На рубеже войны Франция представляла собой сложную политическую мозаику, в которой различные партии — от левых до правых — соперничали за власть, но при этом были вынуждены искать компромиссы. В апреле–мае 1914 года радикалы, вновь победившие на парламентских выборах, не смогли получить большинства и были вынуждены сформировать коалицию с центристами из «Демократического Альянса» и «независимыми социалистами». В результате возникло левоцентристское правительство во главе с Рене Вивиани, при президенте Раймоне Пуанкаре, представителе умеренного республиканского лагеря.
Правым оппонентом этого кабинета выступали монархисты и националисты — в частности, «Французское действие» и «Лига патриотов». Слева располагалась СФИО — социалистическая партия, связанная со Вторым Интернационалом. Она настаивала на борьбе с милитаризмом, капитализмом и войной как формой буржуазной агрессии. Лидеры СФИО Жан Жорес и Жюль Гед были убеждёнными марксистами. Их риторика опиралась на постановление Штутгартского конгресса 1907 года: в случае войны социалисты обязаны стремиться к её прекращению и использовать кризис для ускорения краха капитализма. Основной инструмент — всеобщая стачка.
Однако даже накануне войны в рядах социалистов не было единства. Жорес рассчитывал на антивоенное сотрудничество с немецкими товарищами, но допускал, что если войны избежать не удастся, социалисты «выполнят свой долг». Гед считал антивоенную стачку утопией и полагал, что без революции войну не остановить. Параллельно с ними выступала Всеобщая конфедерация труда (ВКТ), вдохновлённая анархо-синдикализмом. Её члены, не признавая ни парламентской борьбы, ни выборов, ориентировались на прямое действие — от забастовок до полной остановки страны. Они стремились к уничтожению наёмного труда и экспроприации капитала. Власти, опасаясь этих радикалов, заранее подготовили список из 3 тысяч лидеров, подлежащих аресту в случае мобилизации.
Но в последние дни июля 1914 года всё изменилось. После объявления Австро-Венгрией войны Сербии министр внутренних дел Луи Мальви настоял на отмене арестов по «списку Б», аргументируя это возможностью договориться с социалистами и профсоюзами. Он оказался прав. Уже 1 августа, когда началась мобилизация, руководство СФИО собралось в Париже. Убийство Жореса, болезнь Геда и общее давление ситуации вынудили социалистов отступить от прежних позиций. Прозвучала ключевая фраза: «Печальная судьба насильно приводит нас к оборонительной войне». Профсоюзы также отказались от идеи стачки.
Когда Германия объявила войну Франции, в стране произошёл мощный взрыв патриотических чувств. Идея «священного единения» — союза всех французов перед лицом внешней угрозы — овладела как парламентом, так и улицами. Социалисты, включая Жюля Геда, вошли в состав правительства. Рабочие и крестьяне, интеллигенция и буржуазия — все сочли участие в войне делом национального спасения. Похороны Жореса превратились в акт национального согласия: даже анархо-синдикалисты отказались от прежних лозунгов. На фронт отправились миллионы. В августе, на волне энтузиазма, парламентарии единогласно проголосовали за чрезвычайные военные кредиты.
СФИО вскоре официально оправдала участие своих представителей в правительстве: это якобы не было обыкновенным соглашением с буржуазией, а актом самопожертвования ради спасения нации. Но фактически социалисты отказались от принципов Второго Интернационала, в результате чего тот раскололся. Французская партия стала частью новой политической реальности, где борьба с врагом вытеснила классовую солидарность. Риторика революции уступила место лозунгам обороны Отечества.
Французская пресса быстро включилась в создание образа врага. Германию обвиняли во всех бедах — от развязывания войны до разрушения культурных памятников и зверств в оккупированных городах. На страницах газет и на агитационных плакатах немецкий солдат превращался в зверя, угрожающего детям и святыням. Особенно сильный резонанс вызвало разрушение библиотеки в Лувене и обстрел Реймского собора — символов культуры и цивилизации. Потопление «Лузитании» стало важной вехой в формировании международной антинемецкой коалиции — здесь трагедия обрела глобальный масштаб.
