Режим Романовых, державшийся более пяти столетий, рухнул за считаные дни в феврале–марте 1917 года на фоне Первой мировой войны. Причины его падения уходили вглубь истории, но главным катализатором стала военная неудача: с 1914 года российская армия несла одно поражение за другим, оставив врагу важные территории, включая Польшу. В стране распространились слухи об измене в верхах, усилилось недоверие к правящей элите. Города страдали от инфляции, нехватки продовольствия и топлива. Кризис достиг пика с восстанием Петроградского гарнизона, состоявшего в основном из уставших от войны и ждущих демобилизации крестьян. В течение суток начался массовый военный мятеж, поддержанный либералами и радикалами. После отречения Николая II административный механизм распался.
Возникший вакуум попытались заполнить представители интеллигенции. Либералы и умеренные социалисты сформировали Временное правительство, а радикалы объединились в Советы, представлявшие солдат и рабочих, но фактически контролировавшиеся социалистической интеллигенцией. Эта структура двоевластия оказалась парализована противоречиями: крестьянство начало самовольно делить землю, рабочие брали контроль над заводами, национальные меньшинства требовали автономии. Премьер Керенский пытался удержать баланс между полюсами, но не обладал ни личной харизмой диктатора, ни реальной силовой опорой. Его последняя попытка укрепить власть закончилась конфликтом с генералом Корниловым, которого он заподозрил в подготовке переворота. После этого армия, остававшаяся последним стержнем государственной устойчивости, отказалась защищать правительство, открыв путь большевикам.
Большевистская партия была не просто радикальным движением, а конспиративной структурой с чёткой целью — захват власти и революция мирового масштаба. В отличие от большинства партий, она строилась как закрытый орден и действовала в обход демократических институтов. С самого начала Ленин ставил задачу не реформировать, а уничтожить существующий порядок. Он умело использовал популистские лозунги: обещал крестьянам землю, солдатам мир, рабочим контроль над производством, народам — самоопределение. Эти обещания не входили в реальную программу большевиков и были нужны лишь для того, чтобы склонить массы на свою сторону.
Весной и летом 1917 года большевики предприняли три попытки свергнуть Временное правительство, все безуспешные. Последняя, июльская, провалилась после разоблачения связей Ленина с Германией, что привело к его бегству в Финляндию. Власть в партии временно перешла к Троцкому, который организовал новый захват под лозунгом передачи власти Советам. Этот план сработал: деморализованная армия не выступила в защиту правительства. В ночь на 25 октября большевики захватили власть в Петрограде, а вскоре — и в других городах.
Хотя переворот формально произошёл от имени Советов, Ленин не допустил участия других социалистических партий в новом правительстве. Учредительное собрание, избранное всенародным голосованием, где большевики получили менее четверти голосов, было разогнано в январе 1918 года. Началась эпоха однопартийной диктатуры. Новая власть немедленно установила политический контроль через ЧК и систему судов, ликвидировав любую оппозицию. Все сферы общественной жизни были подчинены партии, которая сама оставалась неподотчётной никому.
Однако реальный контроль большевиков в начале 1918 года ограничивался центральной частью страны, в основном крупными городами. Периферийные регионы, особенно Сибирь, национальные окраины и казачьи земли, отказались признавать новое правительство. Многие из них стремились к независимости или, по крайней мере, к защите своих интересов от радикальной власти. В деревне, где жило 80% населения, большевики также не имели устойчивой поддержки. Их позиции держались на хрупкой коалиции из двухсот тысяч партийцев и дезорганизованной армии. Но в условиях хаоса даже такая слабая структура оказывалась сильнее всех остальных.
Большевики захватили власть не для наведения порядка, а ради разжигания вооружённого конфликта, сначала в России, затем — по возможности — и за её пределами. Попытки экспортировать революцию за границу провалились, но внутри бывшей Российской империи им удалось начать и развернуть гражданскую войну.
***
Гражданская война в России стала не только крупнейшим внутренним конфликтом за всю её историю, но и по своим разрушительным последствиям уступала разве что татарскому нашествию. За три года боевых действий страну разорвали на части страх, взаимная ненависть и жестокость. Погибшие от оружия, голода и болезней исчислялись миллионами. Едва отгремели последние залпы, страну охватил голод, масштабы которого были беспрецедентны для Европы и напоминали катастрофы азиатского типа.
Понятие «гражданская война» несёт в себе двойственность. В узком смысле — это вооружённое противостояние между Красной армией и «белыми» силами с конца 1917 по 1920 год. В более широком, как его понимал Ленин, — это глобальная классовая война между авангардом мирового пролетариата и международной буржуазией. Большевики не просто предвидели войну — они к ней стремились. Для Ленина Октябрьская революция имела смысл только как отправная точка мировой революции. Ещё в 1914 году он осудил социалистов, выступавших за мир, и призывал к гражданской войне как к естественному продолжению революции. По мнению Троцкого, сама советская власть представляла собой организованную форму этой войны.
Фактически война началась сразу после большевистского переворота. Уже в октябре 1917 года газеты пестрели заголовками о гражданской войне. В этот ранний период бои шли не между фронтами, а между большевиками и всеми, кто не признавал их власть — от умеренных социалистов до крестьян. Применение силы против мирного населения стало частью политики. Ленин, заявляя весной 1918 года, что «гражданская война в основном закончена», скорее всего, имел в виду именно эту фазу — зачистку тыла, а не борьбу с регулярными белыми армиями, которая только начиналась.
Историки, обращаясь к событиям гражданской войны в узком военном смысле, сталкиваются с хаосом: распад огромной империи, десятки сражающихся сторон, партизанские отряды, иностранное вмешательство, текучесть фронтов. В таких условиях картина конфликта расплывается, и попытка уложить её в логичную схему рискует исказить саму суть происходящего.
