В первые годы после революции внешняя политика Советской России подчинялась не национальным интересам, а задачам мировой революции. Большевики не стремились реформировать Россию ради самой России. Их цель — использовать её как трамплин для глобального коммунистического переворота. Ленин открыто провозглашал: интересы мирового социализма выше интересов любого государства, включая собственное. Однако, оказавшись единственной страной, где революция победила, большевики начали отождествлять интересы России с интересами коммунистического движения в целом. Провалы за рубежом заставили их всё больше концентрироваться на внутреннем строительстве, что в итоге привело к отказу от интернационального идеала и переходу к «социализму в одной стране».
В этих условиях родилась двойственная внешнеполитическая модель. Официальный Наркомат иностранных дел поддерживал формальные связи с другими государствами, а Коминтерн занимался экспортом революции. Хотя структура Коминтерна формально не зависела от партии и советского правительства, он фактически был частью большевистского центра. Такая схема позволяла вести переговоры о признании и одновременно организовывать подрывную деятельность.
Вера в неизбежность мировой революции оставалась основой действий большевиков вплоть до 1921 года, когда стало ясно, что революция за пределами России не состоится. До этого Москва активно вмешивалась в дела других стран: создавались компартии, разжигались восстания, подкупались лидеры. Для организации компартий использовалась старая ленинская тактика: раскол в социал-демократических движениях с выделением самого радикального крыла.
Однако реальные успехи были лишь в дипломатии. Уже к весне 1921 года крупнейшие европейские державы восстановили с Советской Россией торговые отношения и начали процесс дипломатического признания. Попытки же вызвать революции завершались репрессиями и провалом. Это свидетельствовало о неспособности большевистской модели укорениться за пределами России и указывало на будущий возврат к бюрократическим и авторитарным формам управления, характерным для старого российского самодержавия. Ленину удалось временно помешать западной интервенции, умело используя политические симпатии к Советской России и лозунг «Руки прочь от России!». Это и стало его главным внешнеполитическим достижением.
Экспорт революции начался в бывших частях Российской империи — Финляндии и Прибалтике. В Финляндии была предпринята попытка переворота, в Прибалтике — военное вторжение. В обоих случаях успеха не последовало. Позже большевики с надеждой следили за развалом Германии и Австро-Венгрии осенью 1918 года. Политический хаос и уличные мятежи, казалось, создавали идеальную почву для революции. Однако восстания в Германии, особенно ноябрьская революция 1918 года, оказались по своей сути буржуазными, а не социалистическими, и не пошли по пути России.
В январе 1919 года Ленин направил в Германию Карла Радека, а с ним и других доверенных лиц. Их целью было радикализировать немецких коммунистов, прежде всего Союз Спартака. Радек подталкивал их к вооруженному восстанию, игнорируя отсутствие поддержки большинства. Восстание началось 5 января. Рабочие заняли улицы Берлина, руководство заявило о свержении правительства. Но в отличие от событий в Петрограде в 1917 году, у спартаковцев не было чёткой стратегии. Правительство, опираясь на отряды Freikorps, подавило мятеж. Лидеры — Либкнехт и Люксембург — были убиты, Радек арестован. Попытки повторить Октябрьское восстание в других городах закончились ещё хуже — в Берлине погибло более тысячи человек.
Кульминацией этих неудач стало кратковременное существование Баварской советской республики в апреле 1919 года. Её лидеры были связаны с Россией и пытались копировать советский опыт: национализация, создание ЧК, заложничество. Ленин поддерживал их и призывал к радикальным мерам. Но немецкое общество оказалось чуждым подобной политике. При поддержке военных республика была быстро ликвидирована.
Единственным эпизодом, где экспорт революции временно увенчался успехом, стала Венгрия. После распада Австро-Венгрии в стране начался политический кризис, усугублённый потерей Трансильвании. В марте 1919 года, на волне национального унижения, социал-демократы и коммунисты создали коалиционное правительство во главе с Белой Куном, агентом Москвы. Несмотря на недовольство Ленина из-за слияния партий, Москва официально признала новое венгерское государство. Коммунисты поначалу пользовались поддержкой населения, но вскоре начали проводить политику быстрой социализации — национализация земли без её перераспределения, давление на крестьян, террор. Внешняя экспансия и отказ от компромисса с союзниками привели к войне с Румынией. Когда помощь от Советской России не поступила, а румынские войска заняли Будапешт, режим пал. Беле Куну удалось бежать, но коммунисты в Венгрии были репрессированы, их деятельность запрещена.
Даже находясь при власти, Кун пытался организовать коммунистический переворот в Вене. Его эмиссар, снабжённый фальшивыми деньгами, не добился ничего, кроме поджога парламента.
Все три попытки — в Германии, Венгрии и Австрии — провалились. Хотя революционная ситуация, казалось, назрела, массовой поддержки они не получили. Советская модель оказалась непереносима. Ленин недооценил традиции западноевропейского рабочего движения, его склонность к парламентской демократии и союз с социал-демократами. Попытки использовать раскол внутри социалистических движений привели не к революции, а к росту антикоммунистических и националистических настроений.
В результате усилился страх перед коммунизмом. Он объединил противников большевизма и легитимировал правые режимы. В Венгрии падение Куна спровоцировало еврейские погромы, в Германии — рост антисемитизма и укрепление национал-социалистов. Именно страх перед большевизмом стал психологическим основанием для становления фашизма, который предлагал собственный путь «контрреволюции». Парадоксально, но попытка зажечь мировой пожар завершилась созданием идеального образа врага, с которым было удобно бороться — и на этом строить диктатуру.
***
К весне 1919 года советская стратегия по экспорту революции обрела более чёткие контуры. Был создан Коммунистический Интернационал — Коминтерн, которому отводилась роль авангарда мировой революции. Его задачей стало повторение большевистского опыта в мировом масштабе, а конкретнее — свержение международной буржуазии и создание всемирной советской республики. При этом Коминтерн должен был выполнять и оборонительную функцию, мобилизуя иностранные массы против военного вмешательства в дела Советской России. Эта вторая, оборонительная, задача оказалась гораздо более успешной: интервенция со стороны западных стран так и не переросла в полномасштабную войну.
В первый год своего существования Коминтерн сосредоточился на внутреннем враге — социал-демократии. Ленин полагал, что революция требует дисциплинированных и решительных бойцов, объединённых в жёсткую партийную структуру, подобную РКП(б). Напротив, социалистические и тред-юнионистские организации Западной Европы кишели людьми, которых он считал предателями — «ренегатами» и «социал-шовинистами», сотрудничавшими с буржуазными правительствами. Потому основной стратегией стало расчленение социал-демократического движения и отрыв от него наиболее радикального крыла. Особенно это касалось Германии — страны с развитым рабочим движением и ключевым положением в ленинской стратегии. Большевики были готовы даже сотрудничать с крайне правыми силами, если это помогало ослабить социал-демократов. Сам Карл Каутский, один из теоретиков немецкого социализма, вызывал у Ленина больше ненависти, чем даже Черчилль.
Задуманный ещё в 1914 году, Коминтерн стал реакцией на предательство Второго Интернационала, не сумевшего объединить социалистов против мировой войны. Тогдашние попытки создать новое международное левое движение на Циммервальдской и Кинтальской конференциях были неудачны: вместо революционной мобилизации они свелись к пацифистским декларациям. Поэтому идея создания нового Интернационала, подчинённого Москве, была для большевиков вопросом давно решённым. Однако до 1919 года она откладывалась из-за гражданской войны и других неотложных дел.
До появления Коминтерна иностранной подрывной деятельностью ведал Наркомат иностранных дел. Руководил ею Карл Радек. Агенты для заграничной работы подбирались случайно: как вспоминала Анжелика Балабанова, многие были бывшими военнопленными, вступившими в партию ради льгот и не имевшими представления ни о социализме, ни о рабочих движениях в своих странах. Тем не менее они получали крупные суммы денег и под дипломатическим прикрытием отправлялись в Германию, Австрию, Швейцарию и другие страны. Использовались даже миссии Красного Креста и группы по репатриации пленных.
Создание Коминтерна ускорилось после того, как стало известно о предстоящем съезде Второго Интернационала в Берне. Чтобы перехватить инициативу, Ленин срочно организовал учредительный конгресс в Кремле 2 марта 1919 года. Из-за транспортных трудностей почти все делегаты оказались либо членами РКП(б), либо эмигрантами, давно жившими в России. Из 52 участников лишь пятеро прибыли из-за границы, и только один имел официальный мандат. Пример показателен: Борису Рейнштейну, вернувшемуся из США, засчитали пять мандатов, хотя он представлял исключительно себя. Конгресс напоминал фарс — подобно сцене из Французской революции, когда иностранцев в национальных костюмах выдали за «представителей человечества».
Несмотря на комичность начала, вера большевиков в грядущую победу была безгранична. Зиновьев, возглавивший Коминтерн, летом 1919 года пророчествовал, что через год Европа станет коммунистической, и борьба переместится в Америку и Азию. В декабре того же года Всероссийский Съезд Советов назвал создание Коминтерна «величайшим событием в мировой истории». Но на деле Коминтерн оставался пропагандистским кружком. Хотя, как показал эпизод в Вене — передача Красным Крестом 200 000 крон на создание партийной газеты — скрытая деятельность шла полным ходом.
