Февральская революция долгое время оставалась в тени Октябрьской, как в официальной историографии, так и в памяти очевидцев. Октябрьское восстание, породившее новое государство, вызвало у своих участников гордость, желание поделиться воспоминаниями, привлечь к себе луч славы великого события. Советская историография десятилетиями создавала мощный и подробный нарратив о «творчестве масс», при котором заговоры — если и упоминались, то лишь в виде расплывчатого «настроения». В противоположность этому, Февраль, приведший к краху империи, гибели царя и изгнанию элиты, не стал поводом для мемуарной гордости. Его участники предпочли молчание, а эмигрантская среда — особенно монархическая — относилась к организаторам с неприязнью.
Советская традиция видела в Феврале спонтанное восстание, не признавая его заговорщицкой природы. Лев Троцкий подчеркивал, что заговор существовал скорее как настроение, чем как продуманный план. Историки вроде Дякина или Слонимского повторяли эту мысль: разрозненные группы, слабо организованные и не имевшие конкретной стратегии, не могли сыграть решающую роль. Однако это мнение, удобное для марксистского нарратива, не выдерживает исторической критики.
Революция 1917 года была не результатом одной доминирующей силы, а столкновением множественных, разнородных потоков — думских, армейских, либеральных, аристократических, земских, социалистических. Эти потоки пересеклись в двух ключевых местах: на улицах Петрограда и в Ставке Верховного командования. И каждый из них имел черты заговора — от плохо скрываемых до тщательно продуманных.
Французский посол Морис Палеолог в 1916 году с удивлением записал, как свободно в самых разных кругах — от либералов до реакционеров — обсуждалась идея устранения царя. Аристократы без стеснения говорили о царе как о помехе, которую нужно устранить, если она мешает системе. Атмосфера среди элиты была наэлектризована. Даже в лояльных кругах высказывались мысли, что монархия в таком виде неприемлема. Тайные собрания, открытые разговоры, подспудное напряжение — всё это говорило о предреволюционном состоянии общества.
По свидетельству начальника Петроградской охраны Спиридовича, либеральная оппозиция с осени 1916 года фактически вела наступление на власть. Требования ответственного министерства де-факто означали смену режима. Всё чаще звучали призывы к передаче трона, на закрытых заседаниях обсуждали практические шаги. О перевороте говорили не шепотом — идея витала в воздухе, стала почти модной. По словам Шульгина, разговоры об этом были столь распространены, что о них болтали в светских гостиных, «как воробьи чирикают за кофе».
Юрий Ломоносов вспоминал, как разговоры о смене власти звучали даже среди генералитета. Однако ожидалась не уличная буря, а скорее изящная смена монарха по образцу XVIII века — что-то вроде убийства Павла I. Парадоксально, но успехи русской армии в войне стали аргументом в пользу спешки: победа могла укрепить самодержавие, и тогда реформаторы опоздают. Ключевые фигуры чувствовали: действовать нужно сейчас, иначе момент будет упущен.
Когда именно было принято решение действовать? Точной даты мы, скорее всего, не узнаем — это была не одна встреча, а цепь обсуждений. Однако важной вехой стала встреча в октябре 1916 года в офисе депутата Михаила Федорова. Присутствовали ведущие кадеты и думские деятели: Милюков, Гучков, Коновалов, Шингарев, Маклаков, Терещенко и другие. Они согласились: Николай II должен уйти. Страна не может больше выносить его правления, попытки вразумления провалились, а уличная стихия уже неуправляема.
На встрече заговорщики обсуждали варианты престолонаследия. Корона должна перейти к наследнику Алексею, а в силу его возраста страной должен временно управлять регентский совет во главе с Михаилом Александровичем. Обсуждались состав будущего правительства, политическая архитектура после отречения. Но самое показательное — это разногласия по поводу того, кто должен осуществить сам акт свержения и кто будет у власти потом. Одни надеялись, что революционную работу сделают «другие», а они, с опытом и знанием государственного дела, займут ведущие посты в новом порядке. На это Гучков ответил резко: полагаться на то, что кто-то совершит революцию, а потом уступит место профессионалам, — ошибка. Те, кто сделают революцию, возглавят её сами. С этими словами он ушёл, ясно обозначив свою позицию и своё недоверие к либеральной элите.
