деменцией, убившая соседку по палате, была недееспособна в юридическом смысле. Агрессивные акты шизофреников, совершённые под влиянием бреда или галлюцинаций, не могут быть приписаны свободной воле. Синдром Туретта, при котором пациент непроизвольно выкрикивает ругательства, вовсе не даёт ему выбора. Говорить в этих случаях о моральной ответственности — значит игнорировать биологическую реальность. Даже сексуальные предпочтения, такие как педофилия, если они сформировались на фоне нейробиологических отклонений, не могут считаться результатом волевого решения. То же касается подростков с СДВГ, у которых импульсивное поведение — следствие нарушенной нейрохимии мозга, часто связанной с вредными пренатальными факторами.

Существуют и более экзотические примеры. Синдром чужой руки, возникающий при нарушении связи между полушариями, позволяет наблюдать, как одно и то же тело начинает вести себя как два субъекта. Рука может натягивать брюки, а другая — одновременно их снимать. Некоторые пациенты жалуются, что одна рука душит их во сне, в то время как другая защищает. При этом сознание остаётся ясным, но ощущение воли над частью собственного тела утрачивается. Одна пациентка даже была убеждена, что её рукой управляют с Луны. Это показывает, насколько важна для иллюзии свободы воли слаженность между областями мозга. Нарушение внутренней координации рождает не только двигательные аномалии, но и ломает базовое ощущение идентичности.

Идея, что человек свободно выбирает свою сексуальность, исторически привела к репрессиям. Гомосексуальность воспринималась как моральный дефект, как неправильный выбор, а значит, подлежащий наказанию или «лечению». До 1992 года она числилась в международной классификации болезней. Людей пытались «исправить» тюрьмой и даже хирургией, но это лишь усугубляло страдания. Лишь признание того, что сексуальная ориентация — врождённая характеристика, а не акт воли, позволило отказаться от прежней жестокости.

Если мы примем, что свобода воли — иллюзия, это изменит не только взгляд на преступления, но и на болезни. Пациентам с рассеянным склерозом нередко советуют «позитивно мыслить» или «контролировать болезнь силой воли». Такие советы, не подтверждённые никакими клиническими исследованиями, лишь нагружают больного чувством вины: если болезнь прогрессирует, значит, он просто недостаточно старался. Это грубая подмена медицинской ответственности мистификацией внутренней силы.

Снять с человека ответственность — не значит оправдать преступление. Но это позволяет иначе подойти к вопросам профилактики, лечения, ресоциализации. Осознание того, что за многими поступками стоят не свободные решения, а следствия биологических и социальных факторов, делает возможным и более справедливое, и более эффективное общество. Спиноза ещё в XVII веке писал, что в душе нет никакой абсолютно свободной воли. Сегодня нейробиология лишь даёт этому философскому утверждению эмпирическое обоснование.

Болезнь Альцгеймера

Старение мозга можно представить как спуск по лестнице, по которой человек когда-то поднимался в развитии. При нормальном старении это несколько шагов вниз, при болезни Альцгеймера — полный обратный путь: исчезают приобретённые способности, стирается личность, человек превращается в беспомощное существо, лежащее в позе плода.

Возраст — главный фактор риска. Болезнь Альцгеймера напоминает ускоренное и обострённое старение мозга. Все её типичные изменения наблюдаются и при обычном старении, но в меньшей степени. Эволюционно организм не предназначен для вечной работы — дешевле заменить индивида, чем постоянно его чинить. На этом основана теория «одноразового тела», нашедшая отражение и в отношении общества к старикам.