Тем не менее в боевом отношении можно выделить три фазы. Первая, с конца 1917 до конца 1918 года, была периодом нестабильности. Началось всё с формирования на юге Добровольческой армии Алексеевым и Корниловым, а затем — с мятежа Чехословацкого корпуса в Поволжье и Сибири. Тогда появились сразу два антибольшевистских правительства: Комуч в Самаре и Временное сибирское — в Омске. Сражения в этот период напоминали партизанскую войну, в которой иностранные формирования — латышские стрелки на стороне большевиков, чехословаки на стороне белых — играли не меньшую роль, чем русские армии.
Вторая фаза, решающая, развернулась в 1919 году. В течение весны и лета армии Колчака, Деникина и Юденича начали наступление на Москву и Петроград. Но осенью Красная армия перешла в контрнаступление и в течение двух месяцев разгромила все три фронта. 14–15 ноября стали днями окончательного краха белых армий.
Третья фаза — это борьба против Врангеля, последнего крупного белого лидера, удерживавшего Крым в 1920 году. Его силы могли быть разгромлены сразу, но начавшаяся польская война вынудила красных временно отложить наступление.
Сталинская историография изображала гражданскую войну как интервенцию, где русские белые были чуть ли не агентами Запада. На деле это была, прежде всего, внутренняя война. Иностранные войска присутствовали, но их вклад был ограничен. Кроме небольших боестолкновений и поставок оружия белым, союзники быстро свернули своё участие. Потери понесли в основном русские.
Термин «белые» — изобретение самих большевиков, стремившихся связать своих противников с реакцией и монархизмом. Но на деле белые генералы — Корнилов, Деникин, Алексеев — были скорее умеренными националистами, многие происходили из крестьян. Они отвергали идею реставрации монархии и обещали учредительное собрание. Их знамёна и гимны не имели отношения к царскому прошлому. Генерал Головин сравнивал белое движение с революционной армией Наполеона, а не с контрреволюцией Бурбонов.
Фронтов как таковых в классическом смысле в этой войне почти не существовало. Бескрайние равнины России, отсутствие укреплений, мобильность армий, ориентирующихся на железные дороги, постоянные переходы от одной стороны к другой, текучесть и распад войск — всё это создавало хаотичную, неуловимую картину. Солдаты зачастую не понимали, за кого и за что сражаются, и массово дезертировали. Не было ни чёткой линии фронта, ни стабильной армейской структуры. Война превращалась в кипящий котёл, в котором боролись не только красные и белые, но и махновцы, зелёные, анархисты, казаки, националисты — каждая сила имела собственные цели.
Тем не менее победа осталась за большевиками. На первый взгляд это может казаться результатом более высокого морального духа или лучшей стратегии. Но при внимательном разборе оказывается, что решающую роль сыграли объективные факторы. Как и в американской гражданской войне, преимущество в ресурсах, людских и материальных, стало определяющим. Красные контролировали центр страны с населением в 70 миллионов против 8–9 у каждого из белых лидеров. К моменту решающих боев в Красной армии было до трёх миллионов солдат, тогда как у белых — не более четверти миллиона. Превосходство в численности обеспечивало победу даже при высоком уровне дезертирства.
К тому же большевики унаследовали склады царской армии: миллионы винтовок, миллиарды патронов, десятки тысяч пушек и снарядов. Эти ресурсы, наряду с оборонными заводами центральной России, сделали красных практически независимыми от внешней помощи. Белые же были вынуждены полагаться на иностранные поставки.
Ключевым преимуществом было и географическое положение. Железные дороги шли из центра в регионы, и это позволяло Красной армии маневрировать. Белые наступали с периферии, растягивая фронты и теряя боеспособность. Красные, напротив, концентрировали силы в нужном месте и наносили удары, приводившие к распаду наступающих армий. Административная машина центра позволяла мобилизовать людей, координировать действия и снабжать армию.
На уровне организационном и политическом разрыв между сторонами был столь же велик. У большевиков — единая власть, партия, командование, план. У белых — разобщённость, отсутствие координации, армия без политической программы. Даже казаки, составлявшие значительную часть белых сил, подчинялись только тогда, когда это соответствовало их интересам. Связь между фронтами держалась на отдельных офицерах, преодолевавших по месяцу пути. Белые не только не могли вырабатывать стратегию, они не могли даже поддерживать связь между армиями.
Большевики вели политическую войну: каждый солдат Красной армии знал, что он участвует в борьбе за власть, за «будущее». Белые же пытались абстрагироваться от политики, считая себя исключительно военной силой. В результате у них не было ни единой идеологии, ни мотивации для массового призыва. Они требовали от бойцов аполитичности, в то время как их противники строили армию как идеологическую машину. У красных идеология шла сверху вниз, у белых — недоверие к политике парализовало инициативу.
Символом различий стали даже военные мундиры. Красные носили смесь старой формы, кожанок и самодельной одежды, пока в 1919 году не получили новую униформу. Белые предпочли царские погоны или форму союзников. В этом — весь разрыв: красные строили новое, белые держались за прошлое. Именно эта «старорежимность», не как программа, а как психологическая установка, мешала им адаптироваться к новой реальности. Они оказались в революционной буре без внутренней революции.
Удивительно не то, что победили большевики, обладая всеми материальными и стратегическими преимуществами, а то, что война длилась три года. Это говорит о том, насколько сильным, несмотря на всё, был отпор белых, и как дорого далась большевикам их победа.
