Соловьёв назвал свою книгу «Оправдание добра», будто добро нуждается в защите. Но если добро — это высшее, то как его можно оправдывать? Чем именно? Ведь для всякого оправдания нужен суд, нужны основания, критерии — а если добро выше всего, то его нельзя судить по чему-то иному. Оно не может опираться на внешнее, потому что само должно быть опорой.
И тут возникает тревожная мысль: а что, если вся система, построенная вокруг этого добра — например, соловьёвская идея теократии — это всего лишь внешняя форма? Утопия, в которой «добро» встраивается в определённый порядок, где ему отводится почётное место. Но если в ту же форму вложить противоположный смысл — если вместо добра туда поместить зло, просто поменяв местами названия и значения — ничего не изменится. Сама конструкция останется прежней. Те же слова, та же логика, те же категории. Только прочтение будет другим. Будто включили лампу другого цвета — и всё заиграло иначе, хотя обстановка не поменялась.
Это означает, что содержание добра и зла может быть не абсолютным, а договорным. Что они существуют не как истины, а как конвенции — соглашения внутри культуры, языка, сообщества. Назвал одно — добром, другое — злом, и начинаешь жить по этим обозначениям. Сменил ярлыки — и всё рухнуло. Или, наоборот, ничего не рухнуло, потому что ярлыки — это и есть единственное, что держит конструкцию. В этом и заключается радикальный скепсис: если можно так легко перевернуть мораль, не изменяя структуры, значит, у этой морали нет твёрдого основания. Всё зависит от рамки, от чтения, от соглашения. И, значит, оправдывать добро становится не только невозможным, но и бессмысленным: нет высшего суда, который мог бы вынести окончательный приговор.
***
Русская история и русский язык обладают странным и пугающим качеством — способностью оборачиваться. Не просто меняться, а именно переворачиваться: резко, внезапно, как крышка ловушки. То, что сначала кажется светлым пространством, вдруг становится тёмной коробкой. Этим свойством наделён и язык — он как маскарадный костюм, за которым прячется другой смысл. За мягкой интонацией может скрываться угроза, за патетической фразой — насмешка, за благородной риторикой — подлая подмена.
***
Для революционного марксиста настоящая дружба — это дружба Маркса и Энгельса: не личное чувство, а союз по делу, по идее. Здесь чувства, по сути, перестают быть автономными: они подчинены структуре мировоззрения. Не любовь, а солидарность. Не вдохновение, а идеологическая убеждённость. Человеческое переосмысляется через политическое. Отсюда и отторжение Пушкина — как голоса не той эпохи, не того класса, не того способа быть человеком.
***
