Весной 1919 года началась решающая фаза гражданской войны, в которой Красная армия, одержавшая победу к ноябрю, сокрушила основные силы белых. Это стало возможным благодаря созданию многочисленной и централизованной армии, ставшей главной структурной опорой большевистской власти.
Решение Ленина и Троцкого создать регулярную армию с миллионами солдат потребовало срочной мобилизации крестьян и, что особенно значимо, привлечения к командным должностям бывших царских офицеров. Большевики рассматривали их как потенциальных врагов, но отсутствие собственного военного опыта заставило пойти на компромисс: профессиональные военные были включены в структуру армии под строгим политическим надзором. Чтобы усилить контроль, советская власть не ограничивалась угрозами: семьи офицеров становились заложниками их лояльности, а за непослушание угрожали трибуналом и расстрелами.
Против этого решения выступали внутри партии, указывая на моральное унижение большевистских командиров и потенциальную ненадежность «военспецов». Тем не менее Ленин на VIII съезде партии добился поддержки курса Троцкого, основанного на жёсткой централизации и политическом контроле. В результате армия приобрела систему двойного подчинения: за военными решениями стояли профессионалы, но под постоянным наблюдением комиссаров, одобряющих или отклоняющих приказы. Эта конструкция сохранила видимость партийного контроля при фактической передаче военной инициативы офицерам старой школы.
Кадровый состав армии оказался неожиданно разнородным: большинство офицеров, выдвинутых в Первую мировую войну, были выходцами из низших сословий, зачастую без полноценного образования. Тем не менее в глазах солдат, даже такое поверхностное образование означало «интеллигент» — чужак, а значит, враг. После революции офицеры оказались на положении изгоев: без пенсий, в нищете, под угрозой репрессий. Однако, когда большевики осознали их необходимость, им предложили работу, защиту и хлеб. Для многих это стало компромиссом между политикой и выживанием.
Организационная структура Красной Армии приобрела черты, аналогичные царской армии. Все военные дела страны с сентября 1918 года курировал Реввоенсовет, подчинённый ЦК. Армии были сведены во фронты, в которых командиры-офицеры взаимодействовали с политкомиссарами. Командные должности в подавляющем большинстве заняли бывшие царские офицеры: они составляли до 85% командующих фронтами. Даже такие фигуры, как царские министры Поливанов и Шуваев, оказались в рядах Красной армии. Однако большинство офицеров сохраняли верность профессиональной традиции вне политики, что делало их удобными для использования, но по-прежнему подозреваемыми.
Троцкий, несмотря на отсутствие военного образования, играл важную роль в наведении дисциплины, организации снабжения и поддержании порядка. Он стал своеобразным медиатором между военными и партийным центром. Его знаменитый бронепоезд стал символом его вмешательства: он лично объезжал фронты, выступал с речами, наказывал, призывал, приказывал. За внешней харизмой скрывалась система жестокого террора, поддерживавшего дисциплину — от расстрелов командиров за отступление до угроз жизни членам семей офицеров. Однако масштабная репрессивная машина использовалась избирательно и непоследовательно. Иначе армия просто бы распалась.
Роль Ленина на фронтах была скорее символической: он писал срочные послания и требовал решительных наступлений, нередко в яростной форме. Его идея устрашения распространялась и за пределы армии: он призывал к массовым казням чиновников и буржуазии в Латвии, на Северном Кавказе, грозил уничтожением целых городов. Сталин в этот период не отличался ни инициативой, ни оригинальностью. Он не предлагал стратегических решений, а высказывался, как правило, в согласии с другими.
При этом стратегические разногласия по поводу действий на фронтах решались в верхушке партии коллективно. Троцкий и Каменев, к примеру, спорили о направлении главного удара против Деникина. А осенью 1919 года, когда Ленин уже собирался сдать Петроград, Троцкий и Сталин отстояли необходимость его защиты. В 1920 году руководство столкнулось с дилеммой: продолжать ли наступление на Варшаву — и ошиблось.
Советская армия стремительно теряла черты народного ополчения. Вводились знаки различия, восстанавливались формальные ритуалы, принималась новая форма, отсылающая к героическому прошлому. Тем не менее армия оставалась разоренной, деморализованной и хронически недоукомплектованной. Массовое дезертирство стало нормой. Призывы выполнялись частично, солдаты разбегались, не доходя до фронта. В 1919 году дезертировали более 1,7 миллиона человек, а в 1920-м на Украине их оказалось около полумиллиона. Пропаганда не компенсировала нехватку мотивации: красноармейцы не понимали, за что воюют, и не знали, что такое «классовый враг».
Красная армия страдала от тех же болезней, что и белая: дезорганизация, самоуправство командиров, дефицит оружия, обуви и медикаментов. В Перми в 1918 году произошла катастрофа, вызванная бегством деморализованной армии, неспособной дать отпор. Этот случай был использован Сталиным против Троцкого, но в действительности отражал системный кризис. Даже комиссары бросали позиции. Повсюду не хватало оружия, солдаты голодали, санитария отсутствовала, снабжение разворовывалось по дороге на фронт. Лозунги и угрозы были беспомощны против стихийной энтропии войны.
Наказания были суровыми. Комиссары и командиры могли быть расстреляны за малейшее отступление. Солдаты обязаны были убивать товарищей за паникёрство. В случае сомнений в лояльности офицера — достаточно было подозрения — он подлежал уничтожению. На некоторых участках фронта действовали заградотряды, стрелявшие в спины отступающим. Применялась казнь каждого десятого. Троцкий был первым, кто дал приказ об этом. Эти методы не имели прецедентов в царской армии и не встречались у белых, где дисциплина держалась на офицерской культуре, а не на страхе. Красная армия была управляемой, но не мотивированной.
Эти факты разрушали миф о героической армии, и даже партийные отчёты признавали: жестокость производила подчинение, но не рождала преданности. Вместе с репрессиями большевики развивали активную агитацию. Армия насыщалась газетами, плакатами, агитпоездами. Всё это должно было вдохновлять, но, по сути, выполняло задачу гипноза и подавления. И всё же победа осталась за Красной армией. Возможно, не благодаря, а вопреки себе. Главным её преимуществом оказалась не воля к победе, а численность.
***
Иностранное вмешательство в российскую гражданскую войну, хотя и не было скоординированной «империалистической интервенцией», стало определяющим фактором в том, что конфликт принял военную форму. Без поддержки союзников белые силы были бы быстро смяты благодаря превосходству большевиков в ресурсах, численности и центральном управлении. Однако западное присутствие было фрагментарным, противоречивым, лишённым единой цели и согласованной стратегии.
До ноября 1918 года мотивы вмешательства были ясны: западные державы стремились сохранить Восточный фронт, поддержав остатки русской армии в борьбе против Германии. После окончания Первой мировой войны цели стали размыты. Ллойд Джордж, британский премьер, открыто колебался: он понимал, что британское общество не готово к продолжению военных операций, тем более ради внутренней борьбы в чужой стране. С одной стороны, он опасался коммунизма, с другой — не считал целесообразным участвовать в попытках силового свержения большевиков. При этом во внутриполитическом поле ему приходилось балансировать между давлением тори и растущим возмущением лейбористов.
Политика союзников, таким образом, находилась между страхом перед «красной угрозой» и нежеланием вмешиваться в неуправляемый хаос. Британцы, французы и американцы преследовали не только общие интересы стабилизации России, но и свои локальные цели: Британия опасалась возрождения сильной России, угрожающей Индии, и рассчитывала на слабую большевистскую власть как на залог стратегической безопасности; Франция стремилась вернуть утраченные инвестиции и остановить сближение России с Германией; США искали стабильность, предпочитая дипломатическое регулирование, но были готовы оставить Россию наедине с собой. Япония, напротив, вела прямую экспансионистскую политику на Дальнем Востоке.
Коллективные попытки установить мирное урегулирование обернулись дипломатическим провалом. Ленин, опасаясь широкомасштабной интервенции, искал компромиссы и был готов признать долги царского правительства, уступить в территориальных вопросах и ограничить пропаганду. Но готовность Москвы идти на уступки была воспринята на Западе не как дипломатическая гибкость, а как торг, подрывающий моральный облик большевиков. Конференция на Принцевых островах, инициированная Вильсоном и Ллойд Джорджем, сорвалась — белые генералы категорически отказались даже рассматривать возможность переговоров с теми, кого считали врагами цивилизации. Однако и союзники не оказали на белых необходимого давления. Франция за кулисами прямо советовала белым игнорировать идею конференции, а Черчилль обещал поддержку без условий. Подобная непоследовательность показала, что союзники были не готовы ни к компромиссу, ни к масштабной конфронтации.
Самой амбициозной попыткой наладить контакт с Москвой стала миссия Буллита, направленная по поручению полковника Хауза. Буллит прибыл в Советскую Россию с тайным мандатом выяснить условия, на которых можно было бы заключить мир. Советы предложили прекращение боевых действий, амнистию для противников и признание долгов, в обмен на отказ от поддержки белых. Эти условия отражали реальное стремление к миру. Но миссия потерпела крах: французская оппозиция и нерешительность Ллойд Джорджа похоронили инициативу. Буллит, в отчаянии, уехал в одиночество на Ривьеру, наблюдать, как рушится мир.
На практике западное участие в гражданской войне оказалось неэффективным. Франция, разочаровавшись после неудачи в Одессе и мятежей своих войск, сосредоточилась на строительстве «санитарного кордона» — Польши, Румынии и балтийских стран, призванных сдерживать большевизм. США вывели свои силы, оставив лишь символическое присутствие в Сибири ради сдерживания Японии. Таким образом, ключевым актором осталась Британия.
Британская политика была противоречива. Черчилль, возглавив военное министерство, стал ярым противником большевиков, видя в них глобальную угрозу. Его позиция была антикоммунистической, а не антироссийской. Он требовал решительной интервенции, предупреждал о союзе большевиков с Германией и Японией, предсказывал катастрофу, если Россия останется под коммунистической властью. Его прозорливость была очевидна, но практические предложения — утопичны: в послевоенной Европе невозможно было собрать силы для ещё одной войны. Тем временем, Ллойд Джордж и большинство кабинета придерживались противоположного взгляда: чем слабее Россия, тем безопаснее для Британской империи. Ленин, разрушавший государство и армию, как раз и обеспечивал такую слабость.
