Первобытное общество представляло собой рыхлую сеть независимых, но тесно контактирующих между собой общин. Их связи были двойственными: взаимопомощь и торговля соседствовали с насилием и жестокой враждой. Конфликты чаще всего вспыхивали в ответ на причинённый ущерб, который воспринимался не как личная обида, а как посягательство на всю общину. Даже убийство могло быть компенсировано только другим убийством, причём мстили не обязательно убийце, а любому члену его рода.
Человеческая жизнь в этих сообществах ценилась крайне низко. Повсеместными были детоубийства, жертвоприношения, каннибализм, а также суровые расправы над нарушителями социальных норм. Обычным делом становились ритуальные убийства и массовое истребление целых родов, включая женщин, стариков и детей. При этом такая жестокость не воспринималась как отклонение, напротив — она составляла ткань повседневности и поддерживалась общественным мнением.
Наиболее частым поводом для межродовых столкновений было нарушение территориальных границ. Как указывает ряд исследователей, территориальность у первобытных людей имела те же функции, что и у животных: защита ресурсов от чужаков. Под «территорией» понималось не просто место обитания, а исключительное право на использование ресурсов в пределах определённого пространства. Формы защиты варьировались от прямой агрессии до символических жестов устрашения. Но нарушение этого исключительного права неизменно приводило к насилию.
Однако не всякая агрессия сводилась к борьбе за ресурсы. В некоторых случаях войны и убийства предпринимались ради демонстрации силы или вследствие религиозных и магических убеждений. Особенно ярко это проявлялось в «охоте за головами» — практике, основанной на вере в то, что человеческая голова хранит жизненную силу, которую можно присвоить. Фрезер указывал, что у многих народов голова воспринималась как вместилище души. Сохраняя голову врага, воины верили, что удерживают его магическую силу. При этом Шнирельман допускал, что под маской ритуала могла скрываться и обычная жажда наживы.
Первобытные войны редко отличались избирательностью. Уничтожались все, без различия по возрасту и полу. Война не была исключением из нормы — она была нормой, неотъемлемым элементом общественного устройства. П. Кластр писал, что насилие лежало в основе быта, а добыча еды зачастую сопровождалась вооружёнными налётами.
Чтобы понять, как велись такие войны, исследователи обращаются к этнографическим данным о племенах с низким уровнем развития: маори, африканские народы, индейцы Северной Америки, чукчи и эскимосы. Эти войны велись с жестокостью, граничащей с истреблением. В условиях кочевого образа жизни и охоты борьба за пищу и территорию велась до полного уничтожения противника. Пленные зачастую не брались, а если и брались, то в условиях скудных ресурсов были обузой, а не выгодой. Рабство было экономически нецелесообразным.
История хранит примеры, когда агрессия имела этнические масштабы. Маори в XV веке истребили всех мужчин мариори и взяли их женщин. Подобное произошло и в XIV веке, когда караибы захватили острова ароваков. Населённые пункты в таких случаях разрушались, а мужчины уничтожались.
С развитием орудий труда и наступлением неолита война получила новые формы. Появились метательные виды оружия — лук, праща, дротик, бумеранг. Тактика вражды повторяла охотничьи приёмы: засады, обвалы, использование огня. Война становилась делом всего взрослого населения. Там, где племена оседали, мужчины патрулировали границы, защищая поселения.
Одомашнивание северного оленя, переход к земледелию и скотоводству внесли в мотивы войн новый — экономический. Селения начали возникать в плодородных районах, росло население, и вместе с ним — конкуренция. Земледельцы и кочевники всё чаще сталкивались. Города, в которых концентрировались запасы и ценности, становились желанной добычей. Для оседлого земледельца поражение в войне означало гибель: утрата полей и запасов оставляла его без средств к жизни.
С ростом населения и развитием технологий, от мезолита к неолиту, войны становились масштабнее и смертоноснее. Медное и бронзовое оружие дополнило традиционные каменные орудия. Массовое участие мужчин и ожесточённое отношение к врагу делали войны затяжными и кровавыми. Враждебность к «чужим» сочеталась с безразличием к собственной жизни. Только страх перед сверхъестественным возмездием и примитивность оружия сдерживали полное взаимное истребление.
Убийства, нанесение телесных повреждений, похищения — всё это было нормой человеческих отношений в ту эпоху. Распространение примитивного оружия не только делало насилие более доступным, но и усиливало уверенность агрессора в своей неуязвимости. Конфликты обострялись в результате изменения социальной структуры общин, особенно когда внутри них появлялось несколько претендентов на лидерство. Подобные ситуации часто возникали в результате объединения «гаремных» семей. Бороться приходилось не только за пищу, но и за женщин. В условиях крайнего дефицита ресурсов это могло приводить даже к каннибализму.
Наиболее сильный страх первобытного человека был связан с угрозой для жизни, здоровья, телесной неприкосновенности, имущества. Инстинкт самосохранения формировал психологическую готовность к защите. Косвен видел в эмоциях страха один из древнейших психических механизмов. В отличие от животных, первобытные люди, по его мнению, стремились уклониться от конфликта, а не нападать. Однако иная точка зрения утверждала, что именно нападение, а не бегство, было главной реакцией на угрозу.