Ленин включился в руководство Коминтерном всерьёз только летом 1920 года. Его идея заключалась в том, чтобы превратить Интернационал в прямое продолжение РКП(б): с централизованной структурой, вертикальной подчинённостью и полным контролем со стороны Москвы. Так родился «демократический централизм» — термин, прикрывающий абсолютную иерархию. Любое сопротивление этой модели считалось меньшевизмом и каралось исключением.
На Втором конгрессе Коминтерна в июле 1920 года, уже в Петрограде, собрались 217 делегатов из 36 стран. Хотя иностранное присутствие возросло, треть делегатов по-прежнему составляли русские. Прочие делегации были собраны столь же произвольно, как и прежде: Радек, к примеру, на этот раз представлял Польшу. Несмотря на сопротивление, большевики продавили свою программу. Помогал и общий энтузиазм: в это время Красная Армия продвигалась к Варшаве, и многие верили, что Европа стоит на пороге новой революционной волны. На фоне этих ожиданий Ленин послал Сталину шифровку с предложением немедленно готовить революции в Италии, Венгрии, Чехии и Румынии.
Коминтерн стал инструментом централизованного вмешательства в дела других стран под видом революционной солидарности. Но в своей сути он оказался не союзом левых движений, а московским директивным центром, стремившимся клонировать советскую модель, не считаясь с политической и культурной спецификой других обществ.
***
В разгар войны с Польшей летом 1920 года большевистское руководство приняло судьбоносное решение: не просто советизировать Польшу, но использовать этот конфликт как предлог для начала масштабного наступления на Западную и Южную Европу. Это решение — не плод догадок или послевоенных трактовок, а вывод, основанный на словах самого Ленина, произнесённых им осенью 1920 года на закрытом партийном собрании. Он признал, что речь шла не об обороне советской территории, а о попытке радикально изменить весь европейский порядок, установленный Версальским договором.
Истоки конфликта с Польшей лежали в моменте, когда эта страна после Первой мировой войны восстановила независимость. Версаль закрепил её суверенитет, но границы с Советской Россией оставались неопределёнными. В декабре 1919 года союзники предложили временную границу — «линию Керзона», проходившую по этническому принципу. Поляки её отвергли, так как претендовали на территории с белорусским, украинским и литовским населением. Фактически польские войска уже находились далеко за этой линией, захватив Галицию и Вильно.
Весной 1919 года начались перестрелки, ставшие прологом к войне. Пилсудский, в ожидании краха белогвардейского движения, временно приостановил наступление, надеясь, что после поражения Деникина Россия будет ослаблена и неспособна сопротивляться. В это же время Советское командование начало разработку планов наступления: сосредоточение войск, формирование ударных групп, скрытые приказы о соединении фронтов на польской территории. Стратегической целью было не только взятие Минска, но и поход на Варшаву. Уже в феврале 1920 года Ленин телеграфировал Сталину о подготовке «Галицкого ударного кулака».
Опередив Красную Армию, Пилсудский в апреле начал наступление. Он заключил тайный союз с Петлюрой: Польша признала его во главе независимой Украины, обещав ему Киев, а Петлюра уступал Польше Галицию. Польская армия заняла Киев 7 мая, но победа оказалась иллюзорной. Ожидавшегося восстания украинцев не произошло, а Россия объединилась в патриотическом порыве. Даже бывшие офицеры царской армии откликнулись на призыв генерала Брусилова вступить в ряды Красной Армии.
Контрнаступление было стремительным. Кавалерия Будённого прорвала фронт, польские части отступали. Северная армия Тухачевского наступала через Литву и Белоруссию, южная — через Галицию. 2 июля прозвучал лозунг: «Через труп белой Польши — к мировому пожару». В июле пал Минск, за ним Вильно, Гродно, Брест-Литовск. Красная Армия стояла у Буга — за рекой начиналась этническая Польша. На занятых территориях уже вводились советские порядки.
Поражение Пилсудского вызвало политический кризис. Польша заявила о готовности отказаться от территориальных притязаний и просила союзников о посредничестве. Британия предложила перемирие по линии Буга и пригрозила вмешательством в случае дальнейшего наступления. Этот момент стал переломным. В партии возникли разногласия: принять ли предложение союзников, зафиксировав выигрыш, или продолжить наступление.
Ленин настаивал на продолжении войны. Он считал, что Красная Армия должна дойти до Варшавы, где массы поднимутся и помогут установить коммунистический режим. Но в его словах звучали и более грандиозные цели. На закрытом совещании он признал, что главной задачей было не создание Советской Польши, а разрушение всей версальской системы. Ленин рассуждал: если Польша станет советской, рухнет не только её армия, но и международный порядок, установленный победителями Первой мировой войны. Через Польшу можно было открыть путь в Германию, Венгрию, Чехословакию. Южная армия уже вошла в Галицию, что позволило установить прямой контакт с Карпатской Русью — трамплином в Центральную Европу.
Ленин утверждал, что наступление Красной Армии вызвало революционную активность в Германии и Британии: социалисты якобы объединились с коммунистами, создавались добровольческие отряды. Особенно вдохновляло его создание в Великобритании «Совета действия», который, по его мнению, подрывал власть лондонского правительства так же, как Советы в России в 1917 году. Он верил, что Англия стоит на пороге пролетарской революции.
Эти надежды не разделяли все в руководстве. Троцкий и главнокомандование Красной Армии предлагали остановиться на линии Керзона, тем более что союзники уже предостерегли о возможной интервенции, а вступление в войну Румынии, Латвии и Финляндии могло оказаться катастрофическим. Радек и Мархлевский — лучшие знатоки польского вопроса — не верили, что польские рабочие и крестьяне встретят Красную Армию как освободителей.
Тем не менее ленинская точка зрения восторжествовала. 17 июля ЦК постановил продолжать войну, игнорируя линию Керзона. Появился Польревком — будущий орган власти в советизированной Польше. В его состав вошли Дзержинский, Мархлевский и другие. 22 июля Каменев получил приказ взять Варшаву не позднее 12 августа. Совету действия в Лондоне, осудившему политику британского правительства, придавалось огромное значение: казалось, что интервенция становится невозможной. Во Втором Интернационале шли призывы к бойкоту поставок оружия Польше.
На этом фоне в Москве заседал Второй конгресс Коминтерна. В главном зале висела карта с фронтом, на которой ежедневно отмечались продвижения Красной Армии. Делегаты приветствовали каждую красную стрелку, продвигающуюся к Варшаве, как шаг к мировой революции. В этот момент, на пике успеха, казалось, что остаётся всего один рывок — и Европа падёт под натиском новой идеологии.
***
На Втором конгрессе Коминтерна в 1920 году Ленин поставил перед международным коммунистическим движением три задачи, каждая из которых вела к построению централизованной и жестко подчинённой Москве системы революционной координации. Во-первых, следовало создать во всех странах коммунистические партии. Это означало либо формирование их с нуля, либо раскол уже существующих социалистических организаций. Такой метод дублировал ленинский подход к российскому социал-демократическому движению, который в своё время привёл к возникновению РСДРП(б). Одновременно предполагалось уничтожение Социалистического Интернационала как института. Новые компартии обязались подчиняться «железной военной дисциплине» и беспрекословно доверять партийному центру — фактически Москве.
Второй задачей стало превращение Коминтерна из союза равноправных участников в централизованную партию с отделениями в разных странах. В отличие от федеративной структуры Второго Интернационала, Коминтерн задумывался как единственная мировая Коммунистическая партия. Все зарубежные компартии подчинялись Исполкому Коминтерна (ИККИ), а тот — напрямую Центральному Комитету РКП(б). Чтобы обеспечить контроль, РКП(б) выделила себе пять мест в ИККИ, тогда как другим партиям досталось по одному. Важнейшим критерием отбора персонала в аппарат стало послушание Москве. Неподконтрольные ИККИ члены и партии исключались, а над иностранными организациями создавались независимые органы надзора, подчинённые непосредственно Исполкому.
Третьей задачей стала инфильтрация: компартии должны были проникать в любые массовые рабочие организации, даже если те придерживались явно враждебных взглядов. При этом предписывалось действовать как открыто, так и тайно. Ленин требовал, чтобы коммунисты встраивались в чужие структуры, используя их как плацдарм, а не конкурировали с ними извне. Конечной целью всей этой деятельности было вооружённое восстание и свержение действующих правительств, с последующим построением мировой советской республики.
Такой масштабный и авторитарный замысел вызвал недовольство иностранных делегатов, особенно тех, кто, вдохновившись успехом революции в России, ожидал более демократичной международной структуры. Ленину пришлось отбиваться с двух флангов: «левые» обвиняли его в оппортунизме, так как он настаивал на постепенной, выжидательной стратегии, а не на немедленном мятеже. «Правые» — в недемократичности, диктате и подавлении автономии национальных партий.