Черчилль предлагал превратить Германию в союзника Запада против большевиков, но даже эта идея, провидчески улавливавшая будущие геополитические линии, казалась на тот момент немыслимой. Инициированные им ограниченные акции — поставки, консультанты, военные миссии — оказались значимыми, но не переломными. Они позволили белым выстоять дольше, чем могли бы, но не сделали их победу реальной.
Британские интересы колебались между сохранением единой России и поддержкой её распада. С одной стороны, расчленение империи ослабляло потенциального соперника, с другой — усиливало Германию, если она захватит окраины. Поэтому Британия лавировала: формально поддерживала «единую и неделимую Россию», но на практике укрепляла новообразованные государства, особенно в Закавказье и Прибалтике.
Франция, лишённая глобальных интересов Британии, была более прямолинейной: ей нужна была сильная антигерманская Россия. Свою ставку она делала не столько на победу белых, сколько на укрепление Польши, которая должна была стать буфером между двумя потенциальными угрозами. В то же время Франция жаждала компенсаций за национализированную собственность и отказ большевиков от долгов. Ленину не верили, даже когда он предлагал признать эти обязательства.
Американская линия, проводимая Вильсоном, была максимально осторожной: отказ от признания советского правительства, вывод войск и убеждённость в том, что революции нельзя задавить оружием. Он предпочитал нейтралитет и наблюдение, в идеале — мирное урегулирование. Но это подходило лишь в теории: на практике США оказались бессильны повлиять на события.
Япония, в отличие от прочих союзников, действовала последовательно и без иллюзий. Её вмешательство было направлено на захват российских территорий на Дальнем Востоке. США послали туда контингент лишь для того, чтобы воспрепятствовать этой экспансии. Американские войска в Сибири не участвовали в боевых действиях против красных — их задача была чисто сдерживающей.
Вся история иностранного вмешательства в российскую гражданскую войну — это хроника несогласованных действий, взаимоисключающих интересов и постоянных колебаний. Лишь одно объединяло союзников — надежда, что конфликт разрешится сам собой. Большевики воспользовались этой разобщённостью: они демонизировали внешнее вмешательство, превращая внутреннюю борьбу в оборону родины от агрессоров. В этом контексте даже ограниченная помощь белым сыграла на руку большевистской пропаганде.
Таким образом, иностранное участие в гражданской войне, при всей своей масштабности и значимости, не стало решающим фактором. Оно не определило победителя, но существенно изменило саму форму конфликта — от локального сопротивления до полномасштабной войны.
***
После подписания перемирия с Центральными державами в декабре 1917 года Франция и Британия договорились о разделе сфер влияния на территории бывшей Российской империи. Франция взяла на себя западные районы, включая Украину, Крым и Бессарабию, Британия — юг и восток: Кавказ, казачьи области, Закавказье, Курдистан. Этот формальный раздел долгое время оставался без практического значения, поскольку значительная часть этих регионов находилась под оккупацией Германии или Турции.
Как только завершились боевые действия в Европе, союзники начали перебрасывать экспедиционные корпуса к Черному морю. Небольшие силы высадились в Новороссийске, Баку и Крыму, установили контроль над Каспием и направились к Балтике. Эти шаги были частью общеевропейской блокадной стратегии, направленной против Германии, но в России их восприняли как подготовку к широкомасштабному наступлению союзников на стороне белых. Красная Армия, ожидавшая вторжения численностью до 200 тысяч человек, готовилась к отражению иностранной интервенции.
На деле вторжения не последовало. Союзники, особенно Британия и Франция, не имели ни ресурсов, ни желания отправлять значительные силы вглубь России. Об этом прямо заявил министр иностранных дел Британии Артур Бальфур, отметив, что страна не может позволить себе «раствориться в просторах России», лишь для того чтобы повлиять на её политическое устройство. Франция придерживалась той же логики.
Тем не менее, участие Франции в интервенции было достаточно заметным — и столь же неудачным. Весной 1919 года французский корпус в Черноморском регионе насчитывал около 70 тысяч человек, преимущественно не французов: поляков, греков, сенегальцев, румын. Войска предполагалось использовать для охраны бывших германских зон оккупации, однако в условиях разгорающейся гражданской войны они были втянуты в активные боевые действия. Наиболее драматическим эпизодом стал захват Херсона повстанческим отрядом Григорьева, действовавшего в тот момент в интересах красных. После ожесточённых боёв город пришлось оставить.
Французские войска не желали воевать. На фоне изнурительной мировой войны, завершившейся совсем недавно, солдаты отказывались гибнуть в чужой и хаотичной гражданской войне. Мятеж в Севастополе показал пределы дисциплины и желания участвовать в интервенции. Получив доклады о ситуации, Париж немедленно распорядился о выводе всех сил из региона, даже не уведомив командование белых. Эвакуация из Одессы проходила в панике. Гражданские жители, в страхе перед наступающими красными, штурмовали пристани, многие покончили с собой. В Севастополе эвакуация была проведена при согласовании с большевиками: французские корабли вывезли десятки тысяч людей, в том числе членов императорской семьи.
После этого Франция прекратила прямое участие в боевых действиях в России. Она осталась стойким противником большевиков на дипломатическом уровне, пытаясь сдерживать шаги Британии и США по нормализации отношений с Советской Россией, но реальная военная нагрузка по интервенции легла на Британию. Таким образом, участие Франции в гражданской войне оказалось кратковременным, малорезультативным и завершилось поспешным отходом, ставшим символом бессилия западной интервенции перед лицом российской революции.
***
Победы Красной Армии осенью 1918 года на Восточном фронте, особенно успешные действия латышских частей против чехословаков, внушили Москве уверенность в контроле над ситуацией. После ухода чехов из войны положение казалось ещё более благоприятным. Однако в канун Рождества внезапное наступление Колчака на Пермь обернулось катастрофой для Третьей армии. Потеря Перми открывала путь к потенциальному соединению белых с союзными войсками в Архангельске — перспектива, вызвавшая тревогу в Москве.
Адмирал Колчак, возглавивший белое движение в Сибири, не имел необходимых навыков для наземной войны и передал разработку стратегических планов генералу Лебедеву. В штабе Колчака число офицеров, участвовавших в планировании, достигало 2000 — на порядок больше, чем было в российском Генштабе во время мировой войны при куда большей численности армии. Сложность усугублялась неопытностью кадров: большинство офицеров были мобилизованными юнцами, плохо подготовленными к штабной работе.
В тылу царил хаос. Омск, столица Колчака, превратился в центр спекуляции и коррупции. Из поставок, направленных на фронт, значительная часть разворовывалась; железнодорожные службы участвовали в махинациях, заменяя военные грузы на товары роскоши. Командиры обустраивали себе комфорт в личных вагонах, сопровождаемые семьями и любовницами. Даже британские военные представители были поражены масштабом хищений: генерала Нокса сатирически называли «главным интендантом Красной Армии».
Логистика была ахиллесовой пятой белых. Всё снабжение шло по единственной нитке — Транссибу. Восточные участки железной дороги контролировали японцы и их союзники, которые плохо сотрудничали с Колчаком. Партизанские атаки, разбой и банальный коллапс управления приводили к задержкам. Даже при идеальных условиях грузы шли неделями. Ситуацию временно стабилизировали американцы и чехи, охранявшие отдельные участки, но в целом инфраструктура оставалась в разрухе.
Колчак игнорировал гражданское управление. Он воспринимал законодательство как помеху военному делу, признавая только один приоритет — разгром красных. Его пренебрежение к управлению подрывало внутреннюю легитимность, хотя сам он, цинично, не считал её важной: «всё равно нас расстреляют, если мы провалимся».
Весной 1919 года Колчак начал масштабное наступление, охватившее три фронта. Основной удар вёлся на север, в сторону Вятки и Архангельска. Центральная группа стремилась овладеть Уфой и Казанью, а южное крыло — Самарой и Саратовом, с целью соединения с Деникиным. Красная Армия реорганизовалась: под командованием Шорина и Тухачевского были собраны отдельные армии, с общим командованием у Каменева. Белые имели редкий численный перевес — 112 тысяч человек против 96 тысяч красных, и значительное преимущество в артиллерии и подготовленных офицерах.
В первые недели наступление белых развивалось успешно. Они заняли обширные территории, продвинувшись почти на 600 километров и подойдя к Волге. Им содействовали крестьянские восстания в тылу красных, особенно в Поволжье. Однако продвижение вымотало силы Колчака. К середине апреля наступление застопорилось. Красное командование наконец осознало серьёзность угрозы и приняло меры: Восточному фронту присвоили приоритетный статус, началась мобилизация, особенно среди партийных и профсоюзных активов, и уже к июню численность красных превысила армию Колчака на десятки тысяч.
С приходом весны тактические условия изменились. Бездорожье, паводки, размытые пути превратили фронт в сеть изолированных очагов. Красная Армия, обладая численным перевесом и возможностью манёвра, начала контрнаступление. Утомлённые быстрым продвижением белые не успели наладить снабжение, их передовые части оказались отрезанными от тыла.
Между тем Колчак надеялся укрепить позиции через внешнее признание. В 1918 году, когда красные пользовались мнимой поддержкой Германии, это помогало им внушать страх и уверенность в победе. Колчак искал от союзников дипломатической легитимации. Но вместо признания он получил список условий, разработанных Верховным советом союзников. Они требовали от него демократизации, отказа от сословных привилегий, гарантий территориального распада бывшей империи (Финляндия, Польша, Кавказ), обещаний созвать Учредительное собрание, вступить в Лигу Наций и признать имперские долги. Это был не столько проект урегулирования, сколько попытка навязать будущей России устройство по меркам победителей.
Колчаку не оставалось выбора. Его армия полностью зависела от британских поставок — каждая винтовка, каждый патрон приходили из-за рубежа. Он принял все условия, оговорив лишь, что признание финской независимости de jure должно быть решением Учредительного собрания. Он подтвердил верность решениям Временного правительства и отказ от реставрации монархии.
Деникин, чтобы помочь Колчаку, официально признал его Верховным правителем. Но это только вызвало недовольство казаков, считавших Колчака либеральным попустителем.
Тем не менее признание не последовало. Президент Вильсон, недоверчивый и предвзято настроенный против Колчака, считал его не лучшей альтернативой большевикам. Своё мнение он во многом формировал под влиянием Керенского, который систематически очернял Колчака как диктатора, способного на не меньшие репрессии, чем Ленин. Ллойд Джордж колебался: воодушевлялся военными успехами Колчака, но после первых поражений потерял интерес. И когда в июне 1919 года союзники собрались в Париже, чтобы принять решение, белая армия уже отступала. С этого момента Колчак начал проигрывать не только на фронте, но и в дипломатии. Признания не было.