Так заговор против Николая II вышел из тени. Он не был единым, не был централизованным, не был даже полностью осознанным всеми его участниками. Но это не делает его менее реальным. Он был частью атмосферы, частью политического поля, в котором государственность трещала по швам — под давлением недовольства, амбиций, страха и расчёта.
Заговор Думы и Земгора
В разгар Первой мировой войны, когда Россия оказалась на пределе возможностей, Дума и либеральное общество приступили к действиям, результат которых вошёл в историю как Февральская революция. Этот поворотный момент начался вовсе не с толп на улицах, а с кулуарных совещаний, расчетов и — в полном смысле слова — заговора. Его ядром стали лидеры Прогрессивного блока во главе с Павлом Милюковым, а поддержкой — структуры Земгора, ключевого гражданского тыла армии.
Милюков впоследствии признавал, что уже с начала войны блок принял решение использовать ситуацию для переворота. Их стремление спешить объяснялось опасением, что грядущее весеннее наступление русской армии усилит монархию и сорвёт планы по её устранению. 1 ноября 1916 года Милюков выступил с программной речью в Думе, где открыто обвинял правительство и царский двор в измене, в том числе намекая на императрицу. Фраза «глупость или измена?» стала лозунгом, обрушившимся на царскую власть с парламентской трибуны. Речь, как утверждали его коллеги, стала началом революции — актом открытого идеологического разрушения легитимности верховной власти.
Поддержка пришла отовсюду. Земские и городские союзы, контролировавшие снабжение армии и помогавшие фронту, влились в заговор. Их лидеры, такие как князь Львов, открыто поддержали идею временного правительства в случае переворота. Их влияние усиливало давление на Милюкова, радикализуя кадетов и создавая запасной план — не просто сменить министров, но и изменить саму конструкцию власти. Даже офицеры полиции доносили в столицу, что рабочая группа при Военно-промышленном комитете готовит массы к восстанию. Правительство игнорировало предупреждения. Штюрмер и его окружение, включая министра внутренних дел Протопопова, не придавали серьёзного значения тому, что происходило, полагая, что «это уже было в 1905 году — и переживём снова».
Среди заговорщиков обсуждались детали будущего устройства страны: регентство, состав нового правительства, отстранение Николая II. Но единства не было. Некоторые полагали, что революцию сделают одни, а управлять после придут другие. Гучков предупреждал: это наивность. Те, кто свергнет царя, и будут новой властью.
В этом хаосе мнений Дума стала реальным центром силы. Ее заседания превращались в политические манифестации. На фоне молчания правительства, молчания, воспринятого как признание вины, речи Милюкова, Шульгина, Маклакова звучали как приговор. Распутин, Протопопов, Штюрмер — символы «темных сил» — становились фигурами ненависти, а их связи с царским домом лишь усиливали эффект.
Популярность Думы резко выросла. Пресса, цензура которой не успевала за событиями, наполнялась пустыми полосами, которые народ расценивал как знак государственной лжи. Противники режима переписывали думские речи и рассылали их в тысячи копий по всей стране. Аплодисменты в зале заседаний перекликались с подъемом патриотического и одновременно оппозиционного чувства в тылу и на фронте.
Выступление Пуришкевича, черносотенца и монархиста, неожиданно усилило этот эффект. Его обвинения в адрес придворной клики и Распутина окончательно разорвали традиционный фронт поддержки царя. Пуришкевич стал героем либеральной общественности, фракция правых раскололась, Родзянко получил всенародную поддержку. Впервые с трибуны парламента радикальная критика прозвучала от того, кого не могли заподозрить в сочувствии к революции.
Попытки премьера Трепова — энергичного и опытного администратора — наладить диалог с Думой провалились. Ни личные встречи с депутатами, ни согласие убрать непопулярных министров (за исключением Протопопова) не спасли ситуацию. Дума продолжала видеть в правительстве врага. Думские лидеры искали не компромисса, а полной победы.
Поддержка приходила теперь и от Государственного совета, и от дворянских съездов, и от бывших опор режима. Последний съезд дворян открыто потребовал сильного правительства, избавленного от придворных влияний. Их резолюции совпадали с формулировками Прогрессивного блока. Власть теряла опору, её противники приобретали институциональный вес и союзников.
Параллельно земские и городские союзы, лишённые возможности официального съезда, стали собираться тайно. Резолюции принимались в квартирах, письма и планы обсуждались за закрытыми дверями. Князь Львов лично разрабатывал схему переворота и готовился координировать смену монарха с великим князем Николаем Николаевичем. В его арсенале были десятки подписей земских лидеров, поддерживавших его кандидатуру на пост главы нового правительства.