Западные делегаты, уверовавшие в революционный момент, хотели немедленно действовать, но Ленин настаивал: коммунисты за рубежом слишком слабы и малочисленны для открытого наступления. Он указывал на необходимость использовать парламентские и профсоюзные структуры для постепенной подрывной работы. Чтобы убедить делегатов, он опубликовал брошюру «Детская болезнь «левизны» в коммунизме», где доказывал, что победу можно одержать лишь путём терпеливой инфильтрации и использования слабостей противника. Его подход был прагматичным: использовать любые возможности — легальные и нелегальные — для ослабления буржуазной власти изнутри.
Эта тактика распространялась и на парламенты. Ленин настаивал, чтобы компартии участвовали в выборах. Даже если это вскроет их слабость, важно было использовать парламентскую трибуну для пропаганды и подрыва системы. Коммунистам, ставшим депутатами, предписывалось помнить, что они — не законодатели, а агитаторы, внедрённые в «стан врага». Они подотчётны не избирателям, а партии. Именно так в России действовали социалисты в 1907 году, и Ленин рассчитывал повторить успех.
Острым оказался и вопрос профсоюзов. Для Ленина их захват был ключевым условием грядущей революции. Но западные делегаты указывали: профсоюзы не подходят для революционной деятельности, они заняты защитой экономических интересов. Особенно резко выступали британцы и американцы: им предписывали вступить в организации, которые откровенно враждебны коммунистам. Джон Рид, американец и один из самых известных сторонников большевизма, пытался объяснить, почему коммунисты не могут работать в Американской федерации труда, но его не пустили к микрофону. Его протест остался без ответа, а в знак несогласия он вышел из Коминтерна.
Была предпринята и слабая попытка переместить штаб-квартиру Интернационала в Европу, но идею быстро отвергли, опасаясь, что лидеры повторят судьбу Либкнехта и Люксембург. Когда голландский делегат предложил расположить ИККИ в Норвегии, его предложение отвергли голосованием. Он язвительно заметил, что нельзя делать вид, будто создана международная организация, когда вся власть сосредоточена в руках российской партии. Исполком остался в Москве, разместившись в особняке бывшего сахарного магната.
Заключительным и важнейшим актом конгресса стало принятие документа из 21 пункта, определяющего условия вступления партий в Коминтерн. Ленин сформулировал его намеренно жёстко, чтобы отсечь умеренных социалистов. Среди ключевых положений — обязательное изгнание реформистов и «центристов», создание нелегальных параллельных структур, ведение агитации в армии, контроль над профсоюзами, организация по принципу «демократического централизма» и полное подчинение решениям ИККИ. Парламент и легальная деятельность допускались только как прикрытие — истинной задачей оставалась подготовка к революции.
Почему делегаты проголосовали за документ, который фактически обнулял автономию их партий? Возможно, из уважения к большевикам, совершившим первую успешную революцию. Но более вероятно, что большинство из них плохо представляли себе, какие реальные последствия будут иметь эти требования. Восхищение заслоняло понимание. Коминтерн стал не союзом коммунистов, а инструментом московского контроля, и это рождалось на глазах под восторженные возгласы тех, кто ещё не понимал, как быстро их свобода станет фикцией.
***
Когда Второй конгресс Коминтерна завершал свою работу в августе 1920 года, казалось, что падение Варшавы — вопрос нескольких дней. Польская армия отступала под натиском Красной Армии, теряя по 15 километров в день, страдая от деморализации и нехватки всего необходимого. По подсчётам Пилсудского, силы Советов в Польше составляли более 200 тысяч человек, в то время как польская армия едва превышала 120 тысяч. Но, несмотря на численное преимущество, у поляков оставалось главное военное преимущество — целостный фронт: Красная Армия наступала двумя разобщёнными группами, разделёнными болотами Полесья, в то время как поляки могли действовать как единое целое.
В Европе многие, включая немецкие военные круги, с ликованием наблюдали за наступлением Красной Армии. Надежда на уничтожение Польши открывала, как казалось, путь к ревизии Версальского договора. Германия, официально нейтральная, отказалась пропустить через свою территорию французские поставки вооружений для Польши. Австрия и Чехословакия поступили так же, и Польша оказалась в изоляции.
28 июля был взят Белосток, первый польский город за линией Керзона. Польревком сразу объявил о начале создания советской республики. Началась национализация собственности, вводились советы и ревкомы. Ленин отдавал приказы организовать «беспощадный разгром» помещиков и кулаков, призывал вешать представителей старых сословий и даже предлагал денежные вознаграждения за казни, маскируя их под действия «зелёных» повстанцев. Однако польское население — и рабочие, и крестьяне — отреагировало не радостью, а враждебностью. Вместо восстания они объединились против советского вторжения, что стало для большевиков глубоким культурным потрясением.
Тем временем военные силы СССР делились на два фронта. Севернее действовал Тухачевский с четырьмя армиями и кавалерийским корпусом генерала Гая. На юге командовал Егоров, при нём находился Сталин как политкомиссар, а также прославленная конница Будённого. Сталин настаивал на главном ударе по южному направлению, но Политбюро приняло противоположное решение: конница и армия Егорова должны были поддержать Тухачевского в наступлении на Варшаву. Однако, под давлением Сталина, командующий С.С. Каменев затянул исполнение приказа. Только 11 августа был отдан официальный приказ соединить фронты, но Сталин проигнорировал его. По мнению Троцкого, именно это стало ключевым фактором поражения.
Поляки, истощённые и в отчаянии, просили помощи у союзников. Великобритания, одновременно ведущая торговые переговоры с Советской Россией, не стремилась вмешиваться. Британские докеры и тред-юнионисты, финансово поддерживаемые через Каменева советскими средствами (включая продажу драгоценностей), блокировали отгрузку оружия в Польшу. Франция оказалась более активной: через Данциг переправлялись боеприпасы, а также действовала военная миссия под командованием генерала Вейгана. Но сами французы признавали: их участие было символическим. Победу одержали поляки, и только они.
14 августа Троцкий приказал взять Варшаву немедленно. Польревком уже переехал в 50 километрах от города, рассчитывая войти туда через день-два. Но в этот критический момент Тухачевский допустил стратегическую ошибку: часть его войск ушла на северо-запад, видимо, чтобы прервать связь между Варшавой и Данцигом. Позднее он утверждал, что хотел окружить столицу. По другим свидетельствам, эти действия диктовались политическими соображениями: заняв польский коридор и соединив Восточную Пруссию с Германией, Советская Россия рассчитывала на поддержку немецких националистов и коммунистов. Ленин позже хвастался, что у границ Германии образовались целые «коммунистические полки», готовые перейти границу. Эти сведения приказывали не публиковать.
Тем временем между армиями Егорова и Тухачевского зияла 100-километровая брешь, где держало фронт всего 6600 человек. Именно в это слабое место нанес решающий удар Пилсудский. Его контрнаступление началось 16 августа — через два дня после финального советского штурма Варшавы. Он прорвал линию фронта и ударил в тыл Тухачевского. Польское наступление застало Красную Армию врасплох. Начался беспорядочный отход. За 36 часов поляки взяли десятки тысяч пленных. Многие из них были бывшими белогвардейцами, теперь равнодушными к советской идеологии. Западные наблюдатели отмечали: часть пленных проявляла фанатичную преданность, но большинство — пассивную покорность.
Советские армии были разбиты. Одна — полностью, остальные понесли катастрофические потери. Остатки войск уходили в Восточную Пруссию, где их интернировали. По некоторым оценкам, до двух третей советских сил в Польше были уничтожены. Крестьяне расправлялись с отставшими. Будённовская кавалерия, отступая, устроила серию жестоких еврейских погромов. Об этом Ленин получал доклады от коммунистов-евреев, но его реакция была однозначна: «В архив». Троцкий, осмотрев фронт, доложил в Политбюро, и было принято решение о начале мирных переговоров.
Так закончилась попытка создать в Польше советскую республику и начать революционную экспансию в Европу. Советская Россия подписала мир на условиях, более тяжёлых, чем те, на которые могла согласиться в июле. В марте 1921 года в Риге было заключено соглашение: СССР уступал Польше обширные территории восточнее линии Керзона, включая Вильно и Львов.
Это поражение стало первым глубоким идеологическим поражением Ленина. В Польше он столкнулся не с белогвардейцами, а с национальным сопротивлением. Массы, на поддержку которых он рассчитывал, не вышли на улицы, не поднялись с оружием в руках, а, напротив, объединились против советских солдат. Ленин признал: «Они действовали не как революционеры, а как националисты, как империалисты». Рабочие и крестьяне, которых он считал потенциальной опорой, защищали своё государство от красных. Это столкновение с реальностью изменило его подход.
С тех пор большевистская стратегия мировой революции сместилась: теперь её планировалось вести не через прямое военное вмешательство, а через моральную и материальную поддержку революционных движений. Советские войска, как постановил Ленин, больше не должны участвовать в вооружённых конфликтах за пределами страны. В 1923 году Троцкий повторит это перед Чан Кайши: Россия будет помогать революциям, но не посылать солдат. Национализм оказался силой, которую большевистская доктрина не сумела преодолеть.