***
Весной 1919 года, в то время как Колчак достиг апогея своего наступления на востоке, армия Деникина всё ещё находилась вглуби казачьих земель, а британское руководство считало Южный фронт второстепенным направлением. Соответственно, снабжение белых на юге было ограниченным. Перед Деникиным встал стратегический выбор: либо направить основные силы на Царицын и попытаться соединиться с левым флангом Колчака, либо сосредоточиться на удержании Донбасса и донского казачества. Этот выбор определил судьбу всей южной кампании.
Первоначально рассматривался поход на Царицын и далее к Астрахани — в теории, возможность соединиться с армиями Колчака, чьи казаки находились всего в 200–400 километрах от указанных городов. Однако поражение донских казаков и угрозы наступления красных вынудили отказаться от этих планов. Донбасс, богатый углем, стал приоритетом как для советского командования, так и для белых. В Москве захват Донбасса рассматривался как стратегическая задача, превосходящая по значимости даже оборону Петрограда. Кроме того, Красная Армия получила из центра указание на физическое и социальное уничтожение казачества как сословия. Эти планы породили восстания, на которые большевики ответили репрессиями. Деникин, информированный об этих директивах, отдал приказ наступать.
Перед ним встала дилемма: спасти Донбасс и казаков или идти навстречу Колчаку. Он выбрал первое, отчасти исходя из недооценки реальной угрозы на Востоке. Этот выбор вызвал протест Петра Врангеля — наиболее талантливого генерала белых, настаивавшего на ударе по Царицыну. Деникин отверг это предложение, объяснив, что казаки не смогут самостоятельно сдержать натиск красных. Компромиссным решением стало разделение армии: меньшая часть под командованием Врангеля пошла на Царицын, главные силы остались на юге.
Этот выбор стал поворотным моментом в белом движении. Он не только ограничил оперативные возможности, но и привел к глубокой трещине в офицерском корпусе. Разлад между Деникиным и Врангелем со временем стал открытым конфликтом.
Поначалу наступление на юге развивалось успешно. Ослабление Южного фронта красных, вызванное концентрацией войск против Колчака, и массовые восстания казаков в тылу советской армии позволили белым захватить Донбасс, Харьков, Екатеринослав. Царицын, превращённый в опорный пункт большевиков, пал 30 июня. Эта операция стала одной из самых блестящих в белой кампании: армия Врангеля прошла сотни километров по безводной степи, преодолела укрепления при помощи британских танков и взяла город с колоссальными трофеями и десятками тысяч пленных. Однако к этому моменту победа потеряла стратегическое значение. Наступление красных на востоке отбросило армию Колчака, и соединение двух белых фронтов стало невозможным.
Пока Деникин одерживал победы, Красная Армия на востоке развивала контрнаступление. Оно началось 28 апреля под Уфой, где в первые дни некоторые белые части перешли на сторону врага. Несмотря на стойкость основных сил, перевес красных и их растущая численность определяли исход. В начале июня пал стратегически важный город Уфа. Тухачевский, командовавший Пятой армией, занял Челябинск в конце июля, преодолев Урал, тем самым лишив белых последней серьёзной линии обороны. Фронт Колчака начал стремительно сыпаться: армия Гайды фактически развалилась, сам он бежал во Владивосток и попытался, безуспешно, организовать мятеж против Колчака.
Поражения на востоке поколебали уверенность Британии в успехе белых. В августе Лондон пересмотрел свою политику и решил отказаться от дальнейшей поддержки Колчака. Но белая армия на востоке не была полностью разгромлена: с августа по октябрь она удерживала рубеж по рекам Тобол и Ишим, ведя упорные оборонительные бои. Эти позиции сдержали продвижение красных и тем самым выиграли время для Деникина, чьё наступление в это время было в разгаре. Однако цена была высокой: за полтора месяца белые потеряли четверть боевого состава. Резервы практически отсутствовали, и восполнение утрат было невозможным.
Красная Армия, напротив, непрерывно пополнялась. Москва направляла на Восточный фронт десятки тысяч новобранцев, и к октябрю численность советских войск удвоилась. 14 октября началось новое наступление: войска перешли Тобол. Белые сражались самоотверженно — особенно дивизия из рабочих Ижевского завода, — но их сопротивление было обречено. Командование Красной Армии, убедившись в том, что исход решён, начало перекидывать силы с востока на юг — против Деникина. Колчаковская армия откатывалась к Омску, теряя последнюю надежду на восстановление фронта.
Таким образом, весна и лето 1919 года стали моментом предельного напряжения и последующего перелома для Белого движения. Пока Колчак терпел поражение, Деникин стремительно наступал. Но отсутствие координации между двумя фронтами, стратегическая разобщённость, внутренние конфликты и неспособность воспользоваться моментом для соединения армий привели к тому, что успех на юге не смог компенсировать катастрофу на востоке. Колчак, измотав силы, истощив резервы и утратив политическую поддержку союзников, стал жертвой собственной изоляции и неуклюжей стратегии.
***
После падения Царицына Деникин прибыл на фронт и провёл совещание, чтобы определить следующий стратегический шаг. Все командующие сошлись во мнении: необходимо наступать на Москву. Но вновь, как и прежде, между Деникиным и Врангелем возник спор — теперь о способе реализации этого наступления. Колчак к тому времени уже отступал, но Южное белое командование решило начать собственный поход на столицу.
3 июля 1919 года Деникин подписал знаменитую «Московскую директиву» — приказ, по которому все армии Юга России должны были скоординировать действия для взятия Москвы. Наступление намечалось по трём направлениям. Врангель, возглавлявший Кавказскую армию, должен был двигаться через Саратов, Пензу и Арзамас. Донская армия Сидорина — через Воронеж и Рязань. Добровольческая армия Май-Маевского — по кратчайшему маршруту, через Харьков, Курск, Орёл и Тулу. Это направление считалось главным, а Май-Маевский получил задачу по пути захватить Киев, Херсон и Николаев. Таким образом, фронт растягивался от Волги до Днепра, а с учётом операций на Украине доходил до 1000 километров.
План Деникина был решительным, но крайне рискованным. Он отдавал в наступление все имеющиеся силы, оставляя тылы почти без прикрытия и не имея стратегических резервов. Врангель выступил с критикой, указывая на чрезмерную растянутость фронта и недостаток ресурсов. Он предлагал сосредоточить удар на Саратов, откуда путь к Москве был менее уязвим. Деникин же настаивал на одновременном наступлении по всему фронту — как попытке воспользоваться инерцией побед и не дать Красной Армии перегруппироваться. В его представлении, расширение фронта позволяло разорвать снабжение красных, захватить хлебные районы и источники рекрутирования, тем самым лишив большевиков ресурсов для продолжения войны.
Такой подход нарушал основные принципы стратегии, но сам Деникин открыто признавал это. Он говорил, что в условиях, когда противник обладает численным превосходством и обновляется быстрее, традиционные законы стратегии становятся неприменимыми. Единственный шанс, по его мнению, заключался в быстрой экспансии и захвате ключевых территорий до зимы — иначе Британия прекратит поддержку, а Красная Армия получит решающее преимущество.
Несмотря на усиление белых мобилизованными и пленными, численное преимущество было на стороне красных. По оценкам, их силы на Южном фронте составляли от 140 до 180 тысяч человек, тогда как у белых едва наберётся 85–100 тысяч. И эта разница только росла, поскольку в Красную Армию поступали десятки тысяч новобранцев.
Наступление на Москву было делом отчаянным, и потому на фронте развернулись ожесточённые и жестокие бои. С обеих сторон совершались массовые казни: хотя Троцкий официально запретил расстрелы пленных, приказ часто игнорировался. Особенно это касалось белых офицеров, которые подвергались мучительным экзекуциям: в тела вбивали гвозди, вырезали символику, членовредительство стало обычной практикой. Белые отвечали казнями комиссаров и командиров, но пыток не практиковали.
10 августа на фронте произошёл неожиданный прорыв: казачья кавалерия генерала Мамонтова совершила глубокий рейд в тыл Красной Армии. Проникнув через разрыв между двумя советскими армиями, казаки прошли двести километров, захватили Тамбов, разрушили склады, перекрыли коммуникации, а крестьяне по пути восставали против большевиков. Красные войска, направленные на перехват, паниковали и отказывались вступать в бой. Мамонтовцы даже взяли в плен двадцать тысяч новобранцев и зачислили их в свои ряды. Однако после первых успехов рейд потерял темп: казаки начали грабить, перегружая обозы трофеями, и многие ушли домой. В итоге от восьмитысячной кавалерии к концу сентября осталось полторы тысячи человек. Но этот рейд имел стратегические последствия: он показал, насколько уязвима Красная Армия без мобильных сил. Советское командование отреагировало созданием Первой Конной армии под командованием Семёна Будённого — силы, которая вскоре нанесёт белым сокрушительный удар.
Пока казаки Мамонтова действовали в центре, Май-Маевский на западном направлении достиг серьёзных успехов. Его армия взяла Курск 20 сентября, и фронт Красной Армии от Курска до Воронежа фактически рухнул. Май-Маевский, несмотря на свою нелепую внешность — он походил скорее на комического персонажа, чем на полководца — обладал недюжинным стратегическим талантом. Однако его увлечённость выпивкой и женщинами стала причиной ослабления дисциплины и разложения офицерского корпуса.
Добровольческая армия в это время пополнялась за счёт призывников и пленных, что значительно снизило её боевые качества. Элитные полки, некогда собранные из добровольцев, превратились в разросшиеся дивизии, и в них пропал прежний дух. Проблемы усугублялись характером наступления. Война велась вдоль железных дорог, и продвижение армии приводило к стремительному захвату обширных территорий. Противник часто отступал, не вступая в бой, и милиция просто брала под контроль целые области. Однако за этой видимой лёгкостью скрывалась хрупкость. Армия белых представляла собой тонкий клин, продвинувшийся вглубь России, окружённый ничейными землями и лишённый защиты на флангах.
Единственный плотный участок фронта находился между Ржавой и Обоянью. Там белые сосредоточили почти 10 тысяч бойцов на 12 километрах фронта — небывалое для гражданской войны сосредоточение. Этот участок был выбран для решающего удара на Москву. Но даже там отсутствовали стратегические резервы. И хотя фронт казался готовым к броску, армия была уязвима, логистика — ненадёжна, а за фронтом уже формировалась новая ударная сила противника. Наступление белых продолжалось, но всё более напоминало прыжок в бездну.