Интеллигенция, в том числе академики, профессора, писатели, также встала под ружьё пропаганды. В ответ на манифест 93 немецких учёных, оправдывающих войну, французские интеллектуалы выступили с коллективным осуждением агрессии. Это противостояние культуры и варварства стало неотъемлемой частью мобилизации умов. Историки призывали к реваншу: вернуть Эльзас и Лотарингию, а заодно и левобережные земли Рейна.
Так происходила трансформация французского общества в условиях войны: от антивоенного радикализма к мобилизационному согласию, от классовой борьбы — к идее национального единения. И если Германия обвинялась в грубой силе, то Франция — в глазах своих граждан — выступала хранительницей цивилизации. На этой моральной платформе строилась не только политическая стабильность, но и легитимация самых тяжелых решений. Война объединила Францию, но ценой отказа от прежних идеалов.
С началом Первой мировой войны во Франции был введён режим осадного положения, предусмотренный законами 1849 и 1878 годов. Это означало, что поддержание общественного порядка перешло к военным властям: они могли запрещать собрания, забастовки, публикации, а военные трибуналы — судить гражданских без участия адвокатов. Была введена жёсткая цензура: газеты выходили с белыми пятнами — вместо удалённых цензурой фрагментов. Парламент разошёлся после заседания 4 августа 1914 года, и неизвестно было, когда вновь соберётся. Власть сосредоточилась в руках исполнительной власти и армейского командования, где генерал Жоффр действовал фактически автономно.
После неожиданно быстрого наступления германской армии и бомбардировки Парижа в начале сентября правительство эвакуировалось в Бордо. Лишь после победы на Марне и стабилизации фронта власти вернулись в столицу. Постепенно парламент восстановил свои функции, и с мая 1915 года в нём начали звучать критические голоса, в том числе на закрытых заседаниях. Ярче всех выступал бывший премьер Жорж Клемансо, который с трибун Сената и со страниц своей газеты безжалостно обрушивался на правительство за неэффективность и призывал к войне до победного конца.
Тем временем Франция, как и другие страны, оказалась втянутой в затяжной конфликт, подрывающий все старые представления о возможности быстрой победы. Потеря северо-восточных департаментов, на которые приходилось около 80 % производства чугуна и значительная часть сельскохозяйственного потенциала, вынудила государство взять на себя прямую координацию экономики. Под контролем государства оказались железные дороги, торговый флот, внешняя торговля и валютные операции. Правительство устанавливало цены и зарплаты, распоряжалось рабочей силой. Государственные комитеты, в состав которых входили крупнейшие промышленники, распределяли заказы и ресурсы. Крупный бизнес — от Ситроена до Шнейдера — получил небывалую роль и прибыль.
В условиях жесткой централизации производства постепенно вводились ограничения на потребление продовольствия, топлива и других товаров. Карточки на хлеб появились лишь в январе 1918 года, когда продовольственная ситуация стала критической. Экономика финансировалась за счёт займов и инфляции — количество бумажных денег выросло в шесть раз. Выросли и цены — в четыре раза — опережая рост заработной платы. Возник «чёрный рынок», росло социальное недовольство.
На фоне этих перемен политическая формула «священного единения» трещала по швам. Мобилизация разметала организации социалистов и профсоюзов, стачки почти прекратились. В первые месяцы войны лишь писатель Ромен Роллан в швейцарском изгнании напоминал о необходимости антивоенного сопротивления. Но постепенно нарастало недовольство и внутри СФИО, и среди профсоюзов. Альфонс Мергейм и Альбер Бурдерон начали строить международные связи: в 1915 году они приняли участие в Циммервальдской конференции, где отказались поддержать радикальные призывы Ленина, но выступили за мир без аннексий и выход социалистов из правительств.