На этом фоне Дума превратилась в центр власти де-факто. Она открыто отвергала работу с новым премьером, поддерживала саботаж против «темных сил», блокировала законопроекты, создавая иллюзию парализованного государства. Даже продуктивный законопроект о введении земств в волостях, годами считавшийся символом либерального движения, был отложен. Всё внимание теперь было сосредоточено не на реформах, а на перехвате власти.
Главный инструмент, с помощью которого Дума добилась такого влияния, был прост и мощен: публичное разоблачение «предательства» верховной власти. Легенда о Распутине, вмешательстве императрицы и немецком следе оказалась эффективней любого манифеста. Она расколола правых, деморализовала центр, дала народу символическую картину врага. И эту картину ежедневно укрепляли с думской трибуны, в пресс-релизах, через нелегальные гектографы и «листки» на фронте.
К декабрю Дума уже не просила уступок, она диктовала. И хотя формального переворота ещё не случилось, государственная власть была фактически нейтрализована. Оставалось только дождаться грозы. И как предсказывал Милюков, она была совсем близко.
Заговор семьи
В предреволюционной России 1916 года катастрофа монархии становилась все более очевидной — не только в глазах либеральных политиков, но и в среде самой императорской фамилии. Великие князья, ближайшие родственники Николая II, уже не сомневались в том, что царь ведет страну к гибели, и искали способ, как спасти династию... без него. Критика, заговоры, попытки переворота, даже убийство — семья перешла от разговоров к действиям, полагая, что именно она может и должна спасти Россию от собственного императора.
Когда Милюков с думской трибуны обвинял власть в измене, Николай Михайлович — один из самых образованных и язвительных Романовых — вручал Николаю II послание, убеждая, что Александра Федоровна, царица, разрушает империю. Это письмо, написанное по настоянию матери и сестер императора, стало лишь первым в череде аналогичных «откровений». Николай выслушал — и передал его супруге. Ответ царицы был вспышкой негодования: вместо защиты она увидела в поведении мужа слабость, измену, трусость. Их брак, казавшийся оплотом власти, на глазах превращался в источник политической изоляции.
На царя обрушились родственные демарши. Николай Николаевич, влиятельный полководец, добивался создания ответственного министерства. Михаил Александрович, брат императора, через письма и личные визиты намекал на необходимость перемен, а его супруга — графиня Брасова — открыто формировала салон оппозиции. Семейные советы, переговоры с Родзянко, приглашения к заговору — все это делалось под лозунгом спасения престола, хотя на деле речь шла уже не о поддержке монархии, а о ее переформатировании.
Кульминацией стала ночь, когда был убит Распутин. В деле участвовали не только черносотенец Пуришкевич, но и великие князья: Дмитрий Павлович, Юсупов, зять императора. Поддержка пришла даже от английских разведчиков. Их телеграмма из Петрограда говорила откровенно: «цель достигнута». Романовы, стоявшие за заговором, полагали, что устранив Распутина, они открыли путь к оздоровлению власти. Вместо этого они окончательно подорвали монархический авторитет.
Вместо восхищения царь встретил убийство с ледяным отчуждением. Его реакция была прямая: «Руки моих родственников в крови мужика». Но за этим стоял не только моральный шок. Николай II осознал, что теряет контроль даже над собственной семьей. Судебного разбирательства не последовало: Дмитрий был выслан на Персидский фронт, Юсупова отправили в ссылку. Однако царская немилость лишь усилила враждебность семьи. Младшие Романовы, включая тех, кто открыто участвовал в заговоре, превратились в моральных героев либеральной публики.
С этого момента семья начала планировать уже не отдельные акции, а полный государственный переворот. Великий князь Кирилл, Николай Михайлович, Александр Михайлович — каждый из них обсуждал не просто отстранение царицы, но и возможность замены самого Николая. Кандидатом на престол должен был стать великий князь Николай Николаевич. Поручения передавались через представителей Земгора, как в случае с тифлисским мэром Хатисовым, который лично предложил Николаю Николаевичу возглавить переворот. Тот отказался, сославшись на слабость армии и непонимание масс. Но отказ был продиктован не принципами, а страхом неудачи.