***
Белые генералы, претендуя на роль хранителей российской государственности, упорно держались за идею «единой и неделимой России» и отказывались признавать независимость народов, вышедших из состава империи. Они считали, что вопрос о границах должен решать Учредительный собранием, а не военные в условиях гражданской войны. Этот идеал был для них патриотическим знаменем, под которым следовало сражаться. Но на практике такая позиция оказалась губительной: отказ Колчака признать независимость Финляндии и нежелание Деникина пойти навстречу Польше лишили их решающей поддержки со стороны потенциальных союзников в критический момент.
Польские претензии охватывали гораздо большую территорию, чем готовы были признать белые. Во главе независимой Польши стоял Юзеф Пилсудский — опытный политик, хорошо знакомый с российской политической культурой и особенно — с российскими социалистами, поскольку сам прошёл через сибирскую ссылку за участие в покушении на царя. Пилсудский понимал, что Россия и Германия рано или поздно возродятся, и стремился создать пояс буферных государств — Литву, Белоруссию, Украину — между Польшей и Россией. Он рассчитывал, что в таком положении ослабленная Россия превратится в второстепенную державу, неспособную угрожать польской независимости.
С весны 1919 года польская армия уже воевала с Красной Армией на востоке, однако Пилсудский осторожно исследовал, не удастся ли договориться с белыми. Его эмиссар Карницкий в сентябре посетил Деникина и пришёл к выводу: русские не готовы на компромисс. Пилсудский сделал прагматический выбор: белые опаснее, чем красные. Красные готовы признать любые границы — в расчёте на то, что Польша сама вскоре станет коммунистической. Белые же упорно цеплялись за старые представления. По логике Пилсудского, борьба с Деникиным — это война за Польшу, борьба с большевиками — война за Россию. Таким образом, он предпочёл временное сближение с большевиками, чтобы устранить более серьёзную угрозу.
С осени 1919 года польские войска, занявшие спорные территории, получили приказ не вмешиваться в боевые действия между красными и белыми. Это решение стало одной из важнейших предпосылок разгрома Деникина. Красная Армия смогла перебросить 43 000 бойцов с западного фронта против белых — удар, от которого армия Юга России так и не оправилась. Польша, фактически находясь в состоянии войны с Советами, сознательно не наносила удар по их флангу, чтобы не помогать белым. В Микашевичах шли переговоры между представителями Пилсудского и большевиками, официально — о судьбе пленных, фактически — о невмешательстве. Мархлевский, польский коммунист, уверял, что Россия готова уступить всю Белоруссию и Украину. Договор не был оформлен как официальное соглашение, чтобы не компрометировать Варшаву перед союзниками. Но польская политика была чёткой: не трогать Красную Армию, пока та сражается с белыми.
Пилсудский считал, что настоящая война с Россией ещё впереди, и уже к концу декабря его военное ведомство получило приказ подготовиться к весне 1920 года к «окончательному решению русского вопроса». Позже Пилсудский утверждал, что именно польский нейтралитет стал переломным моментом всей гражданской войны. Большевики с этим были согласны. Красные полководцы и политруки прямо признавали: если бы Польша ударила по красным в разгар сражения с Деникиным, исход был бы иным.
Аналогичная ситуация возникла и на северо-западе, где генералы пытались организовать поход на Петроград из Прибалтики. Здесь ключевым вопросом стала независимость Финляндии и Эстонии. Юденич, формировавший Северо-Западную армию в Эстонии, знал: без поддержки финнов и эстонцев у него нет шансов взять Петроград. Финляндия, провозгласив независимость ещё в 1917 году, пережила попытку большевистского переворота в январе 1918 года, подавленную при помощи немецких войск. Финны сохраняли готовность помочь белым, но только в обмен на формальное признание своей государственности.
Союзники в этом вопросе вели двойственную политику. С одной стороны, они не возражали против финского наступления на Петроград, с другой — приватно отговаривали Маннергейма, опасаясь, что Финляндия, остающаяся под влиянием Германии, укрепит позиции немцев на Балтике. Британия, в частности, прямо запрещала Юденичу принимать боеприпасы от германских источников. В итоге финское правительство отказалось от вмешательства, не получив формального признания — сначала от Юденича, потом от Колчака, который аннулировал все его обещания, заявив, что вопрос Финляндии должен решать Учредительный собранием.
Маннергейм, получив отказ, отказал белым во всём: и в войсках, и в праве наступать через свою территорию. Эстония, увидев нерешительность белых и щедрые предложения Москвы, пошла тем же путём. В сентябре большевики предложили мир всем трём прибалтийским государствам. Несмотря на протесты Британии, Рига, Таллин и Каунас решили начать переговоры. Попытки союзников убедить Колчака и Деникина признать их независимость натолкнулись на твёрдый отказ.
Северо-Западный фронт замер, пока белые вели наступление на Украине. Только в конце сентября 1919 года армия Юденича вновь двинулась на Петроград — с юга, без поддержки Финляндии и без доступа к Карельскому перешейку. Это наступление закончилось так же, как и кампания Деникина — отступлением и поражением.
Таким образом, упрямство белых в вопросе о нерусских окраинах стоило им решающей поддержки со стороны ближайших соседей. Там, где большевики вели гибкую, тактическую и зачастую циничную политику уступок, белые оставались верны абстрактной идее России, которой больше не существовало. В борьбе между принципом и прагматикой они выбрали принцип — и проиграли.
***
Белое движение на юге России оказалось втянутым не только в ожесточённое противостояние с Красной Армией, но и в войну на три фронта: параллельно приходилось сражаться с повстанцами-анархистами, националистами и партизанами, зачастую более опасными, чем регулярный противник. Эти «третьи силы» — разрозненные и непредсказуемые — дробили фронт, отнимали силы и подрывали тыл. Самым ярким проявлением подобного хаоса стало движение Нестора Махно, который сумел объединить под своими знаменами тысячи вооружённых крестьян, дезертиров, бандитов и анархистов. Прошедший через каторгу, знакомый с Лениным и Свердловым, Махно ненавидел любую власть, включая большевиков, и в 1919 году с армией до 40 000 сабель фактически контролировал юг Украины.
Сначала большевики пытались сотрудничать с ним, сделав его формально командиром отряда Красной Армии. Но анархизм Махно был не позой, а сутью: он отказался выполнять приказы центра, яростно боролся с продразвёрсткой и публично призвал уничтожать коммунистов. Когда он начал взрывать мосты и склады, угрожая линии снабжения и тылу белых, Деникин был вынужден отвлечь против него шесть полков — в момент, когда каждый солдат был нужен для решающего сражения под Орлом. Это ослабление сыграло свою роль в поражении, которое предопределило исход всей войны.
Не менее ощутимыми были проблемы с украинскими националистами, во главе которых стоял Симон Петлюра. Их появление в Киеве почти одновременно с белыми в августе 1919 года вынудило обе стороны подписать демаркационное соглашение, но взаимное недоверие осталось. Белые видели в Петлюре врага и вынуждены были держать на его нейтрализацию отдельные части. В итоге он ушёл в польскую Галицию и заключил союз с Пилсудским — союз, который позже будет решающим в советско-польской войне.
У красных проблемы с партизанами тоже имелись, особенно в крестьянских районах, но здесь сыграла свою роль демографическая арифметика. Летом 1919 года, на подавление внутренних восстаний, Советская власть бросила 180 000 бойцов — более половины всех своих сил. Такой мобилизационный ресурс был доступен только стороне, контролировавшей промышленные центры и железнодорожные узлы.
В это же время в Лондоне окончательно созревало решение отказаться от поддержки Белого движения. Поражение Колчака и взятие красными Челябинска в июле 1919 года стали водоразделом: Керзон записал в дневнике лаконично — «дело проиграно». Британский военный кабинет собрался 29 июля, и в его обсуждениях всё более явно проступала новая логика: раз большевики побеждают, значит, за ними народ.
Ключевым документом в этом развороте стал меморандум чиновника Казначейства Эдварда Харви. Он утверждал, что устойчивость советской власти объясняется не только террором, но и массовой поддержкой. Победы красных, по его мнению, свидетельствовали о наличии у них энтузиазма, чего у белых не было. Харви ставил под сомнение даже смысл идеи Учредительного собрания: если бы народ вновь получил голос, он, возможно, снова избрал бы большевиков. Единственный способ смягчить большевизм, как считал Харви, — прекратить гражданскую войну, отказавшись от поддержки белых.
Хотя правительство официально решило продолжить помощь, фокус сместился с Колчака на Деникина, которого в тот момент считали ещё способным на победу. Но даже в его адрес звучали сомнения. Ллойд Джордж в частных разговорах говорил: если бы за Деникиным действительно стоял народ, большевики бы его уже не одолели. Словно исход военных кампаний можно было трактовать как народный плебисцит.
Финансовое давление стало дополнительным фактором отказа от интервенции. В августе в Лондоне опубликованы цифры, согласно которым за год Британия потратила на помощь белым почти 48 миллионов фунтов. По прогнозам, к концу 1919-го эта сумма могла достичь 94 миллионов. Черчилль — один из немногих защитников белых — возражал: львиная доля помощи пришлась на оставшееся от войны снаряжение, которому иначе грозила бы порча на складах. По сути, белые получили мусор, за хранение которого Британия только теряла бы деньги.
Тем не менее, военное министерство решило, что новая партия помощи Деникину станет «последней». Снабжение прекращалось. Франция, чья помощь и без того была незначительной, вовсе свернула поставки в кредит: белые могли теперь рассчитывать только на оплату наличными или натуральный обмен. Попытки наладить поставки зерна и угля с юга России в обмен на французское оружие не успели реализоваться: белая армия уже трещала по швам.
Тут возникает неприятный вопрос: если Деникин в сентябре 1919 года стоял ближе всех к победе — от его передовых частей до Москвы оставалось 300 км, — то почему именно тогда союзники начали сворачивать поддержку? Ответ очевиден не до конца. Но есть основания полагать, что британское и французское правительства были куда больше озабочены внутренней стабильностью и издержками, чем исходом гражданской войны в России. Белое движение, начавшееся как союзник Антанты, стало восприниматься как рискованный и бесперспективный актив.