Деменция может быть разной. Болезнь Альцгеймера — самая распространённая форма, особенно в стареющем обществе. Иногда она сочетается с сосудистыми изменениями мозга — инсультами, кровоизлияниями. Болезнь Паркинсона тоже может сопровождаться деменцией, особенно при вовлечении коры мозга — тогда говорят о тельцах Леви. Фронтотемпоральные деменции (бывшая болезнь Пика) начинаются с нарушений поведения, не памяти, и связаны с мутациями. Алкоголь может вызвать синдром Корсакова: память разрушается, и её заменяют вымышленные воспоминания. Раньше деменция была распространена у больных СПИДом, но с появлением терапии исчезла. Есть редкие наследственные формы, например в голландском Катвейке, где мутация приводит к амилоидным отложениям и кровоизлияниям. Болезнь Кройтцфельдта-Якоба — заразная форма деменции, вызванная патологическими белками; они могли передаваться через операции, пересадки, экстракты гипофиза. Та же природа у коровьего бешенства. Болезнь Хантингтона тоже приводит к деменции — люди знают, что унаследуют её, как и двигательные нарушения.

Если диагноз «болезнь Альцгеймера» ставится всем пациентам с деменцией, то в большинстве случаев он окажется верным: это либо чистая форма, либо сочетание с сосудистой патологией. Наследственные формы редки и обусловлены мутациями в генах белка-предшественника амилоида или пресенилинов. Основная масса больных — пожилые, у них чаще всего обнаруживается аллель APOE-e4, который увеличивает риск, но не определяет судьбу. Анализ на APOE-e4 бесполезен — он ничего не говорит о будущем. Даже первая описанная пациентка Альцгеймера не имела известных генетических мутаций.

Наиболее популярна амилоидная гипотеза: под действием факторов риска в мозге откладывается токсичный амилоид, который запускает цепную реакцию гибели нейронов. Болезнь распространяется строго по маршруту — от энторинальной коры через лимбическую систему к коре. Но эта теория не объясняет всё. Модельные животные не подтвердили прямую связь амилоида с дальнейшими поражениями. Более вероятно, что болезнь Альцгеймера — это ускоренное старение. Мозг, как двигатель, изнашивается, а механизмы восстановления работают не идеально. У кого восстановление хуже или повреждений больше (например, у боксёров), у того старение идёт быстрее — и приводит к болезни. Значит, чтобы предотвратить болезнь Альцгеймера, нужно остановить старение мозга, чего пока сделать невозможно.

Болезнь идёт по предсказуемому маршруту. Первые изменения — в энторинальной коре и гиппокампе — могут никак себя не проявлять. Потом страдает память на недавние события, а воспоминания детства ещё сохраняются. По мере распространения на другие участки наступает общая деменция. Последней поражается зрительная кора — иногда художники продолжают рисовать, но уже не могут понять, сколько стоит их работа.

Угасание функций идёт в обратном порядке их приобретения. Барри Рейсберг описал стадии: от лёгких забывчивостей и трудностей в работе до полной утраты речи, движений, мимики. В финале человек лежит в позе эмбриона, срабатывает сосательный рефлекс — мозг вернулся к состоянию новорождённого.

Интересно, что язык и музыка сохраняются дольше других функций. Даже на последних стадиях больные могут узнавать мелодии, играть на инструментах. Это объясняет, почему музыка так важна в уходе за такими пациентами. Она действует на мозг с первых дней жизни: новорождённые реагируют на пение матери, ритм, музыка успокаивает младенцев в кувезах. При болезни Альцгеймера старые навыки исчезают позже — но не потому, что мозг что-то реорганизует. Всё просто: происходит медленный демонтаж.

Несмотря на значительное сморщивание мозга при болезни Альцгеймера, общее число нейронов остаётся в основном неизменным — погибают лишь клетки в нескольких зонах, включая энторинальную кору, часть гиппокампа и locus coeruleus. В остальном снижается активность, а не число нейронов. Это объясняет переменчивость симптомов на ранних стадиях: резкие ухудшения могут сменяться временными улучшениями. Именно поэтому важно различать гибель нейронов и их угасание — ведь если клетки ещё живы, их можно попытаться активировать.

