В 1897 году первая перепись населения Российской империи зафиксировала 126 миллионов человек. Однако цифры обманчивы: «русскими» считались не только великороссы, но и украинцы с белорусами, которых объединяли по языковому и религиозному признаку, чтобы сохранить численное превосходство русских. Без них великороссы составляли бы лишь 41,2% населения. Такая подмена понятий имела политические последствия: украинский язык был запрещён, национальное движение — преследовалось.
Несмотря на общую православную веру и равные карьерные возможности в имперской бюрократии, различия между восточными славянами были значительны. Украинцы и белорусы долгое время находились под властью католической Речи Посполитой и тяготели к Западу, в отличие от великороссов, выросших в условиях крепостничества, самодержавия и сельской общины. Однако национальная самоидентификация в начале XX века оставалась слабой: за пределами интеллигенции преобладала приверженность местности и вере, а не нации. Лишь революция и гражданская война радикализировали украинское движение, поддерживаемое Австрией.
Империя представляла собой мозаику из 85 языковых групп. Но политически активными были немногие. В первую очередь поляки — 8 миллионов потомков подданных Речи Посполитой. За два восстания в XIX веке они были наказаны: ликвидировано самоуправление, слово «Польша» исчезло с карт. Католицизм делал их чужаками, несмотря на славянское происхождение. Россия не могла отказаться от Польши: та служила форпостом влияния на Европу, и, по мнению польских интеллектуалов, без неё Россия не могла считаться европейской державой.
Следующей крупной группой были мусульмане — около 15 миллионов, или 11% населения. Они населяли Среднюю Азию, Поволжье, Урал, Кавказ и Крым, представляя потомков как оседлых торговцев, так и кочевников. Отношение к ним было снисходительным: правительство не считало их угрозой, освобождало от призыва и препятствовало переселению русских на их земли. В культурном отношении наиболее активным стало джадидистское движение среди татар, требовавшее реформы образования, но не носившее политического характера.
Финляндия, переданная России Швецией в 1809 году, пользовалась широкой автономией, имела собственные законы и не подчинялась российской армии. Такая модель сосуществования сохранялась до конца XIX века, пока российская бюрократия не попыталась ограничить финские свободы, вызвав рост национализма.
В Прибалтике политически доминировали местные немцы, лояльные к империи. Им предоставлялось самоуправление, тогда как латыши и эстонцы занимали низшие социальные позиции. В Закавказье армяне и грузины — православные, но с независимыми церквями — искали у России защиту от мусульманского окружения. Грузия была формально присоединена в 1801 году, Армения — позже, после отделения от Османской империи.
Особое положение занимали евреи. Их не допускали на русские территории, мотивируя это опасениями религиозного и социального характера. После разделов Польши Россия получила более миллиона евреев, которых поселили в «черте оседлости» и исключили из военной службы и сельского хозяйства. Лишённые социальных лифтов, евреи зарабатывали ремеслом и торговлей. При высокой рождаемости и ограниченной мобильности условия жизни стремительно ухудшались. В 1880-х начались массовые погромы и эмиграция. Те, кто остался, часто включались в революционные движения. Образованные, сплочённые, с международными связями и предпринимательскими навыками, евреи вызывали у власти особое недоверие. Презрение исходило не только от правительства: в условиях культурного превосходства еврейская община стала объектом зависти и вражды со стороны окружающих слоёв.
Вне поляков и, возможно, финнов, остальные народности не проявляли открытого сепаратизма. Однако рост грамотности, секуляризация и демократизация подтачивали имперскую стабильность: нация как идея вытесняла веру и сословие. Власти оценивали опасность не по количеству, а по уровню культурного развития. Чем образованнее становились меньшинства, тем более тревожными они казались.
Революция 1905 года придала национальному вопросу новую актуальность. Меньшинства проводили съезды, выдвигали политические требования, участвовали в выборах, создавали фракции и партии. Украинцы поддерживали собственные социалистические движения, мусульмане организовали Мусульманский совет, армяне, евреи и азербайджанцы имели свои политические платформы. За исключением поляков, все стремились к расширению прав в рамках единой империи, рассчитывая на демократию и самоуправление как средство удовлетворения своих нужд.