Ещё один тревожный сигнал пришёл с Севера. Решение об эвакуации союзных войск из Архангельска и Мурманска было принято в марте, но сообщили о нём Колчаку только в апреле. К началу осени 1919 года 30 000 солдат Антанты и русских были эвакуированы. Защитить отход помогало наступление британцев и русских добровольцев, стоившее Британии 120 жизней. Общие потери за кампанию — 327 британцев и 139 американцев.
Пока Деникин рвался к Орлу, а Юденич готовился ко второму походу на Петроград, британское правительство завершало план «окончательной помощи». Он включал лишь неликвидные остатки: 11 миллионов фунтов в техническом оборудовании, 2,25 миллиона — в ходовых товарах и 750 тысяч — наличными на транспортные расходы. Не более.
Была ли это помощь или политический сигнал, замаскированный под поддержку — решать потомкам. Но с этого момента стало ясно: Британия уходит. Следом за Колчаком будет покинут и Деникин. Часовой механизм, встроенный в союзническую помощь, уже начал отсчёт.
Летом 1919 года, когда фронт на Востоке стабилизировался, в советском лагере обострились споры о дальнейшей стратегии. Троцкий и Вацетис предлагали занять оборону вдоль Урала и перебросить силы против Деникина. Сталин, напротив, настаивал на полном разгроме Колчака и выдвигал на пост главнокомандующего Каменева. Центральный Комитет встал на сторону Сталина, утвердив Каменева и подвергнув Троцкого критике за управление военным ведомством. Оскорблённый, Троцкий подал прошение об отставке, но Ленин, стремясь его удержать, предоставил ему карт-бланш для самостоятельных решений.
На фоне этих разногласий и военных кампаний в правобережной Украине развернулась ещё одна трагедия — массовые еврейские погромы, по масштабу сравнимые с погромами времён Хмельницкого. В Российской империи к началу XX века проживало около двух третей мирового еврейства, в основном в черте оседлости — в городах и местечках Западной Украины, Белоруссии, Литвы и Польши. Законы империи строго ограничивали их передвижение, профессиональную и образовательную деятельность, не допуская к государственной службе и почти исключая из офицерского корпуса.
Только после революции 1917 года эти ограничения исчезли. Евреи получили возможность служить в армии, занимать посты в государственных учреждениях. Но резкий сдвиг в их положении — из класса исключённых в класс властных — совпал по времени с хаосом, насилием и голодом гражданской войны. В глазах многих русских это совпадение стало идентифицироваться как причинно-следственная связь. Появление евреев на всех ступенях новой власти — от судей и комиссаров до чекистов и армейских политруков — воспринималось как символ унижения и потери контроля над собственной страной. Как писал один еврей — современник тех лет, русские никогда прежде не видели еврея у власти, и теперь — когда всё рушилось — видели его повсюду.
Возникла массовая антисемитская истерия, проникшая во все социальные и политические слои. По свидетельству одного публициста, ненависть к евреям стала едва ли не главным чувством эпохи, охватив все регионы и сословия. К концу 1919 года даже среди либеральных кругов — прежде стоявших за равенство — антисемитизм уже не казался чем-то исключительным. В глазах массы евреи становились символом большевизма и, следовательно, виновниками страданий. Распространившиеся «Протоколы сионских мудрецов» — мистификация, созданная царской охранкой — в этих условиях приобрели характер откровения: их фальшивые утверждения о глобальном еврейском заговоре воспринимались как сбывшееся пророчество.
При этом сами большевики еврейского происхождения почти никогда не идентифицировали себя с еврейством. Напротив, большинство из них стремилось к универсализму, порывая с национальной и религиозной принадлежностью. Многие, как Троцкий, всячески избегали любых ассоциаций с еврейским вопросом, иногда до комической агрессии. Он отказывался выделить муку на мацу, заявлял, что «никаких евреев знать не хочет», а просьбы еврейских делегаций вызывали у него раздражение. Даже во время массовых убийств евреев на Украине в 1919 году он никак не отреагировал ни публично, ни в секретной переписке. В материалах его речей за тот год слово «погром» не встречается вообще. Иные большевики, как Карл Радек, доходили до самоотрицания, называя еврейство болезнью и желая «истребить всех евреев».
Таким образом, евреи, вовлечённые в революцию, не только не защищали своих, но зачастую сами были среди тех, кто разрушал еврейскую общинную жизнь, особенно в черте оседлости. Эта двойная отстранённость — и от еврейства, и от русской среды — делала их уязвимыми как внутри еврейской общины, так и вне её.
И всё же, несмотря на антисемитские настроения среди белых, в первые месяцы Белого движения отношение к евреям было достаточно терпимым. Евреи сражались в рядах Добровольческой армии, и генерал Алексеев публично заявлял о недопустимости антисемитизма. Но уже зимой 1918–1919 годов ситуация изменилась. Враждебность росла под влиянием трёх факторов: участия евреев в ЧК и прочих органах красного террора, разочарования в надежде на скорое падение большевиков после отступления Германии, и мифов о ритуальном участии евреев в убийстве царской семьи.
К весне 1919 года антисемитизм стал заметной чертой белого офицерства. Армия Деникина всё чаще требовала увольнения евреев из административных структур. Их переводили в резерв, запрещали к назначению даже на самые низкие должности. В оккупированном белыми Киеве в городском управлении не оказалось ни одного еврея. Деникин пытался противостоять этим настроениям, но под давлением офицеров и элиты отказывался от символических шагов вроде введения хотя бы одного еврея в администрацию.
Ещё более разрушительной оказалась обстановка на местах. Армия, продвигавшаяся на север, впитывала ненависть к «жидам» — эта ненависть росла вместе с жаждой мести за страдания, за разграбленные усадьбы, за разруху. Казаки, особенно терские, которых евреи не касались ранее ни исторически, ни культурно, оказались наиболее жестокими: для них погром был формой грабежа, а евреи — символом власти и достатка. Но еврейские погромы были лишь одной из разновидностей насилия, охватившего страну: бунты, самосуды, разгромы — всё это выражало общее ощущение «свободы как отсутствия порядка».
Погромы начались при гетмане Скоропадском в 1918 году, а особенно усилились в 1919-м, когда в стране царила анархия. До появления белых на Украине массовые убийства устраивали банды Петлюры и полевые командиры вроде Григорьева. Они действовали по схожему сценарию: проникновение в еврейское местечко, требование денег, пытки, убийства. Главной целью был грабёж, но сопутствовали ему изнасилования и акты религиозного вандализма. Насилие чаще всего исходило от пришлых — казаков, дезертиров, мародёров. Местные крестьяне подключались уже после, подбирая оставленное.
Иногда, как в случае с Петлюрой, лидеры не поощряли насилие, даже пытались его сдерживать. Но управлять полевыми командирами, жившими грабежом, они не могли. Для многих крестьян коммунисты и евреи слились в одно, поскольку в советских учреждениях евреев было действительно много. Пренебрежение к местным предрассудкам со стороны Москвы, как отмечал Антонов-Овсеенко, обернулось катастрофой.
В итоге украинские местечки стали ареной одной из самых страшных глав гражданской войны. Религия играла второстепенную роль — всё решала жадность, анархия и ненависть. Евреи оказались в самом центре катастрофы: беззащитные, чужие, связанные в массовом сознании с властью и деньгами. В этом сплаве антикоммунизма, нищеты и зависти юдофобия обрела своё смертоносное воплощение.
***
В начале 1919 года на юге Украины появилась фигура, сыгравшая одну из самых мрачных ролей в кровавой хронике гражданской войны — атаман Григорьев. Опытный армейский офицер, он сначала служил у Петлюры, потом переметнулся к большевикам, получил командование отрядом в 15 тысяч человек, вооружённым артиллерией и броневиками, и неожиданно стал героем, когда взял Херсон и Одессу. Но вскоре Григорьев разочаровался в Советской власти, обрушил обвинения на евреев и комиссаров, отказался идти в Бессарабию поддерживать венгерских коммунистов, и 9 мая 1919 года начал открытый мятеж. В захваченном Елизаветграде он выпустил воззвание, призывающее крестьян «свергнуть Советы», и устроил чудовищный трехдневный погром, ставший одним из самых страшных в гражданской войне. По его приказу Одессу, с её многочисленным еврейским населением, «следовало стереть в порошок». После разгрома его банды Красной Армией, оставшиеся бойцы перешли к Махно. Так завершился путь фигуры, олицетворявшей безудержный размах анархии и бессмысленного насилия.
Казалось бы, с его гибелью волна зверств утихла. Но уже в августе она вновь разразилась с небывалой жестокостью, когда Добровольческая армия Деникина начала марш на Москву. Стремительное наступление и кажущаяся близость победы развязали руки: белым стало всё равно, что о них подумают на Западе. На Украине, в местах вроде Киева, Полтавы и Чернигова, за фронтом армии следовали тени: казаки, творившие погромы — не случайные, не стихийные, а повторяющиеся, циничные, с молчаливого согласия командования. Как писал один историк, было ощущение, что в отношении евреев «всё позволено». Никаких оправданий обычно не требовалось, а если и находились, то обвиняли жертв в «поддержке красных» или «ударах из-за угла».
Один из эпизодов, описанный очевидцем — монархистом Шульгиным, — раскрывает атмосферу террора в Киеве в октябре 1919 года. По его словам, город погрузился в ночной страх: по улицам бродили вооружённые группы, еврейские дома выли от ужаса, не зная, когда и в какой подъезд ворвутся с криками «жиды» и вымогательствами. Шульгин, при всём своём антисемитизме, признавал реальность страха, но видел проблему не в насилии, а в возможности сочувствия к его жертвам.
Особое место в этой трагедии заняло местечко Фастов. Здесь, в конце сентября, казаки под командованием полковника Белогорцева устроили не просто погром, а систематическое уничтожение. Захватив город, они действовали по плану, разбившись на группы. Всё начиналось с требования денег, затем следовали истязания, удушения, поджоги, изнасилования, — пытки повторялись до тех пор, пока из жертвы не выдавливали последние средства или жизнь. Людей сжигали заживо, гнали в огонь, заставляли кричать антисемитские лозунги, разрубали на куски. Женщин насиловали, стариков добивали. Около полутора тысяч человек погибло — в основном женщины, старики и дети. Это был ужас не порыва, а системы.