Наиболее одиозные идеи доходили до обсуждения физического устранения Александры Федоровны — как в беседе Марии Павловны с Родзянко, когда та сказала: «Надо ее уничтожить». Родзянко, хотя и был шокирован, тем не менее не сообщил царю о разговоре. Подобные сговоры в аристократических кругах стали нормой.
Окончательный разрыв произошел, когда Николай отверг коллективную просьбу семьи смягчить наказание убийцам Распутина. Его резолюция: «Никому не дано право заниматься убийством» — была встречена как предательство интересов династии. Все неофициальные отношения были разорваны. Императрица Мария Федоровна, мать Николая, выговаривала ему за грубость и жестокость, даже она перешла в лагерь оппозиции. В глазах великокняжеской среды царь стал изолированным, обреченным, почти безумным. Некоторые, как Александр Михайлович, сравнивали его положение с командиром корабля, которого нужно отстранить, потому что он утратил рассудок.
Фамильные заговоры сопровождались тесным контактом с оппозицией. Михаил Александрович лично встречался с Родзянко, выслушивал предложения, даже готов был способствовать удалению Александры Федоровны. Земгор координировал заговор через свою сеть, включая военных и региональных лидеров. Идея вооруженного переворота обсуждалась в кругах гвардии, где великие князья традиционно имели влияние. Преображенцы, казаки, гусары — списки возможных участников обсуждались за ужинами и при шампанском.
Эффект убийства Распутина оказался не только моральным, но и политическим. Его смерть не «освободила» власть, а лишила ее последней линии защиты. Императрица окончательно замкнулась, царь остался без советников. Оппозиция, наоборот, получила миф о героизме, которым обосновывала насилие как средство спасения Родины. В сознании масс террор становился допустимым. Если члены семьи позволили себе убить «темную силу», то чем хуже революционеры, решившие устранить саму семью?
Сам Николай знал о заговоре, но не действовал. Он считал, что родня — не враги, а заблудшие. Он не мог решиться изгнать или арестовать супругу. Не хотел наносить «удар по себе». Он надеялся, что буря пройдет. Что родственники опомнятся. Он ошибся. Именно семья первой предала трон — морально, политически, затем организационно. Их участие в подрыве легитимности, в деморализации гвардии, в создании атмосферы «неизбежности перемен» сыграло роль куда более глубокую, чем все речи Милюкова и протесты Керенского.
Они хотели спасти империю, устранив пару человек. В результате они помогли разрушить саму идею монархии. После них осталась только оболочка власти — беспомощная, осажденная и обреченная. Когда наступил Февраль, Николай оказался один не только перед Думой, но и перед собственной фамилией. И на этом его правление завершилось.
Заговор Гучкова и Ставка
Гучков, один из главных политических игроков поздней империи, сыграл ключевую роль в формировании того, что позднее историки назовут заговором против Николая II. Его амбиции не ограничивались парламентаризмом. Он стремился изменить устройство власти руками военных — не насильственно, но решительно. Оппозиция видела в армии не только силу, но и средство для политического маневра: без согласия командующих невозможно было заставить императора отречься. Потому и велись систематические переговоры с генералами.
Гучков был не только идеологом, но и организатором. Он собирал вокруг себя влиятельных офицеров в рамках «кружка», который иногда называли масонской ложей, хотя это определение скорее отражало внешнюю форму и атмосферу, чем реальное членство в тайных обществах. Этот кружок стал ареной интенсивного обмена идеями между политиками и военными. В нем участвовали будущие высокопоставленные командующие — Алексеев, Гурко, Поливанов, Лукомский, Данилов и другие. Не было единого плана, но было общее убеждение: Николай II должен уйти.
Активность кружка привлекла внимание охранки. Спецслужбы фиксировали встречи, докладывали о нелояльных настроениях, отмечали распространение секретных сведений. Сухомлинов, возглавлявший военное ведомство, попытался ослабить «соправительство» внутри армии, отправляя его членов подальше от Петербурга. Но война всё изменила. «Младотурки» начали возвращаться, теперь уже как востребованные военачальники. Алексеев стал начальником штаба, Поливанов — министром, остальные заняли ключевые посты.
К началу 1916 года Гучков и его ближайшие союзники окончательно решают: император должен быть смещён. Разговоры ведутся с депутатами, генералами, общественными деятелями. Сам Гучков разрабатывает несколько сценариев переворота — от ареста царя на станции до вмешательства элитных частей. Основная ставка — на операцию по захвату царского поезда. Но если Николай не отречётся? Здесь мнения расходились. Сам Гучков утверждал, что против убийства, но показания современников говорят о допуске всех возможных мер.