Тем не менее, национальный вопрос в России оставался на периферии интеллектуального и политического сознания. В отличие от европейских колониальных империй, возникших после наций-государств, Российская империя развивалась синхронно с формированием самого государства. Это размывало границу между метрополией и колониями. В глазах многих образованных русских ассимиляция казалась естественным итогом: Россия, подобно США, должна была стать «плавильным котлом». Но аналогия была ложной. Америка строилась на иммиграции, Россия — на завоеваниях. Установка на ассимиляцию, тем не менее, укоренилась глубоко, включая умы белых генералов.
Политические партии в России игнорировали потенциальный распад империи. Социалисты считали национализм буржуазным пережитком. Либералы полагали, что автономия и реформы решат все проблемы. Правые настаивали на неделимости России. Царское правительство подавляло выступления и верило, что время играет на него: экономическое превосходство и централизованная власть должны были рано или поздно поглотить все различия. Эта вера могла сохраниться лишь при стабильной ситуации и сильной власти — условий, которых у империи стремительно не становилось.
***
С падением самодержавия в феврале 1917 года национальный вопрос в бывшей империи всплыл с неожиданной остротой. Освободившись от жесткой вертикали власти, нерусские народы начали стремительно артикулировать не просто политические или социальные, но прежде всего этнические притязания. Там, где в русских губерниях революционные требования касались передела власти, собственности или прав, на окраинах — они почти сразу приобрели национальную окраску. Земля, работа, участие в управлении — всё это теперь требовалось от имени народа, а не только класса. Так, для казахов и киргизов русские переселенцы, отнявшие пастбища, стали не столько угнетателями в социальном смысле, сколько чужаками. То же произошло и на Украине: крестьяне на чернозёмах не хотели делиться с северянами — не потому, что те были богаче или беднее, а потому, что они были не местные.
Украинцы первыми перешли от слов к делу. Уже 4 марта в Киеве возникла Центральная Рада — орган украинской автономии, который по мере ослабления Временного правительства становился всё смелее в своих действиях. Через три месяца Рада выпустила свой «Универсал» — манифест, в котором заявила о праве Украины на самостоятельное управление. Хотя формально речь шла не о независимости, в реальности Рада стала действовать как полноценная власть. В августе, когда центральное правительство оказалось бессильным, оно признало требования украинцев. Таким образом, впервые в истории империи региональный орган власти открыто заявил, что сам будет решать судьбу своего народа.
До революции украинское движение оставалось делом интеллигенции, поддерживаемой Австрией и Германией. Но к концу 1917 года оно стало массовым, прежде всего из-за земельного вопроса. Украинцы и казаки не хотели делиться богатой землёй с русскими переселенцами, и потому требовали, чтобы передел проходил не централизованно, а в рамках Украины. Идею поддержала влиятельная Украинская социалистическая революционная партия, настаивавшая на создании собственного земельного фонда, который распределил бы землю исключительно между местными.
Мусульманские народы организовались менее стремительно, но не менее решительно. Весной 1917 года в Москве прошёл Первый Всероссийский мусульманский съезд, объединивший политиков с либеральными взглядами и образованием. Их борьба велась скорее не против русских как таковых, а против традиционализма, представленного духовенством. Из-за огромной рассредоточенности мусульман по территории, съезд не стал выдвигать территориальных требований, но учредил единое представительство — Центральный мусульманский совет, Милли Шуро. Поразительно, но именно в этих рамках впервые было провозглашено равенство прав женщин и мужчин — событие без прецедента в истории исламского мира. Большинство делегатов поддержало федералистский путь: жить в составе России, но на условиях широкой автономии.