Хотя доблестные полки Добровольческой армии формально не участвовали в этих зверствах, очевидно, что значительная часть вины лежала на казацких частях, входивших в состав белых войск. Но именно украинские банды оказались наихудшими. По сведениям еврейских организаций, всего в ходе гражданской войны произошло 1236 актов насилия против евреев, из них почти 900 можно отнести к погромам в полном смысле. Петлюровцы ответственны за 40% из них, независимые атаманы вроде Григорьева и Махно — за четверть, белая армия — за 17%, Красная Армия — за 8,5%. Именно терские и донские казаки стали в глазах еврейского населения символом невиданной жестокости: для многих из них грабеж и насилие были важнее войны, а офицеры рассматривали несколько дней «погулять» после боя как заслуженное вознаграждение.
Формально Деникин издавал приказы о недопустимости насилия, его генералы тоже осуждали погромы. Май-Маевский требовал одинакового отношения ко всем гражданам и уволил терского генерала, замешанного в преступлениях. Драгомиров пытался судить офицеров, участвовавших в погромах, и даже добился смертных приговоров, но их пришлось отменить после угроз со стороны других офицеров — грозивших новым, ещё более страшным Киевским погромом. Таким образом, официальная позиция и реальная практика существовали как параллельные миры. Командование теряло контроль, а сам Деникин, будучи человеком скорее военным, чем политическим, оказался не способен настоять на исполнении своих решений. Он не поддерживал антисемитизм лично, не разделял теорий заговора и не обвинял евреев в бедах России. Но он и не боролся с антисемитизмом решительно, опасаясь «шуму», обвинений в «продажности жидам» и, в сущности, капитулировал перед предрассудками офицеров.
Парадоксальным образом большевики вели себя не лучше. Несмотря на то что в их рядах служили многие евреи, партия воздерживалась от широкой огласки происходивших погромов. В 1919 году, когда происходили наиболее страшные из них, советская пресса предпочитала молчать. Ленин лишь один раз публично осудил антисемитизм, заметив при этом, что не все евреи — друзья народа, а потому расплывчато указал, что следует различать «настоящих» и «классовых» евреев. Реальной помощи жертвам, кроме незначительных финансовых дотаций, советское правительство практически не оказало. Оно, как и белые, считало тему слишком опасной: излишняя защита евреев могла навлечь упрёки в том, что коммунисты — «еврейская власть».
Единственной фигурой, открыто и с достоинством выступившей против погромов, оказался патриарх Тихон. Его послание, опубликованное летом 1919 года, называло насилие против евреев позором и «бесчестьем для Святой Церкви».
Общее число погибших в погромах оценивается примерно в 30 тысяч человек, хотя исследователи предполагают, что реальная цифра может достигать 200 тысяч. Большинство жертв были бедными и беззащитными — именно такими, кого легче всего убить и легче всего винить.
Погромы 1919 года стали не просто проявлением дикого насилия. Они оказались прообразом — черновиком Холокоста. Пусть не было газовых камер и централизованного аппарата уничтожения, но были ненависть, система, холодная жестокость и уверенность в безнаказанности. И главное — появился устойчивый миф: коммунизм — это дело рук евреев, большевики — еврейский заговор, и каждое поражение белых — вина «жидов».
Этот миф стал ядром антисемитской пропаганды в Европе. Его проповедовали эмигранты, армейские офицеры, священники, дипломаты. Британский представитель при белых считал, что 35 из 36 советских комиссаров — евреи. Американский генерал принимал латышей за евреев. Даже в Лондоне убеждённые антисемиты объясняли протесты против погромов «еврейской манией». Это было неслепое чувство, а рационализированная вера в то, что евреи не просто угнетают народ, а хотят разрушить весь мир — и именно через коммунизм.
Правда была сложнее. Евреи действительно были заметны в большевистском руководстве, как и в других областях — в науке, искусстве, финансах. Но большинство из них — Троцкий, Зиновьев, Радек — уже давно отвергли своё еврейство. Они не выражали интересы еврейских общин, и массы евреев не следовали за ними. В 1917 году, когда евреи получили шанс голосовать, они выбирали не большевиков, а умеренные социалистов или сионистов. И в Красную армию евреи шли не по зову крови, а потому что другие отвернулись от них. Сначала они верили белым, надеялись, что те принесут порядок. Но насилие и презрение быстро развеяли эти иллюзии. Еврейская беда оказалась чуждой и тем, и другим.
Так сложился замкнутый круг: евреи, спасаясь от белых, склонялись к красным — за это их ещё больше ненавидели, и погромы становились оправданием и повторялись снова.
***
Разгром армии адмирала Колчака осенью 1919 года стал не просто военным поражением — он стал символом полного крушения идеи белой государственности на востоке России. Рассыпавшись в беспорядочную, обезглавленную массу, его армия обратилась в бегство на восток. Сотни тысяч людей — солдаты, офицеры с семьями, чиновники, беженцы — хлынули в Омск, надеясь найти там защиту. Но город не выдержал: его население выросло почти вчетверо, транспорт встал в грязи, люди умирали на улицах от голода и холода, женщины занимались проституцией ради куска хлеба. Госпитали были переполнены, бинты делали из скатертей и нижнего белья, врачи исчезали или спивались, больных клали прямо на пол.
Красная Армия, удвоившая численное превосходство над остатками колчаковцев, заняла Омск без боя. Уцелевшие солдаты, новобранцы и генералы были взяты в плен; колоссальные запасы вооружения достались большевикам. А бегство продолжилось — по Транссибирской магистрали, в глубь Сибири. Это было уже не отступление, а паника. Голодные, больные, измученные люди — от крестьян до ученых — втащенные в это бегство, несли с собой лишь то, что успели схватить. Поезда, груженые мертвецами и умирающими, затрудняли движение. Тиф, распространявшийся через вшей, косил всех подряд. Город Новониколаевск стал эпицентром бедствия: в нём одновременно болели десятки тысяч человек, умерли десятки врачей, а улицы и окрестности были усеяны непогребёнными трупами.
Колчак тем временем покинул Омск 13 ноября, направившись в Иркутск. Он вёз с собой шесть поездов, в том числе состав с золотом, ранее захваченным в Казани и переданным чехо-словацким войскам. Однако те, получив распоряжение от своего командующего генерала Сырового и французского военного советника Жанена, заблокировали продвижение Колчака. В условиях, когда железные дороги контролировали именно они, они попросту не пропустили поезда адмирала, оставив его на запасных путях. Месяц Колчак находился в безвестности, а когда до Иркутска дошли известия о его приближении, местные левые партии — эсеры, меньшевики и профсоюзы — сформировали «Политический центр» и взяли власть в городе. Колчак был смещён, его правительство распалось. Большинство министров спаслись бегством, некоторые укрылись у союзников.
Сдав полномочия, Колчак назначил своего преемника и распустил свиту. Чехо-словаки, по его просьбе, повесили на его поезда флаги союзников и обещали охрану. Но за этим последовало предательство. Желая обеспечить свободный проход домой и сохранить награбленные трофеи, чехо-словаки и французский генерал Жанен договорились с новыми властями Иркутска: они выдадут Колчака и золото в обмен на гарантии неприкосновенности. Так адмирал, вместо защиты, оказался в тюрьме, вместе со своей спутницей Анной Тимирёвой и премьером Пепеляевым.
Скоро стало известно, что к городу приближается отряд генерала Каппеля — последнего верного соратника Колчака. Опасаясь его появления, «Политический центр» самораспустился, передав власть Военно-революционному комитету. Чехо-словаки получили обещанный проход, а золото и пленных передали большевикам.
Формально дело Колчака рассматривалось комиссией, включавшей как большевиков, так и представителей умеренных социалистов. Однако этот «суд» был фикцией. Колчак держался с достоинством, знал, что обречён, и не пытался что-либо скрыть. Его допросы оставляют впечатление человека, готового предстать перед историей. Тем не менее, 6 февраля расследование внезапно прекратили, и Колчак с Пепеляевым были приговорены к смерти. Поводом объявили опасение, что белые силы освободят заключённых, но сохранившееся в архиве Троцкого распоряжение Ленина говорит о другом.
На обороте конверта Ленин собственноручно велел не публиковать новостей о Колчаке, скрыть казнь и объяснить её постфактум угрозой со стороны белых. Формулировка и структура приказа подозрительно напоминают директиву по делу расстрела царской семьи. Не сомневаясь, что устранение Колчака вызовет международный скандал, особенно в отношениях с Англией, Ленин попытался создать легенду: будто бы расстрел был делом местных властей, принявших решение в условиях форс-мажора. Все детали — время, задержка с публикацией, характер объяснений — говорят о централизованном управлении этой операцией.
Расстрел состоялся 7 февраля в 4 утра. Колчак попросил не завязывать глаз, попытался передать последнее послание жене. Вместе с ним убили Пепеляева и китайца-преступника. Тела сбросили под лёд Ушаковки. Смирнов сообщил в Москву о казни лишь через месяц, уже после того как красные заняли Иркутск, и представил её как акт местной самодеятельности.
Судьба Колчака стала финалом белого сопротивления на Востоке. После Иркутска Сибирь формально была передана под власть «буферного» образования — Дальневосточной республики, созданной большевиками для удобства переговоров с Японией. Через два года, когда японцы ушли, эта территория слилась с Советской Россией.
Гибель Колчака была не только крушением человека, но и моральным банкротством целой эпохи. Его предали союзники, покинули соратники, забыли соотечественники. Ни белые, ни красные, ни западные державы не оказались способны или готовы спасти того, кто олицетворял собою идею антибольшевистской России.
***
Открытие подпольной антисоветской организации, действовавшей прямо в сердце советской России, произошло не в результате кропотливой разведывательной работы, а благодаря череде случайных совпадений. До лета 1919 года ЧК и не подозревала о существовании Национального центра — главного координационного органа белого подполья, созданного еще в июне 1918-го в Москве, и действовавшего как шпионская сеть, поддерживавшая связь с Юденичем, Колчаком и Деникиным. Поводом к расследованию стало предательство гарнизона в Красной Горке под Петроградом, где весной 1919 года белым был передан один из важнейших укрепрайонов. Вскоре после этого был арестован человек с кодами, доказывающими наличие устойчивой связи белых с агентурой в столице.
Дальнейшие находки лишь подтверждали, насколько глубоко эта сеть проникла в тыл большевиков. В июле на финской границе задержали двух человек с зашифрованными сведениями о дислокации частей Красной Армии, добытых петроградским подпольем. Арест Штейнингера, инженера и центральной фигуры местной ячейки, позволил выявить сеть связей. Пусть он и пытался уклоняться от показаний, но найденные у него документы помогли ЧК начать масштабную операцию.