Факторы, снижающие риск деменции, — двуязычие, образование, умственная и социальная активность. Сама идея «use it or lose it» заключается в том, что стимуляция нейронов может иметь защитный эффект. В опытах с трансгенными мышами, помещёнными в среду с игрушками и движением, уровень амилоида в мозге снижался. Однако у людей одни исследования не подтверждают, что физическая активность улучшает когнитивные функции, тогда как другие показывают, что стимуляция мозга электричеством может быть полезна.

Перспективным направлением является воздействие на биологические часы. У пациентов с болезнью Альцгеймера циркадный ритм нарушается рано, исчезает ночной пик мелатонина, и пациенты становятся беспокойными ночью. Это связано с повреждением супрахиазматического ядра — центра биологических часов. Яркий свет в течение дня и мелатонин вечером стабилизируют ритмы, улучшают сон, настроение и даже снижают темпы ухудшения памяти. Это не лечение деменции, но эффективная терапия симптомов.

Параллельно ведутся исследования веществ, способных активировать нейроны. Методика, разработанная доктором Фервером, позволяет выращивать мозговую ткань до нескольких недель после смерти донора. Эксперименты показывают, что стволовые клетки выделяют неизвестное вещество, способствующее выживанию нейронов. Кроме того, в начале болезни Альцгеймера префронтальная кора включает компенсаторные механизмы: сотни генов активируются, ещё до появления симптомов, чтобы поддерживать функции памяти. Со временем эти усилия истощаются, метаболизм снижается, и возникает деменция. Изучение этих ранних защитных реакций может дать ключ к терапии, но прогресс идёт медленно.

Болезнь Альцгеймера нередко сопровождается депрессией, страхом и болью. Некоторые пациенты рассматривают эвтаназию как способ избежать этой участи, если решение принято вовремя. Оценить боль у дементных пациентов сложно: они не всегда могут её описать, а классические физиологические реакции ослаблены. Из-за этого им часто назначают меньше обезболивающих, чем другим пациентам при тех же диагнозах.

Сигналы боли проходят по двум путям. Латеральная система, которая остаётся относительно неповреждённой при болезни Альцгеймера, отвечает за восприятие самой боли. Медиальная система, связанная с эмоциональным откликом, часто страдает. Поэтому пациенты могут чувствовать боль, но не осознавать, что происходит, и не сообщать об этом. Оценить боль можно с помощью специальных шкал — либо клинической, если пациент ещё общается, либо наблюдательной, как у младенцев. При сосудистой деменции боли сильнее, при лобной — эмоциональный отклик слабее.

Страдание нельзя считать очищением. Его нужно распознавать и облегчать. Даже если пациент не может пожаловаться, боль остаётся реальностью.

Когда человек сталкивается с диагнозом болезни Альцгеймера, перед ним встает не только перспектива медленного распада личности, но и вопрос: когда именно наступит тот момент, после которого возврата уже не будет? Всё больше людей заранее задумываются о праве на добровольный уход из жизни, прежде чем болезнь лишит их способности принимать решения.

Обсуждение фильма «Пока не забыл» вызвало огромный интерес, потому что его герой, Паул ван Эерде, открыто заявил: он не хочет дожидаться, пока болезнь лишит его достоинства. Семья поддержала его выбор, но домашний врач отказался помочь. И это не редкость: хотя большинство голландцев поддерживают идею эвтаназии, лишь немногие считают, что именно домашний врач должен оказывать помощь в уходе. Даже если врач не может или не хочет выполнить просьбу, он обязан направить пациента к другому специалисту — не сделать этого означает нарушить профессиональную этику.

Эвтаназия остаётся трудным шагом для врача, и важно заранее выяснить его позицию. Лучше говорить об этом до первых симптомов, когда ещё можно выстроить доверительные отношения. Сам диагноз деменции можно подтвердить только в специализированных отделениях памяти, и если тревога возникла — стоит добиваться направления. После постановки диагноза начальной стадии у пациента ещё есть время, чтобы подумать, наблюдать, принимать решение. Но если тянуть слишком долго, можно потерять способность осознанно подтвердить свою волю — и тогда врач уже не сможет помочь, даже если ранее согласился.