Однако вскоре вслед за распадом центральных институтов русской власти ослабли и общенациональные мусульманские органы. Деятельность переместилась на уровень регионов. В Крыму и Башкирии возникли собственные национальные правительства. В Средней Азии, где ещё в 1916 году казахи и киргизы восстали против призыва на работы в тылу, противостояние с русскими переселенцами вылилось в насилие и массовые репрессии. После революции прежние беженцы начали возвращаться и требовать свои земли обратно. Ответом стали требования изгнания этих «возвращенцев» и, в ряде случаев, — военное положение, как, например, в Семиречье. В апреле в Оренбурге прошёл казахско-киргизский съезд, завершившийся созданием партии Алаш Орда, выступавшей за автономию тюркских народов.
В Туркестане ситуация была ещё сложнее: численно преобладающее мусульманское население оказалось под управлением назначенных русских чиновников. Попытка создать совместный орган власти — Туркестанский Мусульманский центральный комитет — провалилась. Русские, независимо от партийной принадлежности, объединились против местных. После большевистского переворота в Ташкенте мусульманам было прямо запрещено участвовать в советах. В последующие годы борьба в регионе приняла не только классовый, но откровенно расовый характер.
Кавказ, как и прежде, оставался одним из самых пестрых и потенциально взрывоопасных регионов. Этнические и религиозные группы здесь жили в тесном соседстве и недоверии друг к другу, а вмешательство турецких и немецких сил делало ситуацию ещё более хрупкой.
Грузины на этом фоне выделялись политической зрелостью. Они опирались на сильное социал-демократическое движение, особенно на меньшевиков, и имели серьёзное влияние в российской политике: грузинские марксисты играли ключевые роли в Петроградском Совете. Их стремление к независимости появилось не сразу, а стало реакцией на крах надежд на демократическую Россию после большевистского переворота.
Сложнее было положение армян. Большинство их жило вне пределов России, в Османской империи, где в 1915 году они стали жертвами геноцида: сотни тысяч погибли, выжившие остались беззащитными в окружении враждебного мусульманского населения. Не имея надежды на помощь Запада, они стремились к любому внешнему покровительству, включая российский протекторат — даже если это означало власть большевиков.
Азербайджанцы-шииты, разделённые между Ираном и Россией, оставались самой отсталой в политическом отношении группой Закавказья. В то же время в горах Кавказа жили более миллиона мусульман, разделённых на множество мелких этносов и конфессий, каждая из которых сохраняла автономный уклад жизни.
В целом Закавказье в 1917 году оставалось относительно спокойным. Здесь тоже звучали манифесты, проходили съезды, велись обсуждения, но без насилия. Армяне и грузины продолжали видеть в России защитника от мусульманского большинства. Азербайджанцы, даже если и помышляли о независимости, не решались открыто об этом заявлять, опасаясь обвинений в симпатиях к Турции. Национальные мечты оставались в тени — до тех пор, пока хаос не стал их единственной альтернативой.
***
После краха царского режима и разрастания гражданской войны национальные меньшинства России стали действовать решительнее. Осенью 1917 года, на выборах в Учредительное собрание, большинство нерусских избирателей поддержали своих национальных кандидатов. Сначала эти партии сохраняли связи с российскими либералами и социалистами, но с крахом всероссийской политики — и особенно после прихода к власти большевиков — национальные силы отделились и превратились в самостоятельные политические движения. Из борьбы за автономию внутри федеративной России они стремительно перешли к обороне от большевистского насилия и к защите своего суверенитета.
Большевики отреагировали неожиданно. В конце ноября они выпустили «Декларацию прав народов России», подписанную Лениным и Сталиным, где провозгласили право наций на самоопределение вплоть до отделения. Это выглядело как максимальное проявление национального либерализма, особенно на фоне их стремления к жесткой централизации. Чтобы понять этот парадокс, нужно вспомнить ленинскую логику.
Подобно Марксу, Ленин считал, что большие государства лучше способствуют развитию капитализма и тем самым ускоряют приход социализма. Национализм был для него идеологически чужд: ни патриотизм, ни ксенофобия не вызывали у него сочувствия. Он стремился к ассимиляции нерусских меньшинств и потому отвергал идеи культурной автономии или федерализма, популярные среди социалистов его времени. В начале века лидеры социал-демократов обсуждали модель «экстратерриториальной культурной автономии», предложенную австрийскими теоретиками — Реннером и Бауэром. Эта модель позволяла национальным меньшинствам участвовать в культурной жизни и получать образование на родном языке независимо от места жительства, не нарушая территориального единства. Ленин эту модель отверг: она лишь закрепляла различия. Он отвергал и федерализм — за тот же грех.