***
Гражданская война в России стала не только крупнейшим внутренним конфликтом за всю её историю, но и по своим разрушительным последствиям уступала разве что татарскому нашествию. За три года боевых действий страну разорвали на части страх, взаимная ненависть и жестокость. Погибшие от оружия, голода и болезней исчислялись миллионами. Едва отгремели последние залпы, страну охватил голод, масштабы которого были беспрецедентны для Европы и напоминали катастрофы азиатского типа.
Понятие «гражданская война» несёт в себе двойственность. В узком смысле — это вооружённое противостояние между Красной армией и «белыми» силами с конца 1917 по 1920 год. В более широком, как его понимал Ленин, — это глобальная классовая война между авангардом мирового пролетариата и международной буржуазией. Большевики не просто предвидели войну — они к ней стремились. Для Ленина Октябрьская революция имела смысл только как отправная точка мировой революции. Ещё в 1914 году он осудил социалистов, выступавших за мир, и призывал к гражданской войне как к естественному продолжению революции. По мнению Троцкого, сама советская власть представляла собой организованную форму этой войны.
Фактически война началась сразу после большевистского переворота. Уже в октябре 1917 года газеты пестрели заголовками о гражданской войне. В этот ранний период бои шли не между фронтами, а между большевиками и всеми, кто не признавал их власть — от умеренных социалистов до крестьян. Применение силы против мирного населения стало частью политики. Ленин, заявляя весной 1918 года, что «гражданская война в основном закончена», скорее всего, имел в виду именно эту фазу — зачистку тыла, а не борьбу с регулярными белыми армиями, которая только начиналась.
Историки, обращаясь к событиям гражданской войны в узком военном смысле, сталкиваются с хаосом: распад огромной империи, десятки сражающихся сторон, партизанские отряды, иностранное вмешательство, текучесть фронтов. В таких условиях картина конфликта расплывается, и попытка уложить её в логичную схему рискует исказить саму суть происходящего.
Тем не менее в боевом отношении можно выделить три фазы. Первая, с конца 1917 до конца 1918 года, была периодом нестабильности. Началось всё с формирования на юге Добровольческой армии Алексеевым и Корниловым, а затем — с мятежа Чехословацкого корпуса в Поволжье и Сибири. Тогда появились сразу два антибольшевистских правительства: Комуч в Самаре и Временное сибирское — в Омске. Сражения в этот период напоминали партизанскую войну, в которой иностранные формирования — латышские стрелки на стороне большевиков, чехословаки на стороне белых — играли не меньшую роль, чем русские армии.
Вторая фаза, решающая, развернулась в 1919 году. В течение весны и лета армии Колчака, Деникина и Юденича начали наступление на Москву и Петроград. Но осенью Красная армия перешла в контрнаступление и в течение двух месяцев разгромила все три фронта. 14–15 ноября стали днями окончательного краха белых армий.
Третья фаза — это борьба против Врангеля, последнего крупного белого лидера, удерживавшего Крым в 1920 году. Его силы могли быть разгромлены сразу, но начавшаяся польская война вынудила красных временно отложить наступление.
Сталинская историография изображала гражданскую войну как интервенцию, где русские белые были чуть ли не агентами Запада. На деле это была, прежде всего, внутренняя война. Иностранные войска присутствовали, но их вклад был ограничен. Кроме небольших боестолкновений и поставок оружия белым, союзники быстро свернули своё участие. Потери понесли в основном русские.
Термин «белые» — изобретение самих большевиков, стремившихся связать своих противников с реакцией и монархизмом. Но на деле белые генералы — Корнилов, Деникин, Алексеев — были скорее умеренными националистами, многие происходили из крестьян. Они отвергали идею реставрации монархии и обещали учредительное собрание. Их знамёна и гимны не имели отношения к царскому прошлому. Генерал Головин сравнивал белое движение с революционной армией Наполеона, а не с контрреволюцией Бурбонов.
Фронтов как таковых в классическом смысле в этой войне почти не существовало. Бескрайние равнины России, отсутствие укреплений, мобильность армий, ориентирующихся на железные дороги, постоянные переходы от одной стороны к другой, текучесть и распад войск — всё это создавало хаотичную, неуловимую картину. Солдаты зачастую не понимали, за кого и за что сражаются, и массово дезертировали. Не было ни чёткой линии фронта, ни стабильной армейской структуры. Война превращалась в кипящий котёл, в котором боролись не только красные и белые, но и махновцы, зелёные, анархисты, казаки, националисты — каждая сила имела собственные цели.
Тем не менее победа осталась за большевиками. На первый взгляд это может казаться результатом более высокого морального духа или лучшей стратегии. Но при внимательном разборе оказывается, что решающую роль сыграли объективные факторы. Как и в американской гражданской войне, преимущество в ресурсах, людских и материальных, стало определяющим. Красные контролировали центр страны с населением в 70 миллионов против 8–9 у каждого из белых лидеров. К моменту решающих боев в Красной армии было до трёх миллионов солдат, тогда как у белых — не более четверти миллиона. Превосходство в численности обеспечивало победу даже при высоком уровне дезертирства.
К тому же большевики унаследовали склады царской армии: миллионы винтовок, миллиарды патронов, десятки тысяч пушек и снарядов. Эти ресурсы, наряду с оборонными заводами центральной России, сделали красных практически независимыми от внешней помощи. Белые же были вынуждены полагаться на иностранные поставки.
Ключевым преимуществом было и географическое положение. Железные дороги шли из центра в регионы, и это позволяло Красной армии маневрировать. Белые наступали с периферии, растягивая фронты и теряя боеспособность. Красные, напротив, концентрировали силы в нужном месте и наносили удары, приводившие к распаду наступающих армий. Административная машина центра позволяла мобилизовать людей, координировать действия и снабжать армию.