У каждого свой момент. Одни считают, что уходить надо, когда человек перестаёт узнавать близких, но это уже поздно для ясного согласия. Кто-то предпочитает питье — человек сам делает решающий шаг. Другие выбирают инъекцию — это быстрее. И тот, и другой путь требуют обсуждения, уважения и взвешенного решения. Закон предоставляет больше свободы на ранней стадии деменции, чем принято думать. Все случаи помощи в уходе при деменции, прошедшие проверку, были признаны корректными. Это означает: если всё сделано правильно, врач юридически защищён.

Ключевым остаётся доверие, открытый разговор и своевременность. Это тяжёлое, но ответственное право — сказать болезни «нет» до того, как она скажет «нет» за тебя.

Смерть

Смерть — последнее, что мы сделаем. И всё же мы почти ничего о ней не знаем и не любим говорить об этом. Жизнь — явление, определяемое сочетанием свойств: движение, обмен веществ, рост, размножение, интеграция, регуляция. Ни одно из них поодиночке не делает объект живым. Даже смерть оказывается не такой однозначной. Например, клетки мозга, если их извлечь в течение десяти часов после смерти, ещё можно выращивать: они вырабатывают белки, реагируют на стимулы. Это означает, что смерть человека не равна смерти его нейронов. Атомы, из которых мы состоим, пережили миллионы жизней. Вода, которую мы пьём, возможно, уже была частью тел великих людей. В этом смысле смерть — не конец, а этап перераспределения материи.

Попытки искусственно синтезировать жизнь — тоже грань между философией и биологией. Крейг Вентер подошёл к этому вплотную, собрав геном бактерии и заставив его работать. И всё же даже такая победа — не «создание жизни», а подтверждение того, что жизнь возникает из комбинации мёртвых молекул, обретающих новое качество.

Отношение к смерти формировалось и исторически. В XVII веке тела казнённых преступников в Амстердаме использовали для публичных вскрытий. Анатомические театры были популярны, собирая сотни зрителей. Вскрытие рассматривалось как акт наказания и пользы — душа преступника наблюдала, как режут его тело. Таков был ритуал, основанный на идеях Декарта, считавшего шишковидную железу обиталищем души.

Сегодня смерть — не шоу, а процесс, вызывающий страх. Но страх можно уменьшить, если начать подготовку заранее. Поэтому автор предлагает идею курса деадаптации — программы, обучающей вопросам конца жизни. Такие темы, как эвтаназия, паллиативная помощь, донорство органов, отказ от лечения, прощание с питанием, должны обсуждаться открыто, а не в последнюю минуту. Общество поддерживает эту идею — свидетельство тому сбор 40 000 подписей за несколько дней. Но всё ещё остаются табу, особенно в отношении пожилых людей, решивших, что их жизнь завершена, и хотят уйти без болезни.

Многие врачи отказываются выполнять волю пациентов об отказе от помощи или нежелании реанимации. Но и реанимация — не всегда благо. Автор вспоминает случай, когда, следуя инструкциям, спас пациента, а затем сожалел: человек умирал в страданиях, которые можно было бы избежать. При этом успехи в реанимации значительны: если раньше выживало 10 %, то теперь — до 50 %, особенно при быстром применении дефибриллятора и охлаждении мозга. Но это не отменяет необходимости уважать волю пациента.

Если смерть неизбежна, остаётся возможность помочь науке. Тело можно отдать на анатомическую практику, но гораздо ценнее передать мозг в Нидерландский банк мозга. Исследования на его материале дали сотни открытий в нейронауке. Важно заранее дать согласие и на вскрытие — иначе врачи, не обученные вести такие разговоры с семьей, часто просто уклоняются от этой темы.