Решение он нашел в переосмыслении лозунга о «праве наций на самоопределение». Ещё в 1913 году он начал продвигать эту идею как право на отделение от России. Такой подход выглядел либерально и выгодно с тактической точки зрения: большевики привлекали симпатии национальных меньшинств, не делая реальных уступок. Ленин считал, что, несмотря на провозглашённое право на отделение, взаимозависимость регионов исключит его реализацию. А если всё-таки кто-то выйдет из состава государства — новую социалистическую власть удастся вернуть оружием.
Однако реальность изменила расчёты. Осенью 1917 года часть окраин оказалась под контролем Германии, которая поощряла выход этих территорий из состава России. В декабре Финляндия объявила независимость. Её примеру последовали Литва, Латвия, Эстония. Украина, поддержанная Четверным союзом, стала номинально независимым государством. Под давлением немцев большевики были вынуждены признать её суверенитет и отступить из Киева. С этого момента, вплоть до конца войны, Украина находилась под немецкой оккупацией.
В других регионах происходило нечто похожее. Сепаратизм стал реакцией не только на империализм старого режима, но и на большевистскую диктатуру. Даже в лояльной Сибири весной 1918 года прозвучали слова о независимости — с надеждой когда-нибудь «воссоединиться с отечеством».
На Кавказе ситуация развивалась под нажимом двух внешних сил: немецких и турецких интересов. После того как русский фронт на юге рухнул, грузины, армяне и азербайджанцы создали совместное правительство — Закавказский комиссариат. Весной 1918 года он превратился в Федерацию, но проект изначально был нестабильным: три народа, с разной религией, историей и внешнеполитическими ориентирами, мало что объединяло, кроме географии.
В Средней Азии центробежные тенденции были подавлены русскими переселенцами, создавшими нечто вроде местного колониального режима. Независимо от власти в Москве, русские на месте продолжали действовать от имени центра, а мусульманским народам просто не хватало сил, чтобы бросить им вызов.
Тем временем Ленин оказался в ситуации, которую пытался избежать. Империя рассыпалась, и лозунг самоопределения начал работать против него. Тогда он прибегнул к очередной тактической уловке: заменил право на отделение псевдофедерализмом. Территории, завоёванные обратно, превращались в «советские республики» с собственными правительствами, флагами и даже конституциями. Внешне — федерация, на деле — централизованная диктатура под контролем РКП(б). Партию Ленин не делил на национальные секции и подчинял её строго московскому центру. Так возник советский тип федерализма: государственность как ширма, под которой скрывался партийный контроль. Именно эта модель легла в основу СССР, образованного в 1922–1924 годах.
После поражения Германии Украина вновь стала ареной борьбы. С падением германской поддержки исчезло и правительство Скоропадского. Страну захлестнула анархия. На севере, юге и в центре хозяйничали банды, самозваные армии, автономные правители. Официальные власти в Киеве менялись, издавали указы, но за пределами столицы решало только оружие.
Новой властью стала Директория во главе с Симоном Петлюрой. Её поддерживали националисты и часть казаков. Против неё Москва выставила Украинскую коммунистическую партию (КП(б)У), состоявшую из лояльных РКП(б) украинцев и русских. В ноябре 1918 года по приказу Ленина эта партия создала собственное правительство и начала наступление на Директорию. В январе 1919 года Красная армия взяла Харьков, в феврале — Киев. Директория отступила на запад, в Галицию.
Но власть КП(б)У оказалась непрочной. В марте 1919 года был учрежден Центральный исполнительный комитет во главе с коммунистом Петровским. Он опирался лишь на города и не контролировал сельскую местность. Союзники, такие как Махно и другие партизаны, быстро порвали отношения и занялись погромами и мародёрством.
Когда летом на Украину вошли белые войска Деникина, Красная армия не смогла сопротивляться. Вся восточная и центральная Украина оказалась в руках белых, западная — под контролем поляков и Петлюры. Коммунисты бежали в Москву.