На уровне организационном и политическом разрыв между сторонами был столь же велик. У большевиков — единая власть, партия, командование, план. У белых — разобщённость, отсутствие координации, армия без политической программы. Даже казаки, составлявшие значительную часть белых сил, подчинялись только тогда, когда это соответствовало их интересам. Связь между фронтами держалась на отдельных офицерах, преодолевавших по месяцу пути. Белые не только не могли вырабатывать стратегию, они не могли даже поддерживать связь между армиями.
Большевики вели политическую войну: каждый солдат Красной армии знал, что он участвует в борьбе за власть, за «будущее». Белые же пытались абстрагироваться от политики, считая себя исключительно военной силой. В результате у них не было ни единой идеологии, ни мотивации для массового призыва. Они требовали от бойцов аполитичности, в то время как их противники строили армию как идеологическую машину. У красных идеология шла сверху вниз, у белых — недоверие к политике парализовало инициативу.
Символом различий стали даже военные мундиры. Красные носили смесь старой формы, кожанок и самодельной одежды, пока в 1919 году не получили новую униформу. Белые предпочли царские погоны или форму союзников. В этом — весь разрыв: красные строили новое, белые держались за прошлое. Именно эта «старорежимность», не как программа, а как психологическая установка, мешала им адаптироваться к новой реальности. Они оказались в революционной буре без внутренней революции.
Удивительно не то, что победили большевики, обладая всеми материальными и стратегическими преимуществами, а то, что война длилась три года. Это говорит о том, насколько сильным, несмотря на всё, был отпор белых, и как дорого далась большевикам их победа.
***
Антон Деникин — одна из самых противоречивых фигур гражданской войны. История отнеслась к нему сурово, как к любому проигравшему полководцу, но при ближайшем рассмотрении он предстает не столько неудачником, сколько честным, цельным и умеренно талантливым человеком. Он не обладал харизмой Корнилова или жесткой волей Колчака, но отличался стратегическим чутьём, внутренней порядочностью и искренней преданностью России. Его мемуары, написанные в эмиграции, свидетельствуют о глубоком уме, редкой объективности и полном отсутствии злопамятности. По воспоминаниям современников, Деникин производил впечатление типичного русского интеллигента: простого, открытого, несколько неуклюжего человека с пронзительным взглядом и смущённой добродушной улыбкой — в нем не было ни вождя, ни демона, но чувствовалась нравственная чистота. Политически он стоял ближе к либеральным октябристам, чем к реакционным монархистам. Ещё в 1905 году он сочувствовал движению за политические свободы, хотя и придерживался традиционной военной позиции о несовместимости политики и офицерской службы.
Весной 1918 года Добровольческая армия завершила свой трагический Ледяной поход, преодолев более тысячи километров в условиях жестокого холода, постоянных боёв и полного лишения. Захват Екатеринодара ознаменовал первую крупную победу. За проявленную стойкость участникам вручали медали с терновым венцом, пронзённым шпагой — символ жертвенного героизма.
Вскоре пришло долгожданное подкрепление: колонна полковника Михаила Дроздовского, пробившись из-под румынского фронта, пересекла Украину и подошла к Дону. Это был единственный случай в гражданской войне, когда регулярное соединение царской армии добровольно влилось в белые ряды. Несмотря на небольшую численность — около двух тысяч — отряд Дроздовского имел высокую боевую ценность. Добровольцы, как считалось, превосходили призывников в десять раз.
Тем временем на Дону происходил неожиданный сдвиг: крестьянское население, недавно поддерживавшее большевиков, начало испытывать разочарование. Продовольственная реквизиция и произвол красных командиров настроили «иногородних» против власти Советов. В апреле 1918 года это вылилось в волну восстаний. Совместно с действиями Дроздовского, активностью казаков и немецким наступлением это позволило белым вернуть Ростов и Новочеркасск.
Параллельно, в Поволжье и Сибири, формировались иные антибольшевистские силы. Эти движения имели преимущественно политический характер. В Сибири, не знавшей крепостного права и населённой свободными, предприимчивыми крестьянами, традиционно сильны были настроения региональной автономии. После Октябрьской революции эти настроения усилились: в Томске собралась Сибирская областная Дума, провозгласившая независимость и сформировавшая собственное правительство. Позже, в июле 1918 года, оно перебралось в Омск, подтвердило отказ от советских декретов, восстановило частную собственность и взяло символику — бело-зелёный флаг, выражающий принадлежность к сибирским снегам и лесам.
В Поволжье же политическую инициативу взяли в руки эсеры. После разгона большевиками Учредительного собрания, его члены в этом регионе попытались восстановить утраченный легитимный порядок. В июне 1918 года, в результате восстания Чехо-Словацкого легиона, эсеры сформировали в Самаре Комитет членов Учредительного собрания — Комуч. Он заявлял, что единственный источник законной власти в России — это воля народа, выраженная в выборах 1917 года. Власть Советов объявлялась нелегитимной. Над штаб-квартирой Комуча снова подняли красное знамя — на этот раз уже не как символ большевизма, а как знак социалистической верности.
Однако в политической реальности ни платформа Комуча, ни его демократические лозунги не находили отклика у населения. Даже гарантии, что крестьянские захваты земли будут признаны, не вернули интерес к выборам. Политическая апатия и недоверие, возникшие после бурных лет революции, лишь нарастали. Местные выборы показывали низкую явку и склонность электората к правым, не социалистическим силам.