Курс деадаптации должен включать обсуждение всех аспектов конца жизни — от эвтаназии до ритуалов захоронения, от научных до психологических вопросов. Пусть мы не верим в загробную жизнь, но умирание — это важнейший этап, к которому можно и нужно готовиться. Сам автор собирается передать свой мозг науке, разрешает использовать органы для трансплантации, а остальное оставляет на усмотрение семьи. Важнее всего — ясность, своевременность и возможность выбора. Жизнь — не бесконечна, но в наших силах сделать её окончание осмысленным.

Для прогресса в изучении болезней мозга необходим доступ к мозговой ткани умерших людей. В конце 1970-х добыть хотя бы пять хорошо документированных образцов мозга больных болезнью Альцгеймера заняло четыре года. Пациенты умирали вне университетских клиник — дома или в домах престарелых, где не было исследовательской практики. При этом для научной работы критически важно сравнивать поражённую ткань с контрольной — здоровым мозгом того же возраста, пола и времени суток смерти. Именно для этого в 1985 году был основан Нидерландский банк мозга (NHB). Он предоставляет исследователям ткани мозга вместе с клиническими данными пациентов. За 20 лет работы NHB обеспечил более 500 проектов в 25 странах материалами от 3000 доноров. Сегодня в базе — 2000 зарегистрированных при жизни доноров.

После смерти донора его тело как можно скорее доставляется в Свободный университет Амстердама, где в течение 2–6 часов производится вскрытие. До 70 образцов мозга могут быть получены от одного человека: часть — для диагностики, остальные — для исследований и хранения при −80 °C. Качество научных проектов проверяет независимая комиссия. Всё возможно лишь потому, что доноры и их семьи заранее готовят документы, информированы и действуют согласованно, включая похоронные службы. Случались даже ситуации, когда полиция помогала в срочной доставке тела.

Доноры воспринимают своё участие серьёзно. Один из них, больной рассеянным склерозом, захотел при жизни «увидеть врага» — и рассматривал мозговые срезы пациентов с тем же диагнозом через микроскоп. Иногда встречаются и курьёзы. Так, кто-то хотел зарегистрировать для донорства свою тёщу вместе с органами и телом — целиком для науки. Бывают и недоразумения: один муж счёл, что рассеянный склероз — мышечная болезнь, и возмутился — «моя жена что, сумасшедшая?».

Решение стать донором — непростое. Но оно даёт чувство смысла. Автор признаётся: ему отрадно знать, что после всех глупостей, сказанных при жизни, его мозг всё-таки принесёт пользу науке.

Иногда же тело становится объектом не научного анализа, а почитания. В горах Цзюхуа в Китае сохранились нетленные мумии буддийских монахов. Один из них, проживший якобы 126 лет, был найден через три года после смерти без следов разложения. Его тело покрыли золотом. Таких мумий — десятки. В условиях влажного климата это кажется невозможным. Объяснение, услышанное от местных — святой. Но китайские коллеги полагают, что монахи в предсмертный период принимали только травы и сидели в ёмкостях с углём и известью. Это высушивало тело ещё при жизни. Так, возможно, создавалась их «святость». Состав этих трав автору остался неизвестен.

Эволюция

Человеческий мозг — результат стремительного эволюционного роста: за 3 миллиона лет он увеличился втрое, а продолжительность жизни — вдвое. При этом абсолютный размер мозга не определяет интеллект. Киты и слоны обладают гораздо более тяжёлым мозгом, но уступают человеку. Ключ — в соотношении массы мозга и тела, или коэффициенте энцефализации (EQ), и прежде всего в развитии коры больших полушарий. Увеличение числа нейронов и их связей в коре обеспечило человеку непревзойдённую способность обрабатывать информацию. Колонки нейронов — основные функциональные единицы коры — остались прежними по размеру, но их стало гораздо больше, из-за чего поверхность мозга покрылась складками.