Возник конфликт, типичный для отношений Москвы и её провинциальных союзников. Коммунисты из национальных окраин, признавая партийную дисциплину, чувствовали, что центр не понимает местных реалий. Они требовали большей автономии в принятии решений. Москва, напротив, считала их ненадёжными и неспособными к управлению. В итоге таких деятелей снимали и заменяли более покорными.
В Украине этот процесс завершился в 1919 году: был распущен Центральный комитет КП(б)У, создан новый, полностью зависимый от Москвы. Регион считался особенно враждебным к большевизму, и ЧК получило широкие полномочия для подавления местного сопротивления под предлогом борьбы с «бандитизмом» и «кулаками».
Так был установлен механизм власти, который, под разными обёртками, воспроизводился и в других регионах СССР: внешняя федеративность, фактическая централизация, местные элиты — на коротком поводке.
***
После революции большевики столкнулись с тем, что среди мусульманской интеллигенции почти не находилось сторонников. Она была немногочисленна, а те, кто интересовался социализмом, склонялись скорее к меньшевикам или эсерам. Чтобы исправить это, коммунистическое руководство попыталось установить сотрудничество с мусульманскими лидерами. Сталин, в должности комиссара по делам национальностей, предложил им сотрудничество. Когда те отказались, Всероссийская мусульманская организация была ликвидирована, а ставка сделана на привлечение отдельных лояльных фигур. Для них был создан Мусульманский комиссариат — отдел, призванный распространять коммунизм среди мусульман России и мира.
Единство мусульманского движения распалось, уступив место регионализму. В разных частях страны предпринимались попытки создания исламских республик — в Татарстане, Башкирии, Казахстане, Туркестане и Азербайджане. На первый план выходили местные вожди, такие как Ахмет-Зеки Валидов в Башкирии. Молодой учитель возглавил вооружённое движение башкир, сперва поддержав белых, затем, разочаровавшись в их пренебрежении к национальным интересам, перешёл к красным. За это ему пообещали автономную республику, но обещание оказалось фикцией. Местная компартия и советы оставались под контролем русских, категорически не желавших передавать реальную власть. Когда в 1920 году Москва ограничила автономные права башкир, их правительство подало в отставку, а новый орган был сформирован без участия местных. Против башкир начались карательные экспедиции, в которых участвовали русские рабочие и крестьяне.
Казанские татары, более образованные и состоятельные, стремились создать более широкую Волго-Уральскую республику. Москва отвергла эту идею и согласилась лишь на ограниченную Татарскую автономию. Остальным народам региона — чувашам, марийцам, удмуртам — был предоставлен статус автономных областей с ещё меньшими правами.
В Средней Азии картина была схожей. Север — степи, населённые кочевыми казахами и киргизами, юг — оазисный Туркестан, где жило персидское и тюркское население. Партия Алаш Орда, представлявшая казахов и киргизов, сначала сотрудничала с белыми, потом — с красными, рассчитывая на автономию. Но русские переселенцы в регионе не признали за ними равных прав. Обещанная автономия оказалась формальностью: поселенцы сохраняли захваченные земли, несмотря на протесты. Объявленная в октябре 1920 года Киргизская автономная республика получила название, но не реальную самостоятельность.
Юг региона — Туркестан — был ещё более колониальным. Там почти все русские жили в городах и занимали господствующее положение в экономике и управлении. Население было глубоко привержено исламу и почти не интегрировано в российские институты. После революции здесь сложилось два центра власти: в Ташкенте — советский, поддержанный русским населением, и в Коканде — мусульманский. В ноябре 1917 года Съезд Советов в Ташкенте провозгласил советскую власть и официально запретил мусульманам занимать государственные должности, утверждая, что среди них нет «классовых пролетарских организаций». Это стало фактическим исключением 97% населения из управления краем.