Во Франции «циммервальдское меньшинство» сначала оставалось в тени, но постепенно нарастало его влияние. В июне 1916 года трое социалистов — Бризон, Блан и Дюжан — стали первыми французскими депутатами, проголосовавшими против военных кредитов. Их поддержка в партии росла: на съезде СФИО в августе 1916 года более трети делегатов выступили за мирные инициативы. Барбюс в своём романе «Огонь» показал ужасы окопной войны, добавив голоса фронтовиков к общественному давлению. Цели войны становились всё менее ясными, а требования «вернуть Эльзас и Лотарингию» всё менее убедительными на фоне страданий солдат и тыла.
Правительство старалось не высказываться прямо. Когда в декабре 1916 года Германия предложила переговоры, а президент США Вудро Вильсон выступил с инициативой выяснения условий мира, Франция заявила, что переговоров с Германией не будет. Тем не менее вопрос о мире вышел на первый план, вызвав раскол в правящих кругах. Правые и радикальные националисты настаивали на аннексиях и репарациях. Левые социалисты и часть радикалов — на компромиссе. СФИО потребовала от правительства чёткого заявления о мирных целях и отказа от территориальных претензий. Ответа не последовало.
Политический кризис развернулся открыто в декабре 1916 года: парламент, представив 18 критических резолюций, проголосовал за переформирование правительства. Жоффр был отстранён, но Бриан удержался — ненадолго. Уже весной 1917 года провал наступления под командованием генерала Нивелля, несмотря на преимущество в силах, привёл к катастрофе: армия понесла тяжёлые потери, а в её рядах вспыхнули мятежи. Солдаты отказывались идти в бой, размахивали красными флагами, требовали «немедленного мира», угрожали двинуться на Париж. Охвачены были десятки полков — почти две трети дивизий. Поддержку мятежникам оказывали русские войска, находившиеся на французской земле, а также тыловые рабочие, особенно женщины, участвовавшие в демонстрациях и забастовках.
Обострение ситуации совпало с внешними потрясениями: вступлением США в войну и Февральской революцией в России. Во Франции митинги солидарности с русскими событиями собирали тысячи. Левая часть СФИО воспринимала падение царизма как начало мировой революции. Руководство партии — как укрепление союза демократий. Правительство Рибо лавировало: приветствовало революцию, но отказывалось принимать условия мира, сформулированные российским Временным правительством и Советами.
Общество дрожало от напряжения. Антивоенные лозунги звучали всё громче. Распадающаяся левоцентристская коалиция уже не могла обеспечить устойчивость правительства. Отказ Рибо выдать паспорта на Стокгольмскую конференцию социалистов привёл к голосованию части социалистов против правительства. Тем самым начался окончательный разрыв с политикой «священного единения».
Солдатские волнения были подавлены Петэном, сменившим Нивелля: он сочетал репрессии и уступки — от расстрелов и арестов до улучшения условий и отпусков. Однако политическое давление продолжало нарастать. Клемансо, обвинив Мальви в предательстве Франции, стал лидером «партии победы» и правой опоры антипацифистской линии. Аресты редакторов левых изданий, клевета, обвинения в работе на немцев — всё это стало инструментами борьбы против внутренних оппонентов войны. Вскоре ушло в отставку правительство Рибо, за ним — и кабинет Пен-леве, который, несмотря на попытки объединить политиков от левых до умеренных правых, просуществовал всего два месяца.
Таким образом, к осени 1917 года Франция подошла в состоянии политической усталости и внутреннего разлома. Угроза революции сочеталась с растущей военной зависимостью от союзников. Политика «священного единения» оказалась исчерпанной. Страна, истощённая, разделённая и уставшая, ждала новых решений.
Приход Жоржа Клемансо к власти в ноябре 1917 года ознаменовал решительный поворот французской политики: от внутренних колебаний и неустойчивости — к жесткому курсу на войну до победного конца. Его знаменитое выступление перед парламентом стало программным манифестом: «Я веду войну везде… до последних минут, которые будут принадлежать нам». Впервые за всю войну глава правительства открыто заявил, что компромиссы невозможны, пацифизм — преступление, а пораженцы подлежат суду. Это была не просто политическая декларация, а сигнал к мобилизации всех сил страны и к подавлению внутреннего инакомыслия.