Комуч сформировал собственное правительство и армию. Надежды на добровольческий приток не оправдались: из планируемых 50 тысяч удалось набрать только 15 тысяч, да и те большей частью были мобилизованы. Лишь Чехо-Словацкий легион — около 10 тысяч бойцов — представлял собой настоящую силу. Эта армия из бывших военнопленных, теперь двигавшихся на восток в надежде эвакуироваться через Владивосток, фактически стала основной военной опорой Комуча. Самые боеспособные русские формирования на этом фронте — отряды ижевских рабочих — были исключением на фоне общей слабости и разобщенности.
Чехо-словаки, временно подчинённые союзникам, продвигались по стране. В августе 1918 года они взяли Казань, где обнаружили склады царского золота, ранее эвакуированные из Петрограда. Это было почти 500 тонн — половина золотого запаса России. Этим трофеем, а также расширением подконтрольной территории, Комуч обязан исключительно успехам легиона.
Однако сами эсеры, оказавшись у власти, начали демонстрировать те же авторитарные замашки, за которые критиковали большевиков: цензура, репрессии, самоуправство. Внешне прикрываясь демократической риторикой, они восстановили иерархию и социальную иерархию дореволюционной бюрократии. По сути, их режим стал одной из самых реакционных форм антибольшевистского управления. Конфликты с Омским правительством были неизбежны.
В Омске, несмотря на то что там тоже преобладали эсеры, политический курс был умереннее. Правительство стремилось к компромиссу с либералами, предпринимателями и кооперативами. Это дало ему определённую устойчивость и возможность организовать более работоспособный аппарат. Сибирская армия, возглавляемая подполковником Гришиным-Алмазовым, пользовалась доверием у офицеров, в отличие от Народной армии Комуча. Около половины состава её составляли казаки — преимущественно уральские и оренбургские.
Так гражданская война приобретала черты не только конфликта между красными и белыми, но и борьбы между различными фракциями внутри антибольшевистского лагеря. Эти силы расходились не только в методах, но и в целях, в стилях управления, в понимании законности и государственности. Разобщённость, внутренняя конкуренция и слабая связь между политическим руководством и армией постепенно сводили на нет даже те ограниченные успехи, которые удалось достичь при поддержке Чехо-Словацкого легиона.
***
Создание Красной Армии не было делом ни быстрым, ни простым. Большевики, только что пришедшие к власти, относились к самой идее регулярной армии с насторожённостью, считая её потенциальным источником контрреволюции. Их опасения основывались не только на опыте других революций, но и на особенностях российской армии: в условиях всеобщей воинской повинности большинство солдат были крестьянами, а это — социальная группа, которой большевики не доверяли.
В первые месяцы советской власти армейская система фактически отсутствовала. Большевики опирались на латышских стрелков — надёжный, идейно близкий им контингент старой армии, численностью около 35 тысяч. Эти войска сыграли ключевую роль: они разогнали Учредительное собрание, подавили восстание левых эсеров, охраняли руководителей партии. Но даже их усилий было недостаточно, чтобы вести полномасштабную гражданскую войну. Создание новой армии стало неизбежностью.
Формально Красная Армия была провозглашена в феврале 1918 года, но реально она начала складываться только к осени. До этого существовали лишь разрозненные отряды, лишённые централизованного командования, действовавшие на манер партизан. Ни субординации, ни стратегической координации не существовало. Латышей перебрасывали с одного участка на другой, чтобы затыкать бреши в обороне, но этого было явно недостаточно. В марте был создан Высший военный совет — зачаточный генеральный штаб, возглавляемый офицерами бывшей царской армии. Однако без реальных войск он оставался номинальной структурой.
Лишь к концу лета, под давлением обстоятельств, большевики решились использовать ресурсы, которых раньше опасались: начали массовый призыв крестьян и привлечение бывших царских офицеров для командования. К тому моменту уже шли две тяжёлые кампании — против Чехо-Словацкого легиона и против восставшей деревни — и ресурсов не хватало.
В это же время белое движение укрепляло свою политическую опору. Хотя сами его лидеры — такие как Деникин и Корнилов — презирали политику, они не могли обойтись без поддержки тайных союзников. Две крупнейшие подпольные организации — Национальный центр и Союз возрождения России — стали важными идеологическими и разведывательными опорами белых армий.
Национальный центр был создан либералами, преимущественно кадетами, ещё летом 1917 года. Его предшественником стал Совет общественных деятелей, сформированный влиятельными парламентариями, генералами и предпринимателями. Совет стремился к восстановлению государственной дисциплины и к прекращению политической анархии, но вскоре стал объектом подозрений Керенского: его нервозность во время конфликта с Корниловым отчасти объяснялась именно страхом перед этим закулисным альянсом.
Зимой 1917–1918 годов Совет поддержал создание на Дону новой армии, направив туда свою делегацию для примирения Алексеева и Корнилова. Весной 1918 года, на фоне продолжающегося краха центральной власти, была создана более структурированная организация — Правый Центр, задачей которого стало формирование подпольных военных ячеек. Он вербовал офицеров, направляя их либо к белым генералам, либо оставляя в резерве для будущих переворотов.
Однако Центр вскоре раскололся из-за споров о внешней политике. Консервативное крыло предлагало заручиться поддержкой Германии, считая большевиков большей угрозой. С приходом германской миссии в Москву начались предварительные переговоры, но вскоре Берлин предпочёл сохранить союз с большевиками. Тогда более умеренные члены Центра, верные Антанте, вышли из состава и создали Национальный центр.
Параллельно возник и левый Союз возрождения России — объединение социалистов и либеральных оппозиционеров, особенно активное после заключения Брестского мира. Он выступал за восстановление территориальной целостности России, помощь союзников и созыв нового Учредительного собрания. Хотя Союз и Центр различались по методам и взглядам, они поддерживали связи через общих участников и пытались создать общую платформу.