В ответ в Коканде было создано мусульманское автономное правительство. Оно провозгласило союз с демократической Россией и отдало две трети мест мусульманам, треть — русским. Большевики восприняли это как вызов. В феврале 1918 года отряд солдат и военнопленных взял город, устроил массовые убийства, грабежи и сжёг его. Москва, встревоженная масштабами насилия, формально провозгласила Туркестан автономной республикой, но реальной власти в регионе у центра не было: фактическое управление оставалось у русских в Ташкенте. Их следующей мишенью стал Бухарский эмират, но первая попытка его захвата провалилась — мусульманские фанатики отбили атаку.
Местное управление в Туркестане всё больше напоминало колониальную диктатуру. Современный советский историк назвал это «феодальной эксплуатацией русским красногвардейцем, чиновником и переселенцем туземного населения». Такая политика вызвала восстание — вначале в Ферганской долине, затем по всему региону. Восставшие, получившие название басмачей, образовывали мобильные отряды, напоминавшие украинские банды, сочетая сопротивление власти с разбоем.
В 1919 году Москва начала постепенно восстанавливать контроль над регионом. Местным жителям разрешили торговать, вступать в партию и участвовать в управлении. Эти уступки временно ослабили напряжение, но после разгрома белых русские почувствовали себя увереннее и вновь ввели меры, вызвавшие сопротивление — продразвёрстку и конфискации. Басмачи восстали с новой силой. Их движение достигло пика в 1920–1922 годах и было подавлено лишь к концу десятилетия.
Красная Армия взяла Хиву в феврале 1920 года, а Бухару — осенью того же года. В обоих случаях опору составили местные радикальные молодежные организации — «Молодые хивинцы» и «Молодые бухарцы». Эмир Бухары бежал в Афганистан, а басмачи получили новый приток бойцов.
Отношение московских большевиков к народам Азии было столь высокомерным и подавляющим, что даже самые преданные сторонники коммунизма из их числа начали переосмысливать основы марксизма. Самым ярким примером стал Мирза Султан-Галиев — татарин, учитель, партийный деятель, карьеру которого покровительствовал сам Сталин. С конца 1919 года он начал публиковать статьи, в которых утверждал, что слабейшее звено мировой капиталистической системы — не Запад, а Восток. Эти идеи в Кремле сначала восприняли терпимо, поскольку они не противоречили ленинской теории империализма.
Но затем Султан-Галиев пошёл дальше. Он выдвинул мысль, что рабочий класс Европы вряд ли устранит колониализм — скорее, просто подчинит его себе. Революция, по его мнению, может лишь усилить эксплуатацию колоний. Противовесом он предложил диктатуру колоний и полуколоний над метрополиями. Он мечтал о создании «Колониального Интернационала» и отдельной мусульманской коммунистической партии.
В апреле 1923 года Султан-Галиев был исключён из партии и арестован. Его обвинили в создании нелегальной националистической организации. После показательного покаяния он был освобождён, но в 1928 году арестован вновь и бесследно исчез — либо в период сталинских репрессий, либо во время Второй мировой войны. Лев Каменев называл его первой жертвой чисток Сталина.
Так мечта о равенстве всех народов в коммунистическом государстве превратилась в систему, где национальные формы лишь прикрывали политическое и культурное подчинение центра. И даже те, кто искренне верил в возможность другого пути, были вычеркнуты из будущего.
***
После распада Российской империи Кавказ оказался в сфере интересов держав Четверного союза. Германия видела в регионе ключ к стратегическим ресурсам — марганцу в Грузии и нефти в Баку. Турция, стремившаяся к возрождению своего влияния, особенно тяготела к Азербайджану, где проживало родственное тюркское население. Весной 1918 года турецкие войска вторглись в регион, но присутствие Германии сдерживало их доминирование. В мае, при поддержке Берлина, Грузия первой провозгласила независимость. За ней последовали Армения и Азербайджан.
Баку, богатый нефтяной центр, был захвачен турками в сентябре. Но союз с местными силами оказался непрочным: правительство Азербайджана, состоявшее в основном из социалистов партии «Мусават», проводило аграрные реформы, что вызвало напряжение с турецким военным командованием. После капитуляции Германии на Западе турки ушли, и в Баку вошёл британский корпус.