Мозг не просто вырос — изменилась структура жизни: удлинился период обучения, уменьшилось число потомков, повысилась сложность социального взаимодействия. Существует гипотеза, что толчком к увеличению мозга послужило не только использование орудий, но и социальная жизнь: необходимость стратегического поведения в группе, выбор партнёра, моногамные отношения. Всё это требовало развития когнитивных способностей, и мозг подстраивался под это давление.

С эволюцией мозга шла и эволюция самих нервных клеток. Хотя их основные свойства — приём, обработка и передача сигналов — встречаются и у других тканей, у нейронов эти функции достигли исключительной эффективности. Их сигналы передаются в десятки и сотни раз быстрее, чем в других клетках. Уже у примитивных животных вроде гидры 650 миллионов лет назад существовала диффузная нервная система с настоящими нейронами и синапсами. В их ДНК есть почти полный набор генов, отвечающих за образование постсинаптической мембраны. Даже у губок, лишённых нервной системы, эти гены уже присутствуют.

Химические сигналы мозга — нейропептиды, вроде вазопрессина и окситоцина, — появились ещё у простейших. У гидры эти пептиды выполняют функции, похожие на те, что они выполняют в человеческом мозге: регулируют привязанность, поведение, биоритмы, роды, доверие и даже влюблённость. Сотни таких молекул, впервые найденных у гидры, позже обнаружили у позвоночных. Эволюция мозга — это не революция, а цепочка малых изменений, накапливавшихся миллионы лет. Первые скопления нейронов, похожие на зачаток мозга, возникли у плоских червей в виде головного ганглия.

Границы между видами оказываются условны. Строительные блоки нашего мозга химически схожи с теми, что использовались у самых древних животных. Разница между человеком и другими приматами — скорее количественная, чем качественная: больше нейронов, больше связей, больше времени на развитие. Но уникальность человека — это не чудо, а результат длительного отбора, где даже мельчайшие молекулярные различия дали громадный скачок в возможностях.

Несмотря на сопротивление со стороны движения «Разумный замысел», данные молекулярной биологии с исключительной ясностью подтверждают и развивают эволюционную теорию Дарвина. Уже в середине XIX века Дарвин выдвинул идею о химическом родстве всей живой материи, что позже блестяще подтвердилось открытием структуры ДНК и исследованием геномов. Сегодня известно, что эволюция ДНК шла за счёт мутаций, дублирования, утраты генов и изменений в некодирующих участках РНК, играющих важнейшую регуляторную роль. Сравнительный анализ ДНК показывает, что все организмы, от червей до человека, ведут происхождение от общего предка, жившего 600 миллионов лет назад. Даже у примитивного червя Platynereis dumerilii активируются те же гены, что и в раннем развитии млекопитающих.

Дарвин предсказал африканское происхождение человека — и молекулярные исследования это подтвердили. Митохондриальная и Y-хромосомная ДНК указывают на Африку как на колыбель современного человека. Были две волны миграции: первая — Homo erectus, вторая — Homo sapiens. Вне Африки происходили перекрёстные контакты между видами, и до 4 % генома современных людей, не живущих в Африке, восходит к неандертальцам. Некоторые из этих древних генов могли повлиять на особенности мозга.

Молекулярная эволюция мозга человека — это не резкий скачок, а цепь небольших, но значимых изменений. Пример — гены ASPM и MCPH1, влияющие на рост мозга. Их мутации вызывают микроцефалию, когда мозг по размеру приближается к мозгу обезьяны, хотя его структура сохраняется. Один из вариантов гена ASPM распространился всего за 5800 лет, что говорит о его вероятной пользе для эволюции. Быстро изменялись и другие гены, в частности, FOXP2, связанный с речью.

Некоторые гены появлялись в результате дублирования — так возникло, например, трёхцветное зрение у приматов. Другие — утрачивались: у мышей, например, 1200 обонятельных генов, у человека — всего 350. Парадоксально, но именно утрата одного из них, связанного с жевательной мускулатурой, возможно, способствовала росту мозга, позволив черепу увеличиться.