Защитные механизмы, как инстинкт самосохранения, свойственны большинству живых существ. Первобытный человек, находясь в постоянной угрозе, развивал реакцию на агрессию как на норму существования. Позднее, по мере усложнения общества, эти формы реагирования стали рассматриваться как нежелательные и затем — как наказуемые. Инстинкты мести и самообороны, как полагает О. В. Малова, формируются ещё до вступления человека в общественные отношения, они проистекают из самой природы человека.
Реакция первобытного человека на насилие заключалась в немедленном физическом ответе, часто с целью не только прекращения нападения, но и возмездия. Помимо убийств, это могли быть и другие формы причинения вреда здоровью — от легких до тяжких. Однако общество того времени ещё не оценивало поступки по мотивам и целям. Значение имели только принадлежность к роду и статус в общине. Деяние соплеменника нередко вызывало попытки замять конфликт, тогда как поступки «чужака» автоматически становились поводом для агрессии.
Убийства между членами разных племён воспринимались иначе, чем внутри своей группы. Убийство соплеменника вызывало тревогу и стремление к улаживанию конфликта, а убийство чужака — месть. Обычное бытовое насилие внутри рода упоминалось реже, что, вероятно, связано с его восприятием как чего-то постыдного и недостойного. Такие преступления совершались простейшими средствами: удушением, утоплением, бросанием камней, ударами ног, палкой или охотничьим оружием.
Наказание за преступления в большинстве случаев возлагалось на пострадавшую сторону. Преступление, совершённое чужаком, встречало ответ в форме вооружённого нападения. Убийцу могли простить или он мог откупиться, но чаще наказывали весь его род. При этом, как замечал М. М. Ковалевский, одни и те же действия могли считаться достойными в одном контексте и преступными — в другом, в зависимости от принадлежности субъекта.
Внутри рода преобладали стремления к сохранению согласия. Открытые конфликты старались решать миром. Но если преступление было тяжким, особенно если оно грозило интересам всей группы, род мог от него отмежеваться. Такое изгнание означало почти верную смерть — человек становился изгоем, вне защиты и участия. Сам институт изгнания со временем усложнялся, становился ритуализированным и сохранялся долго как одно из самых суровых наказаний.
Однако существовали и символические формы наказания. Так, папуасы-гад суп привязывали виновного к столбу на виду у всех, разрешая стрелять в него, но не насмерть. В других племенах разрешение на наказание давалось только ближайшим родственникам жертвы. Если таковых не было, преступление оставалось безнаказанным. Это подчёркивает главенство принципа самопомощи: каждый имел право сам вершить правосудие. Как подчеркивал Г. Кельзен, в первобытном обществе не существовало централизованной власти — наказание определял пострадавший.
В австралийских племенах наказание назначалось конкретными родственниками — например, дядей или тестем. Не отомстить за убийство значило потерять лицо. В других случаях, как у папуасов, даже убийство могло восприниматься как социальная необходимость. У африканских тонга члены племени не наказывали своих — они просили об этом внешних партнёров, чтобы сохранить иллюзию внутренней сплочённости.
Особый интерес представляет наблюдение за системой «идеального равновесия» у гахуку-гама: они стремились не вредить родичам даже в случае преступления. Однако с переходом от родовой к соседской общине, а также с укреплением индивидуальных прав на имущество, родственные связи начали терять защитную функцию. У папуасов-экаги за убийство соплеменника полагалась смертная казнь, так же как и за отказ богача делиться с бедными — это приравнивалось к преступлению против общины.
Тем не менее, убийства в первобытных племенах были обыденным явлением. Особенно сильную эмоциональную реакцию вызывали убийства детей и стариков. Эти преступления воспринимались как особое святотатство: смерть ребёнка — удар по будущему, старика — по памяти и опыту. Но, несмотря на моральное осуждение, детоубийство (инфантицид) и убийство стариков (геронтоцид) были широко распространены.
По мнению историков, основной причиной инфантицида был недостаток ресурсов. Бедные племена не могли прокормить большое количество детей, особенно новорождённых. То же касалось стариков: в условиях кочевого образа жизни, болезней и голода они превращались в неподъёмную ношу для группы. На миграциях стариков оставляли умирать в лесах, пещерах, или, как в Шугнане, в «поедающем предков» месте — с горшком еды, но без шансов на спасение.
В некоторых обществах геронтоцид был настолько систематическим, что люди не доживали до 40 лет. На островах Фиджи, в Австралии, у североамериканских индейцев и племён Африки убийства стариков совершались сознательно и нередко сопровождались каннибализмом. У бурунов говорили: старики уже съели свою долю хлеба. На Суматре стариков заставляли забираться на дерево, чтобы потом «стряхнуть их в землю». Лопари на севере России также бросали больных и старых в пути.
Геродот упоминает племя падеев, где больных убивали до того, как их мясо начинало портиться. Это указывает не только на предельную степень утилитарного мышления, но и на глубоко укоренённую систему ритуализированного расчеловечивания — смерти ради выживания, принятые не как трагедия, а как часть порядка.