***
Как только Второй конгресс Коминтерна закрылся, директивы, принятые в Москве, начали претворяться в жизнь — и Европа вступила в полосу бурных потрясений. Перед глазами западных социалистов разворачивался сценарий, знакомый по судьбе российской социал-демократии: расколы, изгнания, обвинения в предательстве и полное подчинение партии строгой линии центра. Ленин и его окружение повторяли тактику, сработавшую в России, не принимая в расчёт, что в Европе действовали другие законы — политические, культурные, человеческие.
В Италии, где социалистическая партия (ИСП) уже была массовой и антиреформистской по духу, большинство во главе с Серрати поддержало вступление в Коминтерн. Однако в партии остались и умеренные — их не изгнали, сохранив формальное единство. Это вызвало ярость Москвы. Ленин настаивал на немедленном изгнании реформистов, но Серрати отказался исполнять этот ультиматум. Тогда против него была развёрнута клеветническая кампания: его обвиняли во взяточничестве и трусости. Кончилось это его изгнанием. За ним последовал и раскол: радикальное меньшинство, покорное Москве, сформировало Коммунистическую партию Италии. Она провалилась на выборах, получив лишь десятую часть голосов социалистов. Тем не менее именно этот московский нажим ослабил ИСП в момент, когда Италия стояла перед лицом фашистской угрозы. Раздробленные и деморализованные социалисты не смогли воспрепятствовать приходу Муссолини к власти в 1922 году.
Во Франции социалисты в декабре 1920 года проголосовали за присоединение к Коминтерну. Большинство членов — около 160 тысяч — провозгласили себя коммунистами и взяли под контроль партию и её газету Юманите. Меньшинство остались под старым именем, сформировав новую социалистическую организацию.
В Германии раскол оформился после долгой борьбы. Независимая социал-демократическая партия, возникшая из антивоенной оппозиции в 1917 году, обрела популярность после войны. Она тяготела к коммунизму, но испытывала трудности с принятием жестких условий вступления в Коминтерн. На выборах 1920 года НСДП почти догнала социал-демократов, получив 81 место. Коммунисты (вышедшие из Союза Спартака) взяли только два. На конгрессе в Галле осенью 1920 года НСДП решилась на присоединение к Коминтерну. В результате партия раскололась: часть ушла в новообразованную объединённую Коммунистическую партию Германии, другая осталась в НСДП, третья вообще покинула политическую сцену. Ленин получил партию, подчинённую Москве, но цена была разрушительна: уничтожено было крупнейшее объединение радикальных левых в стране.
Кризис в Советской России весной 1921 года — восстания крестьян и мятеж в Кронштадте — побудил Кремль искать внешней революционной подпитки. Вопреки предупреждениям немецких лидеров — Леви, Цеткин и других — было приказано организовать в Германии коммунистический путч. Восстание провалилось, и численность компартии сократилась почти вдвое. Пауль Леви, предостерегавший от этой авантюры, был исключён.
В Великобритании компартия, созданная в 1921 году из нескольких радикальных кружков, осталась маргинальной: к 1922 году в ней числилось лишь 2300 человек. Более массовая Независимая лейбористская партия отказалась вступать в Коминтерн. Ленин решил, что британские коммунисты должны внедриться в Лейбористскую партию, но она последовательно отклоняла их заявки, причём подавляющим большинством голосов. Коммунисты выживали за счёт московских субсидий, что превращало их в зависимых и податливых агентов.
Успех в Чехословакии был исключением: компартия с почти полумиллионом членов единогласно вступила в Коминтерн в 1921 году. Но в других странах ситуация была менее благоприятной.
Пожалуй, самая амбициозная задача Коминтерна — установление контроля над профсоюзами — провалилась. Ленин требовал от иностранных соратников добиваться влияния в организациях рабочего движения любой ценой: хитростью, обманом, тайными структурами. В июле 1921 года был создан Профинтерн — Красный Интернационал Профсоюзов. Его задачей было переманить рабочие массы от Социалистического Интернационала, который представлял более 23 миллионов работников. Но рабочие, особенно на Западе, не поддались: профсоюзы были ориентированы на улучшение условий труда, а не на революцию. Только во Франции, где сильны были синдикалистские традиции, прокоммунистическое крыло отделилось от крупнейшего профобъединения и вступило в Профинтерн.
В других странах коммунистам удавалось лишь откалывать небольшие группы из маргинальных или умирающих секторов экономики: старые шахты, порты, обветшалые мастерские. Современные индустриальные гиганты оставались закрытыми для коммунистического влияния. Как и в XIX веке, когда Первый Интернационал находил отклик лишь у ремесленников, Коминтерн в 1920-х обращался к экономически отстающим и неустойчивым слоям.
Провал попытки захватить профсоюзы объяснялся не недостатком усилий, а глубокой ошибкой в понимании: советские лидеры, воспитанные в убеждении, что классовая борьба определяет всё, не видели, насколько велико значение политической культуры. В Европе, в отличие от России, рабочие имели права, социальные гарантии, пенсии, страхование. Им не хотелось разрушать то, что уже давало ощутимые плоды — пусть скромные, но реальные. Большевики игнорировали этот опыт. Даже в Италии, где ситуация была экономически тяжёлой и общество радикализовано, профсоюзы не стали поддерживать восстания: они предпочли удержать хотя бы то, что имелось.
И всё же формально достижения Коминтерна выглядели внушительно: к концу 1920 года к нему примкнули значительная часть итальянских и французских социалистов, мощная чешская партия, десятки тысяч активистов в Германии, Польше, Венгрии. Но за фасадом успеха скрывались изоляция, разочарование и авторитарное давление. Московское вмешательство было грубым: игнорировались местные особенности, осмеивался компромисс, приветствовалась безоговорочная покорность. Изгнание самых известных и уважаемых западных социалистов, таких как Серрати и Леви, означало, что на смену им пришли либо послушные чиновники, либо амбициозные карьеристы. Они не обладали ни авторитетом, ни интеллектуальной мощью прежних лидеров.
Финансовая зависимость только усугубляла положение. Ленин, как вспоминала Балабанова, был готов тратить «миллионы, много, много миллионов», чтобы купить лояльность. Деньги — вырученные от продажи российского золота и драгоценностей — переправлялись за границу дипломатами, курьерами, торговыми представителями. Иногда — прямо из рук агентов, как, например, Фёдора Ротштейна. Операции велись в строжайшей тайне, но финансовые отчёты Коминтерна свидетельствуют о регулярной поддержке партий и изданий в Германии, США, Финляндии, Англии, Швеции, Чехословакии. Эта практика обеспечивала Москве контроль — и одновременно разрушала качество руководства.
Почему же советские руководители так безапелляционно вели себя с союзниками? На первый взгляд — из страха упустить революционный момент, как было с колеблющимися меньшевиками в России в 1917 году. Но, как считала Балабанова, настоящей целью было не очищение движения от «правых», а устранение всех авторитетных фигур, мешавших полному контролю. В этом стремлении к доминированию Москва видела не средство, а цель. Иными словами, Коминтерн стал не союзом революционеров, а орудием гегемонии. Ленин добивался подчинения, а не партнерства.
Итог оказался трагикомичным. В стремлении управлять революцией из Москвы Ленин расколол социалистические движения по всей Европе. Тем самым он ослабил их настолько, что они не смогли противостоять фашистским и националистическим силам. Особенно в Италии и Германии, где коммунисты и социалисты, измученные внутренними расколами, оказались неспособны предотвратить приход к власти диктаторов. Так Москва, мечтая зажечь мировой пожар, невольно расчистила путь для своих злейших врагов.
***
Коминтерн, сосредоточенный на революции в развитых странах Европы, тем не менее уделял внимание и колониям. Ленин, опираясь на идеи Дж. А. Гобсона об экономике империализма, был убеждён, что колонии — не периферийная, а системообразующая часть капитализма: именно за их счёт он сохраняет устойчивость, получая дешёвое сырьё и сбытовые рынки, а также откупаясь от рабочих в метрополиях. Поэтому, по его логике, удар по колониям должен был подорвать фундамент всей мировой капиталистической системы. Этой цели должна была служить поддержка национально-освободительных движений.
Сразу после революции большевики обратились к «народам Востока» с призывами к восстанию. Роль посредников взяли на себя коммунисты из мусульманских районов Советской России. На съезде мусульманских коммунистов в Москве в 1918 году Сталин вдохновенно говорил: путь на Восток открыт, и именно представители восточных республик могут стать мостом между Революцией и колониями. Но главный вызов состоял в том, что Восток практически не знал промышленного пролетариата. Чтобы преодолеть этот разрыв с марксистской догматикой, Ленин предложил Коминтерну новую формулу: колонии могут миновать капитализм и сразу направиться к социализму, если рабочее движение объединится с местной буржуазией в борьбе против империализма.
Эта идея, привычная для российских социал-демократов, вызвала резкое неприятие среди азиатских делегатов Второго конгресса Коминтерна. Представлявший их М.Н. Рой из Индии требовал полного разрыва с национальной буржуазией, считая её таким же врагом, как и колонизаторов. Ленин проявил некоторую гибкость и скорректировал формулировки, но по существу от своей линии не отступил: сотрудничать с националистами — можно, сливаться с ними — нельзя. Особое внимание предписывалось уделять крестьянам, но коммунисты должны были сохранять организационную и идеологическую автономию даже в зачаточном виде.