Особый интерес представляет не кодирующая часть генома — 98 % всей ДНК. Именно здесь обнаружены участки, такие как HAR1, резко отличающиеся у человека и шимпанзе. Ген HAR1F активен в период формирования шестислойной коры мозга у плода и, вероятно, сыграл ключевую роль в эволюции человеческого мозга.

Поразительно, насколько мала разница в ДНК человека и шимпанзе — всего 6 %, но даже мелкие полиморфизмы могут радикально изменить функции белков. Один и тот же ген может кодировать десятки вариантов белка в зависимости от контекста. Ишунина показала, что у рецептора эстрогена в мозге существует более 40 форм, различающихся по активности и распределению.

Проект по расшифровке ДНК неандертальца, инициированный Сванте Пээбо, позволил увидеть, какие именно гены изменились у современного человека. Найдены 78 генов, одинаковых у всех живущих людей и отличающихся у неандертальцев, многие из них — мозговые.

В геноме современного человека накопилось огромное количество повторов, "хлама" и мутаций — своего рода шрамы эволюции. Они бесценны как историческая летопись, но вряд ли свидетельствуют о мастерстве некоего Творца. Противостоять этой науке, как делают сторонники "Разумного замысла", — значит отвергать данные, которые тысячами мелких, но неумолимо точных деталей описывают, как из простейших форм жизни возник человек.

Вопрос о происхождении семидневной недели заставил задуматься: мы следуем недельному ритму, потому что так сказано в Библии, или библейское повествование лишь отражает существующий в нас биологический ритм? Живые организмы с древнейших времён развивали ритмы, соответствующие суточному, годичному и лунному циклам — это позволяло им адаптироваться к окружающей среде. Наши внутренние часы, расположенные в гипоталамусе, синхронизируются с этими ритмами и регулируют, например, уровень кортизола, давление, фертильность и реакцию на смену времён года.

Что касается недельного ритма, наблюдения указывают на его возможное существование: у людей и животных фиксируются семидневные колебания в гормональных уровнях, частоте инфарктов, самоубийств, рождений. У ногохвостки недельный ритм проявляется даже в полной темноте. Один исследователь на протяжении трёх лет ежедневно измерял гормоны в собственной моче и заметил регулярность, не совпадавшую с социальной неделей. Люди, жившие изолированно в пещере, также демонстрировали недельные ритмы.

Наиболее наглядное подтверждение найдено в останках древнего человека: на эмали зубов мальчика из Турканы видны чередующиеся линии, формировавшиеся шесть дней подряд с замедлением на седьмой — ритм, обнаруженный также у других приматов. Возможно, его истоки восходят к временам, когда организмы впервые стали искать пищу на суше и вынужденно подстраивались под ритм приливов и отливов, определяемый взаимодействием Луны и Солнца. Так что биологическая неделя существовала задолго до письменных источников и могла стать основой для сакральной семидневной структуры, описанной в Библии.

Заключение

Мы рождаемся с мозгом, уже во многом определённым генетикой и развитием в утробе: наш характер, способности, склонности, психические уязвимости – всё это во многом задаётся заранее. Мы — это наш мозг, и свобода воли ограничена биологией. Развитие личности — результат раннего взаимодействия генов и среды. Чем раньше внешняя среда начинает влиять на мозг, тем устойчивее её эффект; позже менять что-либо становится почти невозможно. Поведение можно корректировать, но характер — это то, что «вырезано» в нас.

Период беременности — решающая фаза. Не только гены, но и химическая среда в матке — питание, гормоны, токсины — оказывают критическое влияние на мозг. Отсюда значимость раннего скрининга, йодированной соли, осознанного приема лекарств, отказа от курения. Эпигенетические последствия — как, например, связь недоедания во время беременности с психическими расстройствами — подтверждаются многими исследованиями, включая данные о голодной зиме 1944–1945 года.