Стиль правления Клемансо резко отличался от привычной французской политической культуры Третьей республики. Он отказался от широкой коалиции и кабинетного баланса интересов: в ключевые министерства он назначил своих людей — лояльных, но не влиятельных. Сам он объединил в своих руках посты премьера и военного министра, лично координировал управление экономикой, армией, внешней политикой и даже полицейским надзором. Парламент предоставил ему чрезвычайные полномочия, а общество — безоговорочную поддержку. Так родился образ «отца победы», харизматичного лидера военного времени, сочетающего жесткость с авторитетом.
Первым ударом Клемансо стало показательное преследование «виновников пораженческих настроений» — Жозефа Кайо и Луи Мальви, которых он обвинил в попытках заключить сепаратный мир. Процессы были политическими по существу и демонстративными по форме: доказательств не искали, а приговоры стали сигналом обществу. Это произвело эффект: антивоенная агитация практически исчезла из публичного пространства. Однако в подполье и на левом фланге — в профсоюзах и в СФИО — пацифистские настроения только усилились. К лету 1918 года центристское крыло социалистов во главе с Жаном Лонге взяло верх в партии, признав и солидарность с Советской Россией, и уважение к позиции США.
На международной арене Клемансо вел параллельную борьбу — с одной стороны, укрепляя союз с Великобританией и США, с другой — организуя антисоветскую интервенцию. Октябрьская революция и последовавшее за ней мирное предложение большевиков об аннексиях и контрибуциях вызвали во Франции неоднозначную реакцию: часть общества, включая профсоюзы, увидела в них шанс на скорый и справедливый мир, но Клемансо — угрозу. Отказ большевиков продолжать войну, подписание Брестского мира и тем самым развал Восточного фронта были восприняты им как предательство союзников. Франция не только не признала Советскую Россию, но стала одним из главных организаторов военной и дипломатической блокады.
Когда в 1918 году Германия предприняла решающие наступления, обрушившиеся на Францию с новой силой, Клемансо проявил стойкость. Он отказался покинуть Париж, вопреки предложениям военных, и настоял на сохранении Фоша и Петэна в командовании. Поддержка Клемансо позволила создать единое союзное командование под началом Фоша и ускорить прибытие в Европу американских войск. Он добился главного: к середине 1918 года на французской земле находился миллион американских солдат, и началось наступление, положившее конец немецкому сопротивлению.
Когда в октябре Германия обратилась к Вильсону с просьбой о мире, Клемансо воспринял это сдержанно. Его отношение к «14 пунктам» Вильсона было резко критическим. Он и Ллойд Джордж не скрывали раздражения: эти принципы напоминали им большевистский декрет о мире и подрывали право союзников на послевоенные гарантии и территориальные компенсации. Для Клемансо дипломатия без тайных договоров была утопией, а отказ от аннексий — наивностью. Его сдержанная реакция едва не сорвала переговоры о перемирии, но, столкнувшись с угрозой публичного давления со стороны США, союзники уступили. 11 ноября 1918 года перемирие было подписано. Клемансо, услышав эту весть, сказал: «Я ждал этой минуты 47 лет».
Для Франции Первая мировая война стала катастрофой, сопоставимой лишь с наполеоновскими или франко-прусской войнами. Из более чем 8,5 миллионов мобилизованных свыше 1,3 миллиона погибло. Было ранено около 3 миллионов. Если учитывать мирных жителей и умерших от эпидемий, то потери достигали 2 миллионов человек. По отношению к численности населения эти потери стали самыми высокими среди великих держав (кроме России). Франция выиграла войну, но ценой, сопоставимой с национальной трагедией.
Клемансо остался у власти до января 1920 года. В памяти современников он остался не просто как премьер, а как человек, символизировавший решимость довести войну до конца, взять на себя ответственность, не уступить даже под натиском союзников, не дрогнуть перед внешним врагом и внутренним недовольством. Он не был диктатором в юридическом смысле, но был политическим полководцем, вождём нации в момент высшего напряжения, в роли, которая в другой стране могла бы потребовать военной хунты. Во Франции оказалось достаточно одной железной воли.