Ради усиления революционной пропаганды в мусульманском мире в сентябре 1920 года в Баку был проведён Съезд народов Востока. Его атмосфера напоминала одновременно митинг и обряд: вдохновлённые делегаты размахивали оружием, скандировали лозунги о джихаде против капитализма. Но политической программы и продолжения у этого спектакля не было.
Когда Москва попыталась применить на практике формулу «временного союза» с националистами, она быстро столкнулась с противоречиями. Пример Турции оказался особенно показательным. После поражения Османской империи Кемаль Ататюрк поднял знамя сопротивления иностранной оккупации. Он предложил Советской России союз против империализма, и Москва охотно пошла навстречу. Советская помощь — дипломатическая, финансовая, военная — помогла Кемалю одержать победу. Взамен он признал советские территориальные приобретения на Кавказе. В 1921 году был подписан договор о дружбе.
Однако этот союз имел пределы. Кемаль, воспользовавшись поддержкой Москвы, не терпел никакой оппозиции на своей территории — особенно коммунистической. Мустафа Субхи, возглавлявший турецкую компартию и ранее выступавший на съезде в Баку, был отправлен в Турцию по поручению Коминтерна. Через два месяца его и пятнадцать соратников убили. Ответственность за убийство, вероятно, лежала на правительстве Кемаля, но Москва предпочла не обострять отношения. В итоге Ататюрк создал автократическое однопартийное государство, заимствовав советскую модель управления, но отказавшись от её идеологии. Это был ранний пример того, как диктатуры могут заимствовать политическую форму коммунизма, отсекая его содержание.
Аналогичный сценарий разыгрался в Персии. Там Москва поддержала восстание Мирзы Кучук Хана в северной провинции Гилан, провозгласив создание Гилянской Советской Республики. В момент эйфории шли обмены приветствиями с Лениным и Троцким, пресса трубила об очередной победе. Но как только Россия решила наладить отношения с Тегераном, судьба восточной республики была предрешена. Советские войска ушли, республика была ликвидирована, Кучук Хан казнён. Сталин, наблюдавший за этим регионом, признал: никакой коммунистической революции в Персии не будет, а максимум возможного — буржуазная революция с антибританскими лозунгами.
На Дальнем Востоке советской экспансии сопутствовал больший успех. В Монголии, ослабленной и заброшенной, была создана Внешняя Монголия — советская марионетка и удобный плацдарм для влияния на Китай. Однако и здесь Москва играла в две руки: в октябре 1920 года в Россию прибыла китайская делегация, и Ленин пообещал поддержку антиипериалистической революции в Китае. В ответ китайский представитель выразил восторг перед «истинной и справедливой» советской политикой и выразил надежду, что Ленин станет президентом Мировой республики.
Тем временем Москва продолжала аннексию приграничных территорий и оккупацию Монголии. Китай выразил протест, особенно после заявлений Советов о якобы «империалистической политике» Пекина в отношении Монголии. И вновь стало ясно: лозунги поддержки колониальных революций могли использоваться для оправдания геополитической экспансии, но реальная политика определялась интересами РКП(б) и советского государства.
Опыт колониальной стратегии Коминтерна оказался противоречивым. Теоретически она предлагала радикальное преодоление капиталистического этапа через союз с национальными движениями. На практике этот союз оказывался хрупким, ситуативным и односторонним. Националисты пользовались советской помощью, но не допускали коммунистов к власти. Москва, в свою очередь, жертвовала идеологией ради внешнеполитических выгод. Итогом стали марионеточные режимы, скоротечные революции, упущенные возможности и нарастающее осознание: Восток не станет зеркалом России. Здесь действовали другие исторические ритмы, и к ним нельзя было применять большевистские лекала без последствий.
***
В начале 1920-х годов международное положение Советской России казалось безнадёжным. Коммунисты за рубежом были немногочисленны, их влияние ничтожно. Весной 1919 года, когда создавался Коминтерн, в Англии было больше вегетарианцев, а в Швеции — нудистов, чем коммунистов. Даже после роста симпатий в 1920–1921 годах число сторонников Интернационала всё ещё оставалось слишком малым, чтобы влиять на политику своих стран. Однако именно в этот период Москва начала опираться на другую силу — либералов и «попутчиков»: тех, кто не разделял марксистской ортодоксии, но по разным причинам поддерживал советскую власть. Эти люди, в первую очередь представители интеллигенции, сыграли для большевиков гораздо более важную роль, чем официальные коммунисты.
Либералы и коммунисты исходили из общего мировоззрения: человек есть продукт среды, следовательно, преобразовав внешние условия, можно изменить его самого. Различие заключалось лишь в методах: первые стремились к реформам, вторые — к революции. Однако психологически либералы чувствовали себя обязанными радикалам, которых видели как более решительных, смелых, жертвенных. Это ощущение вины за собственную умеренность и бессилие вызывало у них склонность защищать тех, кто действовал. То же самое происходило в отношениях между западными социалистами и российскими большевиками: они критиковали большевистскую диктатуру, но отказывались поддерживать антипартийные действия, а главное — становились её адвокатами в международной политике.
Большинство западных «попутчиков» принадлежали к среде интеллектуалов. Им было приятно видеть, что в Советской России к власти пришли их коллеги по сословию: писатели, философы, инженеры, учёные. Они видели в революции шанс не просто переустроить мир, но самим занять место у руля истории. Хроникёр московской жизни Юджин Льонс метко подметил: для западного радикала встреча с большевистским режимом была как столкновение с живой мифологией, с воплощённым пророчеством. Он прибыл в Москву не как наблюдатель, а как паломник, — и таковым чувствовал себя каждый второй гость из Европы или США. Они очаровывались не тем, что видели, а тем, чем хотели верить: в возможное, пусть жестокое, но справедливое будущее.
Большевики сначала с подозрением относились к этим сочувствующим. Ленин, не доверявший либералам, подозревал в них недоразвитых буржуа. Но западные «друзья» быстро показали свою полезность. В то время как коммунисты занимались пустыми заговорщическими играми, либералы и попутчики добивались реальных результатов: мешали военной интервенции, разрушали планы блокады, способствовали установлению дипломатических и торговых связей. Некоторые из них, как миссия британских тред-юнионов, совершали поездки в Советскую Россию и составляли отчёты. Даже когда они критиковали большевизм, их суждения нередко оборачивались апологией.
Хрестоматийным примером такого раздвоения стала поездка в Россию Этель Сноуден, жены видного лейбориста. Она ясно увидела нищету, репрессии, псевдодемократию. Но в книге, написанной после возвращения, среди резких упрёков советской власти нашлось место и хвале — не логической, но эмоциональной. Москва, писала она, — это центр грандиозного эксперимента, заслуживающий уважения. Она признаёт ошибки, но уверена: большевики достойнее лидеров западных стран. Вопреки реалиям, на первый план выходит ощущение исторической значимости.
Официальный отчёт британской делегации был написан в том же духе. Террор объяснялся царским наследием и враждебностью Запада, отсутствие демократии — незрелостью страны. Возвращение к самодержавию считалось худшей альтернативой, чем большевизм. На этом фоне заключался вывод: большевики — неизбежное зло, которое можно смягчить только сотрудничеством.
Та же логика проявилась в впечатлениях Герберта Уэллса, побывавшего в России по приглашению Каменева. Хотя он ужаснулся разрухе, политическим репрессиям и нищете, всё же нашёл способ интерпретировать происходящее как трагическое, но закономерное последствие войны и предшествующего гнёта. Сам Маркс казался ему «занудой», а «Капитал» — занудным трактатом, однако большевики в его глазах оставались людьми идеи, морально превосходящими своих оппонентов. Их враги, эмигранты и антикоммунисты, казались ему никчемными сплетниками. Он, как и Сноуден, считал: Запад должен признать Москву, помочь ей — и тогда революция смягчится, станет благоразумной.
Американский дипломат Уильям Буллит, побывавший в России в 1919 году с миссией президента Вильсона, увидел то же. Говоря только с официальными лицами, он тем не менее вернулся с отчётом: террор прекратился, народ поддерживает власть, виновны в бедах — блокада и Запад. Эти суждения, столь же безосновательные, как и сентенции Уэллса, укрепляли образ СССР как страны, которую нужно спасать, а не осуждать.
Такое мышление пронизывало не только интеллигенцию, но и политиков. Лейбористы Великобритании, не желая принимать коммунистов в свою партию, всё же нередко выступали союзниками Москвы. Они видели в борьбе против интервенции борьбу за собственные интересы: любые действия консерваторов против России легко можно было выставить как борьбу против социализма вообще. Советская внешняя политика, даже если она шла вразрез с интересами Британии, получала их поддержку, поскольку их врагом была не Россия, а правительство тори.
Такую же логику разделяли и некоторые американские изоляционисты. Их симпатии к СССР проистекали не из любви к коммунизму, а из антипатии к Вашингтону, к империализму, к Европе. Русский социализм для них — инструмент, позволяющий ударить по врагам дома. Консервативная пресса Херста в США, отнюдь не левой ориентации, яростно выступала за признание Советской России: не из идеализма, а из презрения к британским интересам и американской внешней политике. Таким образом, враги Запада становились друзьями Москвы — и это безотносительно к идеологическим ориентирам.