Национальный центр считал, что большевистская диктатура может быть сломлена только установлением твёрдой власти — диктатуры с военным уклоном. Союз возрождения настаивал на более мягкой, легитимной альтернативе. Компромисс был достигнут в мае 1918 года: было решено создать Директорию из трёх человек — социалиста, либерала и беспартийного военного. Эта идея получила поддержку и в Самаре, и в Омске и заложила основу для объединения антибольшевистских усилий, пусть и кратковременного.
Эта попытка интеграции подчёркивала главную трудность белого лагеря: невозможность выработать единую политическую программу. Лидеры армии не хотели связываться с «болтовнёй», политики — с диктатурой, эмигранты — с крестьянами, а крестьяне — с кем бы то ни было. Пока большевики, преодолевая внутренние сомнения, строили армию из «ненадёжных» крестьян и «враждебных» офицеров, их враги продолжали пребывать в состоянии концептуального разлада.
***
К осени 1918 года союзники всерьёз рассчитывали использовать Восточный фронт как инструмент давления на Германию. Верили, что война в Европе затянется ещё минимум на год, а потому возлагали большие надежды на создание маневренной русской армии, способной отвлечь германские силы. Мелкие экспедиционные отряды высадились в Мурманске, Архангельске и Владивостоке. Чехо-Словацкий легион был взят под командование союзников, Япония получила разрешение разместить войска на Дальнем Востоке. Но реальной ставкой считалась Сибирь — регион, где нужно было объединить разрозненные антибольшевистские силы и создать централизованное правительство.
Союзные миссии в Сибири столкнулись с удручающей картиной: между Омском и Самарой царило такое соперничество, что стороны отказывались даже снабжать друг друга продовольствием. Каждое правительство настаивало, чтобы войска другого сложили оружие при пересечении границы. Вмешались союзники и чехи: последних особенно беспокоило отсутствие координации, поскольку легион, фактически ведший на тот момент всю борьбу с красными на востоке, не мог бесконечно сражаться в одиночку. Их усилия привели к созыву в сентябре 1918 года в Уфе объединённого совещания антибольшевистских сил.
На Уфимской конференции собрались представители почти всех антисоветских организаций, за исключением Добровольческой армии и казачества. Из 170 делегатов половину составляли эсеры. Политический спектр охватывал всё — от умеренных социалистов до монархистов. Общей платформой стала лишь неприязнь к большевикам. Ситуация на фронтах — падение Казани и угроза Уфе — способствовала сближению. В результате была учреждена Всероссийская Директория — коалиционное временное правительство, объединявшее интересы тех, кто требовал военной диктатуры, и тех, кто настаивал на возвращении к парламентскому порядку. Его задача — управлять страной до возобновления работы Учредительного собрания в начале 1919 года.
Компромисс оказался непрочным. Главой Директории стал эсер Николай Авксентьев — человек амбициозный, тщеславный, склонный к формальному блеску без содержания. Командование армией принял генерал Болдырев, имевший военные заслуги, но не пользовавшийся весом. Хотя формально правительство было коалиционным, его быстро подмяли эсеры. Болдырев уступил давлению и сделал министром обороны адмирала Александра Колчака. Назначение носило чисто декоративный характер, рассчитанный на благосклонность англичан, знавших Колчака как бывшего командующего Черноморским флотом.
Между тем, пока строилась архитектура нового государства, мировая война подходила к концу. Германия начала переговоры о перемирии, и освобождение Чехословакии стало реальностью. Легион, который был основным боевым резервом антибольшевиков, утратил мотивацию. Солдаты, ещё недавно сражавшиеся за национальную независимость, теперь считали свою миссию выполненной. Началась демобилизация: легион отказывался участвовать в боях, политические комитеты подменили дисциплину. Весной 1919 года чехи по просьбе Франции согласились остаться на охране Транссибирской магистрали, но не более того. Военной силы в них уже не было — лишь усталость и инстинкт наживы: к этому времени они обзавелись шестьюстами вагонами с награбленным имуществом.
После выхода легиона из борьбы у Директории остались только Народная армия и сибирские казаки. Состояние войск было бедственным. Генерал Болдырев докладывал: солдаты босые, голодные, спят на голых нарах. Армия страдала не только от нехватки снабжения, но и от отсутствия единого командования. Казаки действовали самостоятельно. Поддержка союзников ограничивалась формальностями: британцы направили в Омск караульный батальон, не предназначенный для участия в боевых действиях, а США и Франция сохраняли дистанцию. Япония преследовала собственные цели.
Сами структуры Директории были почти фикцией. У неё не было ни эффективного аппарата, ни бюджета, ни даже официальной прессы. Чиновники действовали по старым шаблонам, наследуя порядки Сибирского правительства. Фактически, каждый оставался верен только своей политической группе. Болдырев отмечал, что члены правительства представляли не народ, а отдельные фракции, часто враждебные друг другу. Полковник Уард, британский офицер в Омске, иронично назвал это «сочетанием элементов, отказывавшихся смешиваться».
На фоне управленческого паралича росли раздоры. Эсеры, офицеры, либералы и сибирские сепаратисты обвиняли друг друга в саботаже. Комуч, формально утративший власть, на деле продолжал себя считать легитимным центром. Главный лидер эсеров, Виктор Чернов, не получивший места в Директории, начал организовывать заговоры. ЦК партии перебрался из Москвы на Волгу, а Чернов прибыл в Самару как раз в разгар уфимских соглашений. Он настоял на принятии партийной резолюции, обязывавшей эсеров-министров подчиняться партийной дисциплине, чем подорвал их авторитет в глазах офицеров и союзников.
Директория надеялась на международное признание. Британский кабинет одобрил его предоставление 14 ноября, но бюрократическая задержка не позволила уведомить Омск до того, как правительство пало. Франция и США решили воздержаться.