Ключевым звеном в цепи заговорщиков был генерал Алексеев. Он долго оставался в тени, но его симпатии были на стороне заговорщиков. Он поддерживал связь с оппозицией, принимал делегации, обсуждал не только военные вопросы. Его критика правительства и монархии становилась всё более резкой. Официально лояльный, он в частных беседах обрушивался на царскую власть, называя её неспособной и даже вредной. Армейская элита, особенно офицеры Генштаба, разделяла его оценки.
Императрица Александра и Николай знали о переписке между Алексеевым и Гучковым, но ограничились устными предупреждениями. Алексеев всё отрицал. Николай проявил наивную веру в верность генералов. Он не видел в них заговорщиков, а только недовольных подчинённых.
В конце 1916 года Алексеев уходит на лечение, его место временно занимает Гурко — решительный, либеральный, с хорошими связями в политических кругах. Он не имел опыта стратегического управления, но, судя по встречам, активно включается в политические игры. В Ставке он ведёт переговоры с министрами, обсуждает отставки, выступает против Протопопова. Все это настораживает Николая и Александру. Но и они, и двор охраняют порядок слишком пассивно. Гурко продолжает встречи с Гучковым, политиками и иностранцами, и по слухам, заявляет: «Нам надо менять императора».
Пока один генерал лечится, другой делает шаги, приближающие переворот. Но и Алексеев не отдыхает. Из Севастополя он поддерживает контакты, участвует в переговорах с князем Львовым. Его позиция — не инициатор, но и не противник. Он позволяет событиям идти своим чередом. К нему едет сам Гучков, и, по свидетельствам, генерал обещает не мешать перевороту.
Другие командующие фронтами также входят в орбиту заговора. Рузский, которому предстоит остановить царский поезд, высказывает сомнения в способности власти удержать фронт. Он готов поддержать смену режима. Брусилов, Колчак, Непенин — все либерально настроены, все — на ключевых постах. С генералом Крымовым заговорщики связывают особые надежды. Он становится оперативной фигурой, ездит в Петроград, выступает на закрытых совещаниях, убеждая депутатов, что армия готова.
Важнейшую встречу Родзянко организует у себя дома: генерал Крымов, депутаты, общественные деятели обсуждают возможность переворота. Все, кроме самого Родзянко, говорят: медлить нельзя. Позднее Родзянко будет уверять, что не поддержал заговор, но факты говорят об обратном. Он общается с ключевыми фигурами, посещает Ставку, знает всё.
К февралю 1917 года заговорщики теряют контроль над ситуацией. Общество готово к восстанию, и именно это мешает довести до конца тихий переворот. Он начинает превращаться в бурю. Слухи о дате выступления разнятся: назывались 8 февраля, 1 марта, середина марта. Вариант с захватом поезда, с задержанием на станции, даже с морским «изгнанием» Александры Федоровны. Но подготовка буксует. Нет точного плана, нет единой команды, никто не готов взять на себя решение о судьбе царя.
Когда революция всё же начинается, происходит именно то, чего хотели заговорщики — но уже без их контроля. Николай отрекается на станции, генералы Рузский и Алексеев играют ключевую роль, акт отречения принимает Гучков. Всё случается так, как они задумывали. Только теперь события идут по своему сценарию, в который уже невозможно вмешаться. Механизм запущен, но рулевыми становятся другие.
Почему Николай ничего не предпринял? Потому что верил. Он верил в долг, в честь, в присягу. Он знал об опасности, но не верил, что может быть предан. Он был уверен в своем праве — но не смог увидеть, что армия уже не считает его своим вождём. Заговор состоялся не потому, что был идеально организован. А потому, что монархия ослабла настолько, что стала уязвимой. Гучков и генералы просто оказались рядом в нужный момент.
Заговор социалистов
На рубеже 1916–1917 годов среди всех стремящихся к свержению Николая II социалисты были единственными, кто не скрывал своей цели. Но их влияние на политический процесс оставалось второстепенным. Лидеры находились в ссылке или эмиграции, а сами партии разобщены, лишены единого центра и связи с регионами. Рабочее движение, с которым социалисты исторически связывали свои надежды, в тот момент было слабо политизировано. Рабочие чаще добивались улучшения условий труда, чем требовали смены власти.