Мудрое замечание Уэллса, обращённое к Петроградскому Совету, выразило суть всего периода: большевики не найдут поддержки на Западе среди социалистических революционеров, но могут рассчитывать на сочувствие умеренных либералов. Именно они, в силу своего положения, связей и авторитета, сумели пробить дипломатическую блокаду, отвести угрозу интервенции и проложить путь для признания. Их слепота и сочувствие, их рационализация террора и переоценка советского эксперимента — всё это стало мощным подспорьем для уцелевшего, но осаждённого коммунистического режима.
В конечном счёте, попутчики и либералы сделали для спасения большевистского государства больше, чем когда-либо смог бы сделать Коминтерн. И это достижение зиждилось не на партийной верности, а на культурной и психологической склонности оправдывать силу, если за ней стоит идея.
***
Понятие «попутчика» стало удобной формулой для описания обширного и противоречивого явления: добровольного, неофициального и зачастую неосознанного сотрудничества с советским режимом со стороны видных западных интеллектуалов, писателей, журналистов, предпринимателей и политиков. Термин, заимствованный Троцким из словаря российских социалистов, изначально обозначал русских литераторов, не входивших в партию, но поддерживавших коммунистов. Позже он стал применяться и к иностранцам, особенно к тем, чьи просоветские симпатии отличались от прямого политического подчинения Москве.
К началу 1920-х годов с советской Россией стали знакомиться не только коммунисты, но и представители культурной и академической элиты Запада. Это был новый тип зрителя революции — не партийный активист, но сочувствующий наблюдатель, наделённый общественным весом, литературным или научным авторитетом. Их репутация придавала вес их словам, а предполагаемая независимость от Москвы — доверие аудитории. В отличие от коммунистов, действия которых вскоре стали ассоциироваться с внешним контролем и слепым повиновением, попутчики считались голосом совести, выражающим убеждения свободного и непредвзятого интеллекта.
Советская власть с охотой использовала этот символический капитал. Гостям из-за рубежа оказывали внимание, которого те порой не знали на родине. Они рассматривались как ценные «амбассадоры» новой России, особенно в условиях международной изоляции. Попутчики изображали СССР как страну, преодолевающую ужасы прошлого ради утопии будущего. Даже признавая отдельные издержки, они видели в них неизбежные трудности на пути к «Новому Иерусалиму». Когда факты становились слишком явными, объяснение находилось в царском наследии или внешнем вмешательстве. Сталинскую диктатуру оправдывали тем, что демократии не учатся за один день. Особенно влиятельным был американский корреспондент «New York Times» Уолтер Дюранти, систематически приукрашивавший реальность и создававший для западного читателя иллюзию строящейся народной державы, а не автократии нового типа.
Попутчиков в Советский Союз влекло разное. Среди них были искренние идеалисты, буржуазные либералы, ищущие новых утопий, и разочарованные левые, жаждущие пережить «аутентичную революцию». Некоторые стремились к сильным ощущениям, другие — к новой вере. Одних подкупала торжественность и величие происходящего, других — возможность восстановить личную значимость. Секретарь Коминтерна Анжелика Балабанова вспоминала, что иностранные гости делились на наивных, поверхностных, честолюбивых и продажных — и часто сочетали в себе все эти качества.
Наивные и идеалисты действительно верили, что в СССР формируется новое, справедливое общество. Их притягивало стремление искоренить бедность, ликвидировать социальные барьеры, преодолеть культурную отсталость. Многое в мире капитализма вызывало у них отвращение — война, эксплуатация, массовая культура, — и потому они с готовностью перенесли свою веру в новую революционную цивилизацию. Чтобы не разрушать эту веру, они учились рационализировать тревожную информацию. Артур Кестлер писал, что автоматически делил всё увиденное: «плохое» объяснял «наследием прошлого», «хорошее» — «ростками будущего». Эта интеллектуальная сортировка позволяла сохранять веру посреди хаоса.
Но у многих, особенно среди литераторов и журналистов, действовали и иные стимулы: материальные и карьерные. Советская пропагандистская машина обладала средствами поощрения. Литераторам, следовавшим партийной линии, открывались издательства, журналы, публичность. Так Ромен Роллан, Лион Фейхтвангер, Эптон Синклер и другие получали огромные тиражи и международное признание, которое трудно было бы заслужить одними художественными качествами. Британские авторы через Левый книжный клуб Голланца попадали в десятки тысяч домов. Одновременно книги, разоблачающие советский режим, вроде «Скотного двора» Джорджа Оруэлла или мемуаров Кестлера, отвергались десятками издательств и продавались мизерными тиражами. Журналисты, получившие аккредитацию в Москве, жили в необыкновенном комфорте. Для сохранения этого положения требовалось лишь не пересекать невидимой черты.
Среди бизнесменов преобладал иной тип попутничества — прагматичный. Советский Союз представлялся огромным рынком, источником ресурсов, ареной будущей прибыли. Американские предприниматели Арманд и Джулиус Хаммеры, сочетая идеологическую риторику с умелой коммерцией, заключали выгодные сделки. Западные промышленники легко закрывали глаза на происхождение собственности, которую им предлагали в аренду или на продажу. Многие из них — как германский промышленник Хуго Штиннес — не видели противоречия между поддержкой правых националистов дома и симпатией к «эксперименту» в России. «Деловой человек» предполагал, что любой идеологический радикализм сойдет на нет перед фактами экономической жизни. Торговля, как полагал Ллойд Джордж, «отрезвляет», а Генри Форд верил, что «механика и нравственность» в сущности одно и то же.
Большевики ловко подыгрывали этим иллюзиям. Чичерин за границей рекламировал нэп как возврат к рыночной экономике. Красин убеждал британских предпринимателей в серьёзности намерений Москвы вести цивилизованную торговлю. Запад воспринимал это как победу здравого смысла над утопией. Информация о роли Коминтерна в подрывной деятельности, о репрессиях, голоде или разрухе воспринималась как преувеличение или временные трудности. Отчёты из Москвы, вроде корреспонденции «New York Times», дополняли этот образ — Россия, дескать, возвращается к индивидуализму и нормальной жизни.
В глазах западного делового мира большевизм был фантазией, которая должна была отмереть — или эволюционировать. Это самоуспокоение позволяло игнорировать реальность. Большевики этим пользовались: получали кредиты, признание, доступ к технологиям. Торговые соглашения стали прологом к дипломатическому признанию. Советские миссии заключали контракты с компаниями, чьи представители считали, что не имеют дела с идеологами, а с прагматиками. На деле же Москва использовала эти связи как часть долгосрочной стратегии легитимации и укрепления режима.
Интеллектуальные попутчики, особенно идеалисты, переживали более сложные трансформации. Для них поддержка коммунистов была способом найти смысл, участвовать в великом проекте. Некоторые, как Луиза Брайант, умудрялись романтизировать даже красный террор, изображая Дзержинского как гуманного палача. Другие, как Стронг, были неспособны увидеть в политике борьбу за власть — они верили только в цели. Чем образованнее был человек, тем сложнее ему было признать, что перед ним — не философская утопия, а жесткая, иррациональная диктатура. Попутчики отказывались воспринимать политику как арену цинизма и насилия.
После смерти Сталина, когда началась десталинизация, многие попутчики не смогли выдержать разрушения собственного мифа. Они могли мириться с тиранией во имя идеала, но не с его обмирщением. Одни отступали в молчание, другие становились критиками, третьи сохраняли веру. Разрыв был мучительным: он означал не только пересмотр взглядов, но и разрыв с прежними друзьями, чувство вины и одиночества. Ренегатов презирали не только коммунисты, но и либеральная общественность, ещё недавно им сочувствовавшая.
История Джона Рида — один из самых ярких и трагичных примеров. Автор «Десяти дней, которые потрясли мир», он не знал ни языка, ни истории России, ни сути социализма. Но его захватила драма революции, а большевики очаровали своей решимостью. Он стал идолом среди западных сторонников революции. Однако уже в 1919 году, вернувшись в Россию, он увидел нищету, произвол, манипуляции. Его разочарование было стремительным, потому что его привязанность была эмоциональной, а не интеллектуальной. Он не имел инструментария для рационализации. Умер он, по словам Балабановой, морально сломленным человеком, утратившим смысл жизни.
Иные, как его вдова Луиза Брайант, предпочли уехать на Лазурный Берег и прославлять СССР издалека. Так поступали и многие другие. Попутчики могли жить в комфорте, писать гимны революции и призывать к борьбе с буржуазией — из своего особняка в Кармеле или в Виши. Один из них писал: «Россия спасёт мир. Но я не хочу там жить».
Такова была цена мечты. Утопия, как оказалось, нуждалась не в самоотверженности, а в дистанции.
***
После окончания Второго конгресса Коминтерна политика западных стран в отношении Советской России формировалась под влиянием множества взаимопротиворечивых факторов. Столь же, как и при Французской революции, великим державам было втайне приятно видеть, как ослабляется Россия, традиционный геополитический конкурент, даже если её ослабление происходило под знаком большевизма. Надежда на то, что революционное правительство окажется менее опасным, чем восстановленная национальная держава, побуждала временами забывать о страхах перед коммунизмом.