Решающую улику принес другой случай. В Вятской губернии задержали мужчину с миллионом рублей и двумя револьверами. Назвавшись Крашенинниковым, он сообщил, что вез деньги от Колчака для передачи связному в Москве. ЧК не добилась от него ничего нового, пока не прибегла к старой уловке: подсадной провокатор под видом офицера подполья предложил Крашенинникову передать письма на волю через жену. Тот согласился. В письмах он просил яду и указывал имя — Н.Н.Щепкин.
Имя Щепкина было хорошо известно: бывший кадет, депутат Думы, связной белых армий и фигура, объединявшая в себе несколько подпольных структур. В конце августа, предчувствуя скорый арест, он говорил друзьям, что готов к смерти, лишь бы «дело не погибло». Когда ЧК пришла за ним, он был дома. Дом по легенде должен был сигнализировать своим о возможной опасности — на окне должен был стоять горшок с белыми цветами. Но из-за присутствия агентов его нельзя было убрать. Так в ловушку попали и другие подпольщики. Сам Щепкин на допросах держался твердо и ничего не выдал. Однако на его участке нашли тайник с бумагами, среди которых был и перечень лозунгов, предложенных Деникину для наступления на Москву — в них говорилось о частной собственности, свободной торговле и умалчивалось о Советах.
Расправа не заставила себя ждать. 23 сентября в советской прессе появилось сообщение о расстреле 67 участников шпионской и контрреволюционной организации. Первым в списке значился Щепкин. За ним шли имена арестованных офицеров, членов Национального центра. Газеты заклеймили их как «кровожадных пиявок», будто бы виновных в смерти тысяч рабочих.
Тем временем разворачивалось решающее наступление белых. 12 сентября Деникин приказал всем своим армиям двигаться на Москву. В считаные дни они взяли Курск, затем Воронеж и Чернигов. Положение Советов стало угрожающим. 24 сентября была установлена «линия упорной обороны», опоясывавшая Москву и центральную Россию. На всей этой территории вводилось военное положение. Правительство готовилось к эвакуации в Пермь, и в глубокой тайне шли приготовления: составлялись списки учреждений и чиновников, подлежащих эвакуации, а ЧК по распоряжению Дзержинского классифицировала 12 тысяч заложников — чтобы знать, кого в первую очередь ликвидировать при угрозе освобождения их белыми.
Пик наступления пришёлся на октябрь. Добровольцы подошли к Орлу — всего в 300 километрах от Москвы. Юденич, со своей стороны, был уже на подступах к Петрограду. Белая армия была ближе к победе, чем когда-либо. Потоки дезертиров из Красной Армии придавали наступлению дополнительный импульс. Следующей целью становилась Тула, важнейший оборонный центр, обеспечивавший красных оружием. Потеря города могла стать фатальной для большевиков.
Но именно в этот момент сработал главный козырь красных — численное превосходство. Закончив войну с Колчаком, они перебросили с Восточного фронта десятки тысяч бойцов. Благодаря сговору с Пилсудским, Красная Армия смогла вывести силы и с Западного фронта. Всего к ноябрю на южное направление прибыло 270 тысяч человек. Война на истощение вступила в финальную фазу. Белые — с ограниченными ресурсами и разобщенными союзниками — натолкнулись на армию, которая, несмотря на неудачи, смогла мобилизовать решающий перевес.
***
Открытие подпольной антисоветской организации, действовавшей прямо в сердце советской России, произошло не в результате кропотливой разведывательной работы, а благодаря череде случайных совпадений. До лета 1919 года ЧК и не подозревала о существовании Национального центра — главного координационного органа белого подполья, созданного еще в июне 1918-го в Москве, и действовавшего как шпионская сеть, поддерживавшая связь с Юденичем, Колчаком и Деникиным. Поводом к расследованию стало предательство гарнизона в Красной Горке под Петроградом, где весной 1919 года белым был передан один из важнейших укрепрайонов. Вскоре после этого был арестован человек с кодами, доказывающими наличие устойчивой связи белых с агентурой в столице.
Дальнейшие находки лишь подтверждали, насколько глубоко эта сеть проникла в тыл большевиков. В июле на финской границе задержали двух человек с зашифрованными сведениями о дислокации частей Красной Армии, добытых петроградским подпольем. Арест Штейнингера, инженера и центральной фигуры местной ячейки, позволил выявить сеть связей. Пусть он и пытался уклоняться от показаний, но найденные у него документы помогли ЧК начать масштабную операцию.
Решающую улику принес другой случай. В Вятской губернии задержали мужчину с миллионом рублей и двумя револьверами. Назвавшись Крашенинниковым, он сообщил, что вез деньги от Колчака для передачи связному в Москве. ЧК не добилась от него ничего нового, пока не прибегла к старой уловке: подсадной провокатор под видом офицера подполья предложил Крашенинникову передать письма на волю через жену. Тот согласился. В письмах он просил яду и указывал имя — Н.Н.Щепкин.
Имя Щепкина было хорошо известно: бывший кадет, депутат Думы, связной белых армий и фигура, объединявшая в себе несколько подпольных структур. В конце августа, предчувствуя скорый арест, он говорил друзьям, что готов к смерти, лишь бы «дело не погибло». Когда ЧК пришла за ним, он был дома. Дом по легенде должен был сигнализировать своим о возможной опасности — на окне должен был стоять горшок с белыми цветами. Но из-за присутствия агентов его нельзя было убрать. Так в ловушку попали и другие подпольщики. Сам Щепкин на допросах держался твердо и ничего не выдал. Однако на его участке нашли тайник с бумагами, среди которых был и перечень лозунгов, предложенных Деникину для наступления на Москву — в них говорилось о частной собственности, свободной торговле и умалчивалось о Советах.
Расправа не заставила себя ждать. 23 сентября в советской прессе появилось сообщение о расстреле 67 участников шпионской и контрреволюционной организации. Первым в списке значился Щепкин. За ним шли имена арестованных офицеров, членов Национального центра. Газеты заклеймили их как «кровожадных пиявок», будто бы виновных в смерти тысяч рабочих.
Тем временем разворачивалось решающее наступление белых. 12 сентября Деникин приказал всем своим армиям двигаться на Москву. В считаные дни они взяли Курск, затем Воронеж и Чернигов. Положение Советов стало угрожающим. 24 сентября была установлена «линия упорной обороны», опоясывавшая Москву и центральную Россию. На всей этой территории вводилось военное положение. Правительство готовилось к эвакуации в Пермь, и в глубокой тайне шли приготовления: составлялись списки учреждений и чиновников, подлежащих эвакуации, а ЧК по распоряжению Дзержинского классифицировала 12 тысяч заложников — чтобы знать, кого в первую очередь ликвидировать при угрозе освобождения их белыми.
Пик наступления пришёлся на октябрь. Добровольцы подошли к Орлу — всего в 300 километрах от Москвы. Юденич, со своей стороны, был уже на подступах к Петрограду. Белая армия была ближе к победе, чем когда-либо. Потоки дезертиров из Красной Армии придавали наступлению дополнительный импульс. Следующей целью становилась Тула, важнейший оборонный центр, обеспечивавший красных оружием. Потеря города могла стать фатальной для большевиков.
Но именно в этот момент сработал главный козырь красных — численное превосходство. Закончив войну с Колчаком, они перебросили с Восточного фронта десятки тысяч бойцов. Благодаря сговору с Пилсудским, Красная Армия смогла вывести силы и с Западного фронта. Всего к ноябрю на южное направление прибыло 270 тысяч человек. Война на истощение вступила в финальную фазу. Белые — с ограниченными ресурсами и разобщенными союзниками — натолкнулись на армию, которая, несмотря на неудачи, смогла мобилизовать решающий перевес.
***
Осенью 1919 года наступление белых на Москву подошло к своему апогею, и именно в этот момент Красная Армия начала масштабную контратаку, определившую дальнейшую судьбу Гражданской войны. В тайне между Брянском и Орлом была сформирована Ударная группа, в которую вошли латышские стрелки, красные казаки и позже эстонская бригада. Ядро составляла Латышская стрелковая дивизия — закалённые бойцы, верные большевистской власти. Этой ударной группе под командованием А.А. Мартусевича предстояло сыграть решающую роль.
Силы сторон в тот момент были примерно равны: белые насчитывали около 98 000 человек, красные — по разным оценкам, от 140 000 до 186 000. Тем не менее, юг России всё ещё находился под угрозой: белые, несмотря на истощённость, продвигались вперёд, а их армия всё ещё сохраняла боеспособность. Троцкий в характерной манере обрушился с критикой на план кампании, упрекая командование за то, что оно не ударило в район Харькова, чтобы отсечь Деникина от казачества, вместо чего оно атаковало самих казаков, только усилив его поддержку.
Новый командующий Южным фронтом А.И. Егоров, опираясь на опыт и поддержку Каменева, перестроил стратегию: был создан кавалерийский корпус под руководством Семёна Будённого — бывшего иногороднего казака, питавшего особую ненависть к казачьей элите. План заключался в том, чтобы разорвать связь между Добровольческой армией и казачеством, вбив между ними клин и использовав мобильность кавалерии для глубокого маневра.
18–19 октября латышские стрелки нанесли мощный удар по Корниловской и Дроздовской дивизиям белых под Орлом. Измождённые и истощённые белые были вынуждены отступить, оставив город. Потери латышей были катастрофическими, но свою задачу они выполнили. Тем временем с востока нанес новый удар — конница Будённого, разбившая казаков Мамонтова и Шкуро и взявшая Воронеж. Вскоре была поставлена цель — захват Касторного, важного железнодорожного узла. После ожесточённых боёв город пал 15 ноября, и фронт белых начал рушиться. Попытка добраться до Москвы фактически закончилась. Отступление становилось неизбежным.
На фоне этих военных неудач белые получили ещё один удар — политический. Ллойд Джордж, премьер-министр Великобритании, в резкой и неожиданной речи отказался от идеи продолжать интервенцию. Сначала это объяснялось истощением ресурсов и невозможностью победить большевизм силой, но позже Джордж пояснил, что ещё большей опасностью видит победу белых, которая может привести к возрождению единой и сильной России — угрозы для интересов Британской империи в Азии. В этом высказывании прозвучал один из последних отголосков старого «большого политического расчёта»: геополитика взяла верх над идеологией.