Армения оказалась в самом тяжёлом положении: страну наводнили беженцы от турецких и азербайджанских погромов, дипломатической поддержки не было. Турки и азербайджанцы имели за спиной могущественных покровителей, а у армян их не было. Единственной стороной, выражавшей сочувствие, был Деникин, но помощи он предоставить не мог. Весной 1919 года армяне попытались вернуть земли в восточной Анатолии, где ранее жили их соотечественники. Этот шаг вызвал резкое неприятие со стороны нового турецкого режима Мустафы Кемаля и усугубил международную изоляцию республики.
Грузия, напротив, выглядела самой стабильной из бывших членов Закавказской Федерации. Под германским покровительством с мая по ноябрь 1918 года в стране удалось провести ряд социалистических реформ. Правительство меньшевиков во главе с Ноем Жордания национализировало промышленность, провело земельную реформу и частично решило крестьянский вопрос. К 1920 году большая часть трудоспособного населения была занята в государственном или кооперативном секторе. Однако грузинская власть не смогла наладить отношения с национальными меньшинствами, прежде всего с осетинами и абхазами, которые требовали автономии.
К концу 1919 года, на фоне отступления белых армий, Верховный совет Антанты признал независимость всех трёх закавказских республик. Однако путь в Лигу Наций им был закрыт. США также отказались взять Армению под свой мандат, как того просили дашнаки. Уход британских войск из Баку означал, что Закавказье остаётся без внешней защиты перед лицом возможного вторжения большевиков.
Москва никогда не теряла интереса к региону, жизненно важному для советской экономики: нефть, марганец, медь, фрукты, табак, чай и вино шли именно оттуда. Для возвращения контроля большевики использовали двойную стратегию — военное давление и подрыв изнутри. Ключевым условием успеха стало заключение пакта с Кемалем, которому Москва пообещала не распространять коммунизм в Турции в обмен на отказ от претензий на Кавказ. Это соглашение позволило Красной Армии начать операцию без риска внешней интервенции.
17 марта 1920 года Ленин распорядился захватить Азербайджан и Грузию. Было создано Кавказское бюро РКП(б), Кавбюро, под руководством Орджоникидзе, близкого соратника Сталина. Оно работало совместно с Одиннадцатой армией, разрабатывая план по установлению советской власти с помощью военных, партизан и тайных агентов.
Первым пал Азербайджан. 27 апреля коммунисты выдвинули ультиматум бакинскому правительству. Не дожидаясь ответа, армия пересекла границу, захватила стратегические позиции и вошла в город. Орджоникидзе и его заместитель Киров немедленно установили режим террора: лидеров республики арестовали и казнили, сопротивление в провинции подавили с особой жестокостью.
Красная Армия быстро продвигалась к Армении и Грузии. Орджоникидзе надеялся войти в Тифлис к 12 мая, но события на западе изменили план: польско-украинские войска начали наступление и подошли к Киеву. Москва, опасаясь за Украину, приостановила закавказскую операцию. Временная передышка позволила Грузии и Армении сохранить независимость. 7 мая было подписано соглашение, в котором Москва признаёт суверенитет Грузии и обещает не вмешиваться. В секретном приложении Тифлис обязался легализовать коммунистическую партию. Киров был направлен в Грузию как полпред — фактически как организатор будущего переворота.
Тем временем Армения также получила формальное признание. Коммунистическая миссия, возглавляемая Борисом Леграном, использовала это как прикрытие для подготовки внутреннего подрыва. Таким образом, завоевание Кавказа было только отложено. Москва ждала удобного момента, чтобы довести начатое до конца.
***
К моменту, когда военные кампании на западе — против Польши и белых армий — завершились, большевики вновь обратили внимание на Кавказ. К декабрю 1920 года ситуация позволяла вернуться к отложенной задаче — полной советизации региона. Первым объектом стала Армения. Её правительство оказалось в критическом положении из-за конфликта с Турцией, возникшего после аннексии восточноанатолийских территорий, отданных Антантой армянам по Севрскому договору. Осенью турецкие войска начали наступление, армяне потерпели поражение и запросили мира. Этим немедленно воспользовалась Москва.