Однако формальное признание нового режима оставалось невозможным. Советы приобрели власть, но лишились легитимности в глазах мира: они отвергли международные нормы, национализировали иностранную собственность и, главное, отказались от уплаты долгов. Такой прецедент был беспрецедентным. Если прежние правительства признавали долги и только ссылались на временные трудности, то большевики отвергли саму идею, что новое государство несёт ответственность за обязательства старого. Для западной финансовой системы это было подобно вирусу — угрозе, подрывающей веру в долговые инструменты как таковые.
Россия задолжала гигантские суммы — более 30 миллиардов долларов, из которых около 13 миллиардов приходились на иностранные государства и частных инвесторов. Франция потеряла около 2,8 миллиардов только на национализации. Москва же, в ответ на попытки договориться о погашении долгов, выдвигала абсурдные встречные требования. В докладе Наркомфина фигурировали фантастические цифры — от 16 до 185 миллиардов рублей золотом, ссылаясь на ущерб, нанесённый интервентами и их союзниками, включая даже моральные страдания населения. Ленин предпочёл не обнародовать эти расчёты, велев «уничтожить всю документацию», но сам подход иллюстрировал, как в диалоге с Западом советская власть изначально использовала не экономические, а идеологические и тактические аргументы.
Поэтому страны Запада начали с торговли. Ллойд Джордж видел в ней спасение от большевизма. По его логике, свободный обмен должен был «отрезвить» революционеров и приучить их к здравому смыслу. Вскоре союзные державы согласились на экономические контакты, но — без дипломатического признания. Чтобы обойти правовой тупик, торговлю наладили через российские кооперативы, официально считавшиеся аполитичными. В действительности они были полностью подчинены Центросоюзу — государственному органу, руководимому большевиками. С марта 1920 года Красин, глава Центросоюза, начал вести переговоры от имени кооперативов, маскируя тем самым подлинный статус миссии. По выражению Радека, это был «Троянский конь» Москвы.
При всех уловках успех был реальным: весной 1920 года Великобритания, а затем Германия и Швеция начали переговоры с советскими представителями. США отменили запрет на частную торговлю с СССР летом 1920-го. Так Запад, обходя официальные формулы, на деле признал большевистское государство как полноправного партнёра.
Из всех стран четыре занимали в советской внешней политике особое место: Британия, США, Франция и Германия. Германия, ослабленная Версалем и настроенная антивестерально, казалась наиболее перспективной. Франция, напротив, была в числе самых непримиримых врагов советской власти. Потеряв огромные инвестиции и встревоженная сближением России с Германией, она стремилась к созданию санитарного кордона между ними. Её политика была направлена на изоляцию СССР, но в итоге способствовала советско-германскому сближению.
США, наименее пострадавшие от национализации и внешнеполитических потрясений, держали курс на отчуждение. Формально отказываясь от признания, Вашингтон заявлял, что проблема не в идеологии, а в систематическом попрании международного права. Советская власть, как подчеркивалось, открыто заявляла о намерении использовать дипломатические каналы для подрыва других государств. Тем не менее торговля разрешалась: официальные отношения отвергались, но частные сделки — приветствовались.
Англия занимала особое место в стратегии Москвы. С ослаблением белого движения и уходом от интервенции Ллойд Джордж решительно взял курс на сближение. Его мотивация была прагматичной: Британии нужна была торговля, России — техника и кредиты. Он рассчитывал, что коммерческий интерес смягчит идеологическую агрессию большевиков.
Противодействие было серьёзным. Общественное мнение оставалось резко враждебным к большевизму — прежде всего из-за выхода России из войны в 1917 году, за который Британия заплатила кровью. Газеты ежедневно публиковали сообщения о жестокостях советской власти. Против сближения выступали Министерство иностранных дел, армия, и даже внутри кабинета звучали голоса предостережения — прежде всего от Черчилля, который называл веру Ллойд Джорджа в «перевоспитание» большевиков опасной иллюзией. Но Черчилль в тот момент был в опале, его репутация подорвана провалом интервенции.
Ллойд Джорджу пришлось прибегнуть к обману: он представлял Россию как страну, изобилующую зерном, тогда как она лежала в руинах. Ему было важно убедить парламент и общественность, что союз с большевиками — не идеологическая уступка, а коммерческая необходимость. В мае 1920 года Красин прибыл в Лондон. Его внешний вид и манеры — сдержанные, интеллигентные — разительно контрастировали с образом большевика в западной пропаганде. Он был принят как дипломат, имел право на переписку шифром, его миссия негласно приравнивалась к официальной.
Британия потеряла от отказа России платить по долгам менее других, но всё же значительную сумму — около 629 миллионов фунтов. Её правительство надеялось хотя бы на признание долга. К тому же Лондон волновала активная пропаганда в британских колониях. Ллойд Джордж и его команда ожидали, что Москва, в обмен на экономические уступки, ослабит идеологическое давление.
Красин во время переговоров обещал именно это: Москва якобы готова прекратить подрывную деятельность, если Лондон прекратит поддержку Врангеля и иных врагов советской власти. Но вскоре из Москвы пришёл шифрограммы: Чичерин выразил возмущение, а Ленин — цинично посоветовал «врать в три раза больше», потому что «Ллойд Джордж сам врет без стыда».
Наступление Красной Армии на Варшаву летом 1920 года заморозило переговоры. Возможность появления коммунистической Польши и выхода Советской России к германской границе встревожила даже Ллойд Джорджа. Красин был отозван в Москву. Но политическая логика уже была запущена: несмотря на идеологическую несовместимость, обе стороны нашли в отношениях друг с другом практический интерес, который оказался сильнее принципов. И если западные правительства надеялись «исправить» большевиков, то Москва рассчитывала превратить экономику в инструмент дипломатии — и добилась в этом немалого успеха.
***
Москва с самого начала видела в Германии ключ к мировой революции. Именно там Коминтерн сосредоточил усилия, надеясь, что страна с развитым рабочим движением и индустриальной базой станет следующей, где удастся повторить большевистский опыт. Немецкий язык был рабочим на первых конгрессах Коминтерна, делегации из Германии принимались с особым почтением, а такие фигуры, как Зиновьев и Радек, лично отправлялись на съезды немецких левых.
Главным препятствием оставалась СДПГ — немецкая социал-демократическая партия, бывший союзник по Второму Интернационалу, а теперь — идеологический и практический противник. Именно социал-демократическое правительство подавляло коммунистические мятежи в 1918–1919 и 1921 годах. Немецкие социалисты, знавшие большевиков не понаслышке, относились к ним с презрением. Ответом из Москвы стало ожесточённое идеологическое наступление, в котором фигура Карла Каутского — признанного хранителя марксистской ортодоксии — воспринималась как особенно опасная. Его книга «Диктатура пролетариата» (1918) стала публичным вызовом: Каутский обвинял большевиков в подмене народной демократии партийной диктатурой и в узурпации власти под видом Советов. Ответ Ленина был агрессивным: он окрестил Каутского «ренегатом» и «лакеем буржуазии». Более содержательный ответ дал Троцкий, попытавшись оправдать большевистскую диктатуру как выражение воли класса, а не отдельных лиц.
Но куда более разрушительной оказалась критика Розы Люксембург — легендарной революционерки, безупречной в глазах левых. Хотя она приветствовала Октябрьскую революцию, в письмах из тюрьмы осенью 1918 года она подвергла большевиков фундаментальной критике. Её заботили прежде всего не экономические шаги — хотя и здесь она осудила, например, Декрет о земле как укрепляющий крестьянскую частную собственность, — а уничтожение демократии: разгон Учредительного собрания, запрет на свободу прессы, собраний, партий. Без политической свободы, утверждала она, социализм не сможет ни родиться, ни выжить. «Свобода — это всегда свобода для инакомыслящего» — её знаменитая фраза стала этической осью противопоставления большевистской модели и социалистического гуманизма. Люксембург предрекла, что система, построенная на подавлении, не приведёт к власти рабочих, но лишь к господству бюрократии и партийной верхушки.
И Каутский, и Люксембург настаивали: демократия — не буржуазный атавизм, а необходимое условие социализма. Но для Ленина и Троцкого, воспитанных на опыте царизма, политика была разновидностью войны. Запугивание, насилие, тотальное подчинение — всё это, по их мнению, было не только допустимо, но и необходимо. В этом споре московские большевики оказались победителями, но не в теоретическом смысле — просто они взяли власть, а их немецкие оппоненты — нет.
Эта пропасть только углублялась в 1920-е годы. В Коминтерне социал-демократов обвиняли в «пособничестве фашизму», а после 1924 года партия СДПГ и вовсе была названа «левым крылом фашизма». Столь резкая риторика, на первый взгляд нелепая, имела под собой прагматическую основу: Москва искала союзников в Германии, и ею всё чаще становились правые — те самые силы, которые вскоре приведут к власти Гитлера.