За короткий срок своего существования — восемь недель — Директория так и не стала рабочим государственным институтом. Офицеры и предприниматели считали её «большевистской», крестьяне — чуждой. Пропасть между правыми и левыми оказалась слишком глубокой. Отсутствие единства, реальной поддержки, ресурсов и военной силы сделало её судьбу предрешённой. Это было правительство мечты, родившееся в утопии, обречённое в реальности.
Весна 1918 года открыла для Добровольческой армии возможности, которых ещё недавно нельзя было предвидеть. Пробольшевистские настроения на Северном Кавказе пошли на убыль: дезертиры начали исчезать, крестьянство стало раздражённым постоянными продразвёрстками. Тем временем в Сибири восстал Чехо-Словацкий легион, а союзники, высадившиеся на Севере, выглядели как предвестие полномасштабной интервенции. Всё это внушало Деникину и его штабу умеренный оптимизм — и ставило перед необходимостью определить стратегию.
Алексеев предлагал удар по Царицыну. Этот шаг, на его взгляд, имел ключевое значение: соединение с Восточным фронтом чехо-словаков и Народной армией сулило создание единого фронта от Урала до Черного моря. Захват города блокировал бы большевикам Волгу, лишил бы их доступа к нефти Баку. Но главное — армия перестала бы быть «южной» и получила бы шанс стать общенациональной. Алексеев интуитивно чувствовал: если этого не произойдёт, Добровольческая армия развалится.
Однако Деникин, обладая врождённым упрямством, отверг этот план. Он решил двинуться в кубанские степи. Его мотивы были не геополитическими, а оперативными: зачистить тылы, уничтожить Красную Северо-Кавказскую армию, состоявшую из 70 тысяч «иногородних» и контролировавшую Кубань. Деникин рассчитывал на помощь кубанских казаков — лояльных, хорошо обученных и настроенных против большевиков. Результаты этой кампании доказали его правоту: армия добилась впечатляющих успехов, захватила Екатеринодар, взяла Новороссийск, пополнилась тысячами новых бойцов. К осени её численность достигла 35–40 тысяч человек, из которых 60 % составляли кубанские казаки.
Но стратегически упущение Царицына стоило дорого. Краснов, избранный новым донским атаманом, надеялся, что Деникин поддержит наступление на город. Его мотивацией была не Россия, а защита казачьей автономии. Краснов был одиозной фигурой: авантюрист, националист, он даже пытался получить помощь у германского командования. Отношения между ним и Добровольческой армией были натянутыми. Донские казаки не считали себя частью общерусской борьбы и действовали по-своему, нередко подрывая планы штаба Деникина. Их попытки взять Царицын зимой 1918 года провалились. Город пал лишь летом 1919-го, когда объединение с восточными армиями уже стало невозможным.
Победы лета 1918 года укрепили позиции Деникина. В Ростов и Новороссийск начали стекаться кадеты, представители Национального центра, эмигранты. Однако за военными успехами скрывалась внутренняя слабость. На завоёванных территориях не было гражданского управления. Кандидатов на государственные посты почти не находилось: одни не хотели брать на себя ответственность, другие — боялись репрессий. Приходилось ставить военных губернаторов, восстанавливать законы дореволюционного времени. Но за внешним порядком стояла правовая анархия. Судебная власть — в частности, военно-полевые суды — превратилась в орудие мести. Казачьи формирования пользовались судами для сведения личных счётов с «иногородними», сочувствующими большевикам. Право стало маской расправы.
В октябре умер Алексеев. Он успел создать Особое совещание при Верховном Руководителе — орган, призванный координировать политику и администрацию. Изначально оно было совещательным, но под давлением Национального центра в январе 1919 года стало выполнять функции теневого кабинета. Его председателем стал генерал Драгомиров. Однако Совещание было формальным: пятеро генералов, десять представителей Центра, множество разговоров — и почти никаких решений. Сам Деникин, по воспоминаниям, игнорировал его постановления и издавал указы самостоятельно. Один из участников позже сравнил Совещание с машиной без приводных ремней: формальная структура без политической воли.
Деникин и его окружение верили, что главное — военная победа, а не политическая программа. Административные посты оставались вакантными месяцами, ключевые функции были парализованы. Национальный центр предложил политическую платформу, включавшую созыв Учредительного собрания, аграрную реформу, социальное обеспечение. Британцы настаивали на её принятии, делая поддержку белых зависимой от соответствия их курсу. Генералы с недоверием отнеслись к таким планам, но формально согласились — чтобы не утратить внешнюю поддержку.
Тем не менее, проблемы армии нарастали. Отсутствие дисциплины становилось хроническим. Генерал Хольман, глава британской миссии, упрекал Деникина в коррупции и разгильдяйстве. Тот ответил: «Я рад, если армия хотя бы выполняет боевые приказы». Солдаты мародёрствовали, грабили, устраивали еврейские погромы — явление, ужаснувшее даже союзников. Добровольческие части сохраняли порядок, но основная масса — казаки и мобилизованные — превратились в разложившуюся массу, тянувшую на себе обозы с награбленным.
8 января 1919 года Деникин стал главнокомандующим всеми силами юга, отказавшись от титула Верховного Руководителя. Это усилило его позиции. Союзники также оказали давление на Краснова, донского атамана, лишившегося поддержки Германии. Ему ясно дали понять: помощь будет идти только через Деникина. Подчиниться Краснову было трудно, и в феврале он передал командование другому — более лояльному к русскому центру — казаку. Тем не менее, даже после этого Донская армия сохраняла автономию и с трудом вписывалась в общую структуру.