Как замечал эсер Постников, реальной борьбой с царизмом занимались скорее представители высших сословий — крупная буржуазия, военное командование, земства. Они вели настойчивую, систематическую работу против императора, но не умели и не хотели вовлекать массы. Оппозиционные элиты делали ставку на заговор, переворот, закулисные соглашения, но избегали народного восстания, которое могли бы и не удержать. А между тем именно способность мобилизовать широкие массы вскоре станет ключевым критерием политической эффективности.
Такая способность была у двух сил. Первая — рабочие группы при военно-промышленных комитетах, действовавшие легально и получавшие поддержку от крупных промышленников. Их лидеры — меньшевики-оборонцы во главе с Кузьмой Гвоздевым — обладали финансовыми ресурсами, связями, присутствием в 58 городах страны. Они представляли собой своеобразный инструмент влияния либеральной буржуазии на рабочий класс. Вторая — большевики, ослабленные репрессиями, бедностью и внутренней изоляцией, но обладавшие проверенной подпольной структурой и опытной партийной верхушкой. Взаимная ненависть между этими двумя силами была очевидной. Ленин в адрес меньшевистских лидеров из ВПК не жалел яда, обвиняя их в измене интересам рабочего класса, сотрудничестве с буржуазией и царизмом.
Хотя большевики и меньшевики обращались к одному и тому же электорату — пролетариату, люмпенам, запасным солдатам, их подходы и стратегия сильно различались. Меньшевики стремились действовать через существующие структуры, находясь под прикрытием индустриальной элиты. Большевики же оставались в подполье, охраняемые собственным конспиративным наследием.
Меньшевики после революции признают: в момент ее начала партийной структуры почти не существовало. Однако это заявление касается в первую очередь левого, интернационалистского крыла, разобщенного и гонимого. Практическая же работа велась теми, кто находился под защитой ВПК — оборонцами. Их руководящий орган был в действии, выходили бюллетени, созывались совещания, поддерживались связи с легальными рабочими центрами. Их фракция в Думе и заграничное представительство также продолжали функционировать.
Военно-промышленные комитеты не скрывали, что политизируют рабочие группы, направляя их к нужной точке кипения. Охранное отделение уже в январе 1917 года фиксировало, как Гучков, Коновалов и их единомышленники «разогревают» рабочую массу. В разговорах с представителями рабочих групп они утверждали, что армия готова поддержать «выступление народа», что «революция уже назрела», и что сигнал к ней дадут именно они. Рабочие, по наблюдениям полиции, начинали верить в силу этих людей, готовы были им подчиниться, ожидая от них решающего толчка. Все это происходило под громогласные заявления меньшевиков, что партия находится в рассеянном и ослабленном состоянии.
Большевики же действительно не были готовы к революции. Шляпников, Молотов и Залуцкий, оставшиеся в России члены ЦК, ощущали изоляцию и ресурсную недостаточность. В декабре 1916 года охранка нанесла партии удар, ликвидировав типографии, арестовав активистов и изъяв значительное количество пропагандистских материалов. Финансовая ситуация была катастрофической: партийная казна не покрывала даже самые базовые нужды. Даже Ленин, получая известия о положении дел, теряет надежду на скорый перелом. В январе 1917 года он говорит, что «старики», вроде него, вряд ли доживут до революции. Его мысли в этот момент сосредоточены не на России, а на швейцарских спорах.
Внутри России большевики существовали как бы «на тормозах». Теория им подсказывала, что революция невозможна: не вызрели ни объективные, ни субъективные условия. Страна еще не достигла стадии, необходимой для перехода к социализму, не накопилось достаточно «безысходности» и отчаяния. Так тогда рассуждали и Шляпников, и Ленин. Противоречия между теорией и реальностью стали очевидными только после начала событий, когда стало понятно, что революция нарушила привычную схему, а не подтвердила её.
Итак, сигнал к революции дали не большевики. Их не было ни в парламенте, ни в земствах, ни в руководстве армией. Главные заговорщики, способные заговаривать массы — меньшевики из рабочих групп ВПК, финансируемые буржуазией, — были теми, кто произнёс решающее слово. Они готовились дать сигнал, не сознавая всей опасности: ведь в революции никто не может быть уверен, кто станет её настоящим хозяином.