Функциональная тератология выявляет долгосрочные последствия воздействия токсинов: алкоголь, наркотики, лекарства могут не повредить ребёнка внешне, но вызвать проблемы с обучением, эмоциональной стабильностью, поведением, сексуальной ориентацией или привести к тяжёлым патологиям вроде аутизма и шизофрении. Предупреждение этих эффектов требует не запретов, а знания и поддержки.

Гендерная идентичность и сексуальная ориентация формируются в мозге до рождения и не поддаются волевому изменению. Попытки насильно «исправить» гомосексуальность — жестоки и бессмысленны. То же относится и к педофилии, которую нельзя путать с преступлением: преступен поступок, а не ориентация. Ответственность — в том, чтобы управлять импульсами, и в этом может помочь терапия. Изоляция и клеймение — путь к рецидивам, не к решению.

Роды — не механический процесс, а результат активного взаимодействия мозга матери и мозга плода. Неврологические и психические заболевания могут быть связаны с проблемами, проявляющимися уже в момент рождения. Это делает необходимым наблюдение за детьми, родившимися после тяжёлых родов, поскольку раннее вмешательство способно предотвратить серьёзные нарушения.

Раннее постнатальное развитие требует теплой, безопасной, стимулирующей среды, особенно — речевой и эмоциональной. Привязанность, окситоцин, внимание — всё это критически важно. Чем дольше ребёнок лишён стабильного ухода, тем ниже уровень окситоцина и тем труднее формируется привязанность. Особенно важно это для детей с умственной отсталостью — им нужно не меньше, а больше стимуляции. Религиозные представления тоже формируются в раннем детстве, до появления критического мышления, и поэтому обучение должно быть направлено на развитие способности мыслить, а не следовать.

Мозг нельзя «исправить» усилием воли. Политика, построенная на мнимой личной ответственности, игнорирует биологические и социальные реалии. Люди не выбирают себе IQ, здоровье, родителей или район, где растут. Трудности в развитии, бедность, болезни — результат множества ранних факторов, а не «лени» или «плохих решений». Виноватых в таких проблемах нет — есть ответственность общества. Эта ответственность включает раннюю помощь, разумное перераспределение ресурсов и отказ от обвинений в адрес тех, кому просто не повезло.

Свобода воли — иллюзия, но это не отменяет необходимости наказания. Однако правосудие должно учитывать реальность: агрессия и девиантное поведение часто результат незрелого мозга, биологических факторов и раннего развития. Мозг подростка еще не способен к полному самоконтролю — и именно поэтому возраст уголовной ответственности должен быть повышен. Закон, игнорирующий биологию, лишь калечит судьбы. И наказание должно быть не символом возмездия, а действенным средством. Пока оно не исследовано — его эффективность сомнительна.

Право на смерть — такое же важное, как и право на жизнь. Особенно если речь идет о мозговых заболеваниях, которые делают человека неспособным выразить волю. Закон об эвтаназии в Нидерландах — шаг вперёд, но всё ещё охватывает не всех. Люди, просто уставшие от жизни, или пациенты с деменцией, нуждаются в праве на добровольный и достойный уход. Это требует широкой общественной и юридической поддержки.

Нейронаука, некогда маргинальная, стала одной из ключевых областей знания. Современные методы — от глубокой стимуляции мозга до нейропротезов и генной терапии — открывают беспрецедентные возможности. Но и здесь есть побочные эффекты: стимуляция может вызывать суициды, психозы, зависимость. Пока что побочные явления изучены плохо, и нейронаука требует такой же тщательной оценки, как и любая другая медицина.

Сегодня более четверти европейцев страдают заболеваниями мозга. Это требует не только медицины, но и политической воли. Бюджеты на нейроисследования пока отстают. Если мы действительно хотим создать общество, в котором каждый имеет шанс — с детства и до последнего дня — нам нужно понимать: человек не лепит себя сам. Его лепит мозг. И всё, что мы можем — помочь этому мозгу развиваться в наилучших возможных условиях.