Сближение с германскими националистами стало возможным благодаря общему врагу: Версальскому договору и прозападной демократической элите. Исследования показывают, насколько последовательно немецкие военные и консервативные круги с 1917 года стремились к союзу с Россией — сперва с царской, потом с советской. Даже в послевоенный период, при Веймарской республике, когда сотрудничество с Москвой шло вразрез с идеологическими догмами, экономический и стратегический расчёт брал верх.
Советская Россия, со своей стороны, также отвергала Версаль: в 1919 году наркомат иностранных дел выступил с протестом, Коминтерн начал кампанию под лозунгом «Долой Версаль!» — это стало началом диалога с германскими правыми. Особенно важным оказалось то, что Германия первой из великих держав отказалась участвовать в блокаде Советской России. Уже в 1919 году торговля между двумя странами шла полным ходом, часто в обход запретов. Парадоксально, но одним из посредников выступил Карл Радек — бывший социал-демократ и организатор революций, который вскоре стал звеном связи между советской и немецкой элитой. В немецкой тюрьме, где его держали за участие в спартаковском восстании, он превратил свою камеру в политический салон: к нему приходили генералы, промышленники и будущие министры. Его покровителями стали именно те, кто вскоре обеспечит тайное сотрудничество с СССР в военной сфере.
Наиболее активным из этих военных был генерал Ханс фон Зект. Он не принял участия в Капповском путче, за что получил высший военный пост. Его стратегия сводилась к одному: подготовить Германию к реваншу, скрытно создавая армию, вопреки Версальскому договору. Сделать это можно было только при содействии Москвы. Уже в 1919 году начались секретные переговоры, в рамках которых советские и германские военные обменивались опытом, создавали совместные проекты в области авиации, артиллерии, химического оружия. Документация почти не сохранилась, но даже обрывочные сведения говорят о масштабе взаимодействия.
Согласно Зекту, интересы Германии и России совпадали: одна нуждалась в сырье, другая — в технологиях. Его отношение к Польше, появившейся после войны как буферное государство между Германией и СССР, было крайне враждебным. Он видел в ней французского вассала, ставшего преградой для воссоединения двух великих держав. «Польша будет разделена», — говорил он. Это совпадало с позицией Ленина. Разрушение независимой Польши открывало путь к альянсу между Германией и Советской Россией, где обе стороны могли игнорировать Запад и диктовать условия. В 1920 году, когда Красная Армия подошла к Варшаве, в Германии почти единодушно надеялись на её победу — от ультраправых до левых.
26 июля 1920 года Зект отправил в президенту Германии меморандум, в котором призывал отказаться от ориентации на Запад, повернуться к России и не бояться советского вторжения: союз с Москвой откроет путь к отмене Версаля и восстановлению статуса великой державы. Эта логика — соединение национализма с антидемократическим социализмом — предвосхищала идеи, которые вскоре выразит национал-социализм.
Промышленники в Германии думали схожим образом. Блокаду обходили уже в 1919 году, экспортируя в Россию оборудование и принимая в оплату обесцененные рубли. Их не смущал коммунизм, их заботил рынок. Министерство экономики прямо предупреждало: если Германия не поспешит, её место займут англосаксы. Просоветская ориентация стала не столько идеологией, сколько экономическим императивом.
Министр иностранных дел Ульрих фон Брокдорф-Ранцау, некогда помогавший Ленину добраться до России в 1917 году, стал апологетом сближения. Ратенау, более трезвый, скептически относился к России как к экономическому партнёру: он сомневался, что страна в состоянии обеспечить экспорт, и предлагал Германии стать связующим звеном между Москвой и США. Но уже в 1920 году частная торговля была легализована. За пять месяцев немцы продали в Россию оборудования на сотни миллионов марок, вели переговоры о концессиях, обсуждали аренду петроградского порта.
Путчи и коммунистическая агитация не тревожили бизнес. Промышленники были уверены: революция в Германии им не угрожает, Россия сама эволюционирует к капитализму. Среди дипломатов распространился афоризм: «Большевики спасут нас от большевизма». Даже вооружённые выступления коммунистов не влияли на экономические соглашения. Так, в марте 1921 года новый коммунистический мятеж в Германии совпал с визитом Красина, и это никого не смутило.
Так выстраивался союз, который потрясёт Европу в 1922 году, когда о нём объявят открыто в Рапалло. Он был не результатом идейного единства, а плодом совпадения стратегических интересов, взаимной вражды к Версалю, прагматичного расчёта. В этом альянсе советская революция и немецкий реваншизм, столь разные по форме, нашли неожиданных, но прочных партнёров.
***
Русские эмигранты, несмотря на разногласия между собой, стремились предупредить Запад о подлинной сути советского режима. Их усилия, впрочем, почти не возымели эффекта. Меньшевики, такие как Мартов и Рафаил Абрамович, систематически выступали на собраниях европейских социалистов, рассказывая о репрессиях и лжи, царивших в Советской России. В результате иногда принимались резолюции, осуждающие поведение большевиков, но политического значения это не имело. Меньшевики и эсеры часто сбивали эффект от собственной критики, поскольку одновременно требовали защитить Россию от «империализма», тем самым противореча самим себе.
Кадет Павел Милюков также пытался воздействовать на западную публику. В 1920 году он выпустил труд, в котором доказывал, что коммунизм — не русское исключение, а угроза глобального масштаба. Его предупреждение игнорировали, а сам Милюков вскоре начал рассматривать большевизм как временное явление, предшествующее возвращению демократии.
Гораздо большего успеха за границей добились русские монархисты. Германия стала центром притяжения для правой эмиграции. Многие из этих людей были выходцами из среды балтийских немцев, и именно они стали главными распространителями антисемитской теории о связи между еврейством и большевизмом. В их руках оказались и «Протоколы сионских мудрецов» — ранее почти неизвестная брошюра, которую теперь представляли как ключ к пониманию советской власти.
На фоне этих неудачных попыток объяснить суть большевизма происходил кризис в самом Коминтерне. С момента создания в 1919 году до официального роспуска в 1943-м он почти не знал успехов. Франц Боркенау, бывший его участник, а позднее летописец, охарактеризовал его историю как череду провалов. Главной причиной неудач было невежество московского руководства в вопросах политической культуры других стран. Ленин, Троцкий и Зиновьев провели много лет в эмиграции, но практически не соприкасались с жизнью стран, в которых находились, общаясь исключительно в узком кругу радикалов.
Попытки Москвы воспроизвести большевистскую модель за границей были обречены на провал: она не учитывала ни национальные особенности, ни политическую зрелость западных обществ. В отличие от анархичной послереволюционной России, в Европе, даже после войны, сохранялись устойчивые государственные структуры. Там не возникло ни одной левой партии, способной сравниться с РКП(б) по организации и численности. Когда же такие партии появлялись — как у Муссолини или Кемаля — они использовали ленинскую методику для противоположных целей: укрепления национального порядка.
Даже в тех странах, где у коммунистов был шанс на влияние, Москва делала ставку на насильственный переворот, совершенно не учитывая местную специфику. Ленин предпочитал верить в универсальность своего опыта. В 1920 году он послал Красную Армию на Варшаву, рассчитывая, что польский народ восстанет против собственного правительства. Но патриотизм оказался сильнее классовой солидарности, и наступление захлебнулось. Этот урок ничему не научил большевиков. Ленин продолжал наставлять западных коммунистов: «учитесь у нас», даже если их реальность была несопоставима с российской.
Их раздражение передаёт цитата британского делегата Коминтерна, указывавшего, что советы, полезные в средневековой, политически инфантильной России, обернулись бы катастрофой в индустриальной, зрелой Англии. Но возражать было бессмысленно: кто отказывался подчиняться — изгонялся. Так было, например, с Паулем Леви, предупреждавшим о гибельности путча в Германии: за проявленную самостоятельность его исключили, даже несмотря на то что позднее Ленин признал его правоту.
Коминтерн, по сути, стал системой, в которой поощрялись некомпетентные, но послушные. Анжелика Балабанова — революционерка и участница раннего Коминтерна — обвиняла лично Ленина: он сознательно подбирал в руководство людей, готовых к безусловному повиновению. Они могли быть подлыми, продажными, с туманным прошлым, но если их преданность не вызывала сомнений, они получали посты. Балабанова с отвращением вспоминала, как большевики распространяли клевету о критиках, пользовались коррупцией для разрушения чужих организаций, и сочли, будто она — как «хороший революционер» — обязана это одобрять. Она отказалась и вышла из Коминтерна.
Но ещё глубже лежала культурная причина: «русскость» большевизма, его врождённый экстремизм. Российский радикализм всегда презирал компромисс. В условиях политической несвободы дореволюционные интеллектуалы могли жить только идеями, не имея влияния на политику, и когда им выпала возможность действовать, они были психологически не способны к переговорам. В отличие от западных левых, стремившихся к реформе и диалогу, русские революционеры хотели всё уничтожить и построить заново.
Эта внутренняя установка отчуждала их даже от симпатизантов. Один эмигрант точно подметил в 1919 году: «Большевизм — это русское явление, глубоко связанное с русской душой. Когда говорят о большевизме немецком или венгерском, я улыбаюсь. Это — внешность. А без русской души — это псевдобольшевизм».
Так интернациональная утопия, на деле, оказалась национальным продуктом. Экспортировать её было невозможно.