27 ноября Ленин и Сталин поручили Орджоникидзе ввести в Армению войска под предлогом защиты от Турции. Через два дня бакинская советская миссия предъявила ультиматум: власть должна быть передана «революционному комитету» Армении. Одиннадцатая армия вошла в страну, и, несмотря на военную оккупацию, население встретило её как избавление от турецкой угрозы. В декабре 1920 года Армения официально стала советской республикой, с коалиционным правительством, включавшим представителей дашнаков.
Следующей целью стала Грузия. Она оказалась в стратегическом кольце: с востока и юга — советская Армения и Азербайджан, с запада — нейтральная, но непредсказуемая Турция. В рамках соглашения с Москвой от мая 1920 года грузины легализовали коммунистов, освободили их из тюрем. Те немедленно начали заговор: под руководством Кирова и с поддержкой Орджоникидзе готовился переворот. Хотя Ленин сначала требовал воздерживаться от провокаций, грузинская разведка уже в декабре зафиксировала подготовку к наступлению.
На встрече в Баку 15 декабря Кавбюро и военное командование приняли решение действовать. Москва, однако, ещё колебалась. Одни — как командующий армией С.С. Каменев — предупреждали об угрозе дипломатических осложнений и перегруженности войск. Другие — Сталин, Орджоникидзе и Киров — настаивали на немедленном ударе, указывая, что «советизация» Грузии необходима для безопасности региона. Они ссылались на восстания в Абхазии и Аджарии как на удобный предлог. В январе 1921 года Ленин подчинился: под нажимом сторонников вторжения он санкционировал операцию, прикрытую риторикой «народного восстания».
12 февраля Кавбюро организовало мятеж в Ворчало — пограничном районе с Арменией. Ленин всё ещё колебался и задержал начало наступления на неделю. Лишь 14 февраля он дал согласие, с множеством условий, и Политбюро одобрило введение войск. Каменев и Троцкий об этом ничего не знали. 16 февраля Красная Армия вошла в Грузию. Шёл мощный наступательный корпус, включавший Одиннадцатую армию и кавалерию Будённого. Ему противостояли силы втрое меньшие по численности, с ограниченными ресурсами.
Грузинская армия проявила героизм, особенно в боях за Тифлис, но оказалась неспособна сдержать натиск. 25 февраля Красная Армия заняла столицу. Правительство меньшевиков попыталось отступить в Западную Грузию, но наткнулось на турецкий ультиматум: Батум должен быть сдан. Не видя иного выхода, оно капитулировало 18 марта, закрепив Батум за собой. В тот же день грузинские лидеры покинули страну, отправившись в изгнание.
Когда Ленина спросили о происходящем, он сделал вид, что ничего не знает. Это же утверждал и советский посланник в Тифлисе. Западные страны выразили обеспокоенность, но не предприняли никаких шагов. Британия, единственная, кто имел рычаги, чтобы вмешаться, предпочла дистанцироваться от конфликта и признала, что Грузия теперь — часть советской сферы влияния.
Ленин, хоть и санкционировал вторжение, продолжал опасаться его последствий. Он сомневался в способности Орджоникидзе выстроить диалог с местной интеллигенцией и призывал к политическим уступкам. Но Орджоникидзе, поддерживаемый Сталиным, проигнорировал эти рекомендации. Он и его аппарат установили жёсткий контроль, что привело к недовольству как среди населения, так и внутри грузинской компартии, где вскоре разгорелся кризис.
Так завершилось советское территориальное расширение на постимперском пространстве. С включением Грузии карта СССР — ещё не формально учреждённого, но уже существующего как политическая реальность — обрела границы, в которых страна существовала вплоть до 1939 года. Формально республика состояла из шести равноправных государств, но ни принципы их взаимоотношений, ни реальное положение партии в этой конструкции не были чётко определены.
Эти противоречия стали предметом острого конфликта между умирающим Лениным и восходящим Сталиным. Именно в этих обстоятельствах началась формировка политической системы, из которой вскоре возникнет Союз Советских Социалистических Республик.