Слова Джорджа подействовали на белых деморализующе. Газеты Южной России, до того момента крайне лояльные к Британии, стали говорить о предательстве. Психологический эффект оказался разрушительным: ощущение заброшенности, утраты смысла и перспектив охватило фронт. Войска начали сыпаться. Курск был оставлен 17 ноября. В декабре Харьков и Киев пали практически без боя. Белая армия стремительно теряла территорию, завоёванную с таким трудом.
На этом фоне внутри армии нарастала паника, которая быстро распространилась среди гражданского населения. Возобновился поток беженцев, повторяющий уже виденное в Сибири. Толпы обездоленных — офицеров, чиновников, крестьян и рабочих, — нагоняемые красной кавалерией, стекались к черноморским портам. Сценой катастрофы стал Новороссийск. Здесь в марте 1920 года паника, болезнь и хаос достигли своего апогея: порт был переполнен людьми, надеющимися спастись от преследования и расправ. Те, кто не попадал на корабли, оставались лицом к лицу с неминуемой гибелью.
Свидетели вспоминали сцены, сравнимые разве что с античными трагедиями: офицеры, больные тифом, ползали по снегу, умоляя пустить их на поезда. Женщины становились на колени на пристани, прося взять их на корабли. Некоторые бросались в воду, отчаявшись спастись. Суда увозили десятки тысяч человек, но многие остались на берегу. Вскоре после последнего отплытия Новороссийск пал, и началась очередная волна большевистских расправ.
2 апреля 1920 года Деникин прибыл в Севастополь и передал командование П. Н. Врангелю. Тот, уже покинувший армию, немедленно вернулся, чтобы принять командование остатками белого движения.
В то же время Красная Армия, полная энергии и чувства возмездия, двинулась на казачьи территории. Коммунисты уже открыто говорили о необходимости уничтожения казачества как класса. Массовый исход населения, бегство целых станиц и резкое сокращение численности населения в казачьих районах стали предвестием предстоящей коллективизации и террора 1930-х годов.
Наступление красных и крах белых осенью и зимой 1919–1920 годов стали поворотным моментом в Гражданской войне. Это было не просто поражение армии, а гибель целой политической и социальной конструкции. Распад фронта, паника, разложение дисциплины, потеря союзнической поддержки и крушение веры в победу превратили отступление в катастрофу, в которой личные трагедии переплетались с концом исторической эпохи.
***
Петр Врангель отличался не только военным талантом, но и редким для белого командования пониманием важности политики. Он осознавал, что победа в гражданской войне требует не только силы оружия, но и способности привлечь население на свою сторону, заручиться доверием масс. В отличие от предшественников, полагавшихся на грубую силу и спонтанный патриотизм, Врангель стремился создать на подконтрольной территории устойчивое государственное устройство. Он пригласил в советники людей с опытом и умеренными взглядами — Струве и Кривошеина — и поставил задачу строить правительство, способное конкурировать с большевистским в глазах народа.
Параллельно с наведением порядка в гражданском управлении он добивался корректного отношения к нерусским меньшинствам, понимая, что белому движению не выжить в атмосфере шовинизма. Однако даже такой подход не мог спасти его дело: судьбу белого Крыма решил не внутренний крах, а внешняя изоляция. Британцы, считавшие дело белых проигранным, предложили Врангелю капитуляцию под видом переговоров об амнистии. Он отверг это как бессмысленное, но не мог не признать, что остался один. И всё же, осознав, что бросить полмиллиона беженцев на произвол красных означало обречь их на гибель, Врангель решил остаться и продолжать борьбу.
Военные успехи Врангеля были кратковременными, но стратегически значимыми. Понимая невозможность выжить в Крыму без внешних источников продовольствия, он пошёл на рискованную, но удачную экспедицию в Северную Таврию, обеспечив доступ к хлебу. При этом он постарался добиться расположения местных крестьян: хотя была признана законность земельных захватов 1917–1918 годов, прежним владельцам возвращали небольшие участки. Это был, пожалуй, первый случай, когда белое командование пыталось проводить аграрную реформу, а не отменять её.
Однако ставка на Кубань оказалась неудачной: второй военный поход, предпринятый в июле и августе, закончился провалом. Переломный момент наступил осенью, когда Красная Армия, освободив силы после победы над Польшей, направила удар по Крыму. Врангель оказался в безнадёжном положении. Численное превосходство было абсолютным, а к наступающим присоединились и части Махно, сыгравшие ключевую роль в прорыве белой обороны. И хотя Троцкий после боя, по некоторым данным, приказал расстрелять тысячи махновцев, их вклад в падение Крыма оказался решающим.
Понимая неизбежность поражения, Врангель организовал эвакуацию с поразительным хладнокровием. В отличие от сцены в Новороссийске, это было отступление армейского корпуса, а не паника умирающей армии. 14 ноября более 80 000 человек — солдаты и беженцы — погрузились на иностранные и российские суда и отплыли в Константинополь. Врангель сел на корабль последним. Около 300 000 человек остались. Судьба многих из них была трагической: офицеров расстреливали, остальных ждали лагеря. В этих лагерях, как сообщала ЧК, люди жили в условиях, граничащих с выживанием. Ленин, получив тревожные донесения, приказал: «В архив».
Массовое выселение казаков из собственных усадеб стало завершением кампании «расказачивания», начатой ещё в 1919 году. Территории, опустевшие после бегства и репрессий, советское руководство решило передать под аренду немецкому концерну Круппа — планировалось освоить до 700 000 гектаров. Даже после снижения требований сделка не состоялась. Но сам факт подобного предложения показывает, насколько мало Советская власть тогда ещё ассоциировала себя с защитой интересов народных масс и как охотно стремилась торговать землёй, политикой и историей.
Таким образом, в финале Гражданской войны Врангель попытался совершить невозможное: построить альтернативную Россию — упорядоченную, вменяемую, не зависящую от насилия. Он проиграл, но проиграл, сохранив лицо. Его эвакуация стала одним из немногих достойных эпизодов в трагедии белого движения. Тем более безрадостной на его фоне выглядит судьба тех, кто остался — расстрелянных, сосланных, стертых из памяти новой власти. С окончанием белой Крыма закрылся последний остров некоммунистической России.
***
Победа большевиков в гражданской войне была практически неизбежной. Их армия имела количественное и техническое превосходство, а центральное геополитическое положение позволяло гибко маневрировать между фронтами. Белые же не только были разобщены и стратегически уязвимы, но и не смогли построить действенную гражданскую администрацию, сохранить дисциплину в армии и найти язык с большинством населения. Их вера в восстановление единой и неделимой России входила в противоречие с требованиями национальных меньшинств, а попытки апеллировать к чувству патриотизма наталкивались на его почти полное отсутствие. Призывы к национальной гордости и историческим аналогиям с XVII веком вдохновляли лишь узкую прослойку интеллигенции и офицерства. Массы — крестьяне, казачество, нерусские народности — оставались равнодушными к идеям спасения России.
Гражданская война в России вела́сь не между двумя лагерями с массовой поддержкой, а между вооружёнными меньшинствами, на фоне почти тотального безучастия населения. Крестьяне, составлявшие большинство, не выбирали ни белых, ни красных. Их политическая философия была проста: лишь бы не мешали жить. Одни уносили хлеб, другие — лошадей, но никто не давал мира. Люди были равнодушны к лозунгам и в равной мере опасались обеих сторон. Приход белых вызывал тревогу, приход красных — разочарование. Власть воспринималась как временное бедствие, не вызывающее доверия и не обещающее справедливости.
Белые не сумели переубедить крестьян в своей правоте и были недостаточно решительны в аграрной политике. Но и красные быстро потеряли популярность, которую сначала получили, легализовав захваченные крестьянами земли. Их поведение в деревне — продразверстка, насильственные мобилизации, террор — породило ненависть. Крестьяне не вступали в ряды сторонников, они скрывались в лесах или создавали «зелёные» банды, одинаково враждебные и тем, и другим. Современники с разных сторон — от меньшевика Мартова до Петра Струве — сходились в одном: основная масса населения была безучастна, а иногда и враждебна по отношению ко всем, кто пытался её повести за собой.
Победа большевиков была обеспечена не массовой поддержкой, а созданием хорошо организованного, лояльного, дисциплинированного аппарата. Коммунистическая партия, выросшая за время войны до 700 тысяч членов, стала армией нового типа — не вооружённой, но управленческой. Её кадры контролировали продовольствие, логистику, железные дороги, реквизиции и, главное, насилие. Эти люди, часто мотивированные страхом или карьерным расчётом, получали привилегии, недоступные остальным. Они были заинтересованы в сохранении режима — и он, в свою очередь, опирался именно на них. В то время как население оставалось пассивным, партийная клиентела активно защищала свою власть.
Потери, понесённые в гражданской войне, были чудовищными. Только Красная Армия потеряла более 700 тысяч человек, не считая пленных и пропавших без вести. Эпидемии, голод, самоубийства увеличили число погибших до миллионов. Мирное население пострадало непропорционально — по оценкам, до 91 % всех жертв. Миллионы спасались бегством: от полутора до двух миллионов человек покинули страну. Эмиграция не была похожа на исход французских революционеров: здесь уезжали чиновники, инженеры, юристы, профессора — костяк дореволюционной интеллигенции. И большинство из них уже никогда не вернулось.
Русская диаспора не стала единым фронтом. Политические разногласия продолжали жить в изгнании. Правые эмигранты искали союза с будущим фашизмом, часть либералов пошла в сторону социалистов. Появилось даже течение «сменовеховцев», которое призывало признать советскую власть как форму русской государственности, вернуться в Россию и работать на её восстановление. Это движение поддержал Ленин, но, как только отпала в нём необходимость, его лидеров уничтожили.
Некоторые, как Петр Струве, увидели в эмиграции историческую миссию: сохранить русскую культуру, память и язык до лучших времён. Эмигранты создали университеты, издательства, театры, школы. В одном только Берлине выходило 58 русских периодических изданий. Поэт Владимир Набоков-старший писал, что в изгнании живёт и дышит не мёртвая Россия, но свободная — та, в которой можно говорить всё, думать обо всём и помнить без страха.
Таким образом, исход гражданской войны решило не преимущество одной идеологии над другой, не народное волеизъявление и не провал аграрной реформы. Победу обеспечил хорошо устроенный механизм власти, умеющий опираться на дисциплину, страх и интерес. В стране, где народ никогда не был субъектом истории, решающее слово осталось за тем, кто лучше умел её диктовать.