В первобытном обществе убийства детей и стариков происходили не только по причинам выживания, но и по мотивам раздражения, неприязни или суеверий. Случай, описанный П. П. Пусторослевым, наглядно демонстрирует, как малая провинность ребенка — случайно рассыпанные ракушки — могла вызвать у взрослого вспышку насилия, закончившуюся убийством. Здесь беспомощность жертвы провоцировала насилие, а не вызывала сочувствие.
Голод и нехватка ресурсов были ключевыми, но не единственными стимулами. Дети становились «излишним грузом» в кочевом быту, особенно новорожденные. Если ребёнок проживал хотя бы час, шансы на его выживание значительно возрастали. Это указывает, что детоубийство не всегда основывалось на бессердечии, а скорее на жестокой логике выживания. А. В. Ховитт и Л. Файзон, наблюдая за австралийскими племенами, подчёркивали искреннюю скорбь родителей после гибели ребёнка, что разрушает представление о «хладнокровных дикарях».
Антропологи пытались выявить закономерности в детоубийствах: кого убивали чаще — мальчиков или девочек. Однако данные оказались противоречивыми. Например, на острове Тикония убивали преимущественно мальчиков, в то время как у эскимосов выживали только двое детей вне зависимости от пола. На бедных Каролинских островах семье разрешалось растить лишь троих детей, а остальных хоронили заживо. У малагашей на Мадагаскаре убивали младенцев, родившихся в «неподходящие» дни.
Наряду с экономическими причинами действовали обычаи и суеверия. В племени акха шестипалые дети или младенцы с врождёнными пороками считались «демоническими» и уничтожались. У пули-акха считали, что если ребенок будет похож на отца, тот вскоре умрёт, истощив свою жизненную силу. Близнецы воспринимались как проявление злых сил: один из них подлежал немедленному уничтожению, а мать — изгнанию.
У племён тукано и кубео младенец вообще не считался человеком — он воспринимался как потенциальная угроза. Лишь позже к нему начинали относиться как к полноправному члену общества. Таким образом, убийства новорождённых были не только инструментом выживания, но и элементом магического порядка, навязываемого сообществом.
Женщины занимали в первобытном обществе противоречивое положение. Они не были полностью бесправными, но и не имели значительного влияния. Их основными функциями были сбор растительной пищи, приготовление еды, воспитание детей. Группа женщин отправлялась на поиски пищи рано утром и возвращалась лишь под вечер, нередко на себе неся добычу для всей семьи. Но в бытовом и общественном устройстве власть принадлежала мужчинам — воинам, старейшинам, носителям традиций. Это подчеркивал П. П. Ефименко, называя женщину в этих сообществах подчинённым существом.
Нередко женскую судьбу решали мифы и поверья. Так, у охотников Восточной Африки бытовала вера, что измена жены ведёт к гибели мужа на охоте. Неудача в добыче пищи, в сборе меда или фруктов также могла быть объяснена «нечистоплотным» поведением женщины. Последствия для неё были фатальны, вне зависимости от вины.
Рядом с женщинами по уровню бесправия стояли и пленные. На раннем этапе истории рабство как институт не существовало — оно было бессмысленным при низком уровне производства. Люди производили ровно столько, сколько могли потребить. Однако практика порабощения военнопленных постепенно формировалась: их воспринимали как трофеи, как движимое имущество. Мужчин обычно не брали в плен — их убивали сразу или ели, особенно в обществах, где был распространён каннибализм. Женщины представляли больший интерес — как сексуальные объекты, как рабочая сила и как средство увеличения численности племени.
На фоне всех этих проявлений насилия важную роль продолжал играть принцип возмездия. Преступления, особенно межродовые убийства, традиционно карались ответными действиями. С появлением систем обмена и дара возникает альтернативный механизм — компенсация. Принцип талиона (око за око) дополняется принципом возмещения ущерба. Так возникает практика «цены крови» — вергельда. Потерпевшая сторона могла выбрать: получить дар или мстить. При этом ответственность за преступление нес не только сам виновник, но и его род. Это сохраняло представление о коллективной вине и солидарной ответственности.
Первобытный человек был существом стадным, физически уязвимым, зависящим от помощи других. Его мир был устроен по жестким законам выживания, и именно это — постоянное соперничество, дефицит ресурсов, страх за свою безопасность — определяло нормы поведения. Убийства слабых — детей, стариков, больных — были не жестокостью ради самой жестокости, а формой адаптации. Задержка в движении, вызванная неспособностью одних поспевать за другими, могла стоить жизни всему племени. Поэтому люди, не способные к быстрой передислокации, становились угрозой для коллектива.
Современные исследования однозначно указывают: эпоха первобытности была одной из самых кровавых. Обязательное возмездие за вред стало не только моральной, но и правовой нормой. Постоянные конфликты, межплеменные войны, убийства, казни и ритуальные акты насилия были обыденной частью жизни. Но важно понимать: не каждое агрессивное действие воспринималось как преступление. Насилие было вписано в социальный порядок, служило основой координации, управления и выживания.