Таким образом, успех Добровольческой армии в 1918 году не стал переломом. Белые смогли выиграть сражения, но не смогли создать государство. Упущенная возможность соединиться с Востоком, разногласия с казаками, распад военной дисциплины и управленческая анемия привели к тому, что стратегическая инициатива вскоре снова оказалась в руках Красной Армии. Сильная в атаке, белая армия оказалась неспособной удерживать завоёванное пространство — и ещё менее способной управлять им.
***
На Восточном фронте, где власть ещё оставалась в руках политиков, стремившихся унаследовать демократический дух Временного правительства, нарастало раздражение: гражданская администрация погрязла в интригах и бесплодных спорах. Директория, созданная как компромисс между правыми и левыми, воспринималась многими как повтор Керенского — слабая, нерешительная, неспособная управлять. В обществе всё громче звучали призывы к «твёрдой руке»: идея диктатуры, как писали современники, буквально «носилась в воздухе».
Поводом для её реализации стал манифест, продиктованный Виктором Черновым и принятый Центральным комитетом партии эсеров. В нём предсказывались попытки контрреволюции и провозглашалась необходимость вооружения партии, чтобы отразить её. Документ вызвал ярость не только у военных, но и у умеренных социалистов: он напоминал августовские дни 1917 года и срывал последние попытки согласия. Генерал Болдырев увидел в манифесте угрозу государственного переворота слева. Эсеров в правительстве начали подозревать в предательстве, и в Омске прозвучал призыв к их аресту. Директория стала символом беспомощности.
Колчак в этот момент находился на фронте. Вернувшись в Омск 16 ноября, он отказался от предложения взять на себя власть: ему не хватало легитимности, влияния и поддержки. Но уже в ночь с 17 на 18 ноября произошёл переворот. Группа офицеров и казаков во главе с атаманом Красильниковым арестовала видных эсеров, включая Авксентьева и Зензинова. Это было внезапное действие, не согласованное с Колчаком — как установлено позднее, он узнал о нём только по телефону. Существуют свидетельства, подтверждающие, что ни британская миссия, ни сам Колчак не были его организаторами. Архивы и мемуары единогласно указывают: переворот был спонтанной реакцией армейских кругов на опасность со стороны левых, а Колчак — не вдохновитель, а пассивный получатель власти.
Тем не менее утром 18 ноября Совет министров признал Директорию распущенной и передал полномочия Колчаку. Его кандидатуру утвердили почти единогласно, отклонив предложенного им Болдырева. Последний, возмущённый происходящим, подал в отставку и уехал в Японию. Союзники оперативно признали нового правителя, а население Омска, судя по воспоминаниям, восприняло смену власти с облегчением: люди ждали порядка, и фигура Колчака вселяла надежду.
Таким образом, произошедшее нельзя назвать колчаковским переворотом в привычном смысле. Это был не акт узурпации, а стремительное перераспределение власти в результате давления со стороны офицеров и элит Сибири, которые, убедившись в недееспособности Директории и опасаясь эсеровского террора, передали власть единственному дееспособному авторитету — адмиралу.
Колчаку присвоили титул «Верховного правителя». Он стал не просто военным главнокомандующим, но и единственным источником власти — и гражданской, и военной. Его положение больше напоминало фигуру Пилсудского в Польше, чем пост Керенского в России. Кабинет министров формально остался, но вся инициатива и ответственность сосредоточились в руках адмирала. Он редко появлялся на заседаниях — всё решал сам.
К эсеровам Колчак отнёсся, вопреки ожиданиям, великодушно. Арестованных, возможно спасённых вмешательством британского полковника Уарда, он не только отпустил, но и выдал им крупные суммы на проезд и содержание, после чего отправил за границу. Однако вместо благодарности в Европе началась кампания по очернению Колчака: бывшие руководители Комуча выставляли его узурпатором и диктатором, что осложнило отношения России с союзниками.
На деле падение Директории означало конец всей эсеровской надежды на «третью силу» в российской политике. Учредительное собрание, избранное в 1917 году и дававшее эсерам легитимность, не могло быть восстановлено. Перед партией стоял выбор: примкнуть к белым или вернуться к подпольной борьбе. Эсеры выбрали второе. Они объявили Колчака «врагом народа», организовали подполье и вынесли ему смертный приговор.
22 декабря 1918 года они, действуя совместно с большевиками, попытались устроить переворот в Омске. Попытка провалилась. Восстание подавили с помощью чешского гарнизона и казаков. Было расстреляно, по разным сведениям, от 100 до 400 человек. Колчака позднее обвинили в этой расправе, но фактически он в тот момент был болен и не принимал участия в принятии решений.
Так, с ноября 1918 года Восточный фронт получил сильную власть, которой так не хватало с начала Гражданской войны. Но у этой власти не было политической базы. Колчак, поставленный армейскими кругами и признанный союзниками, оказался один: без партии, без массовой поддержки, с врагами по обе стороны фронта. И впереди его ждали не военные триумфы, а мучительный спад, ослабление тыла и стремительное обрушение власти.
***
В течение первого года после революции социалисты-оппозиционеры — меньшевики и эсеры — не спешили становиться на путь вооружённой борьбы. Они надеялись, что большевики, не справившись с управлением страной, сами придут к необходимости широкой коалиции. Даже несмотря на репрессии, их партиям казалось возможным остаться «легальной оппозицией». Лозунгом меньшевиков было «Ни Ленин, ни Колчак», но в действительности они уклонялись от участия в антибольшевистском сопротивлении. Меньшевики верили, что революционный инстинкт народа в итоге восстановит демократию, тогда как белая диктатура — путь к реставрации. Эта вера побудила их искать нейтралитет, а впоследствии — осторожный союз с советской властью.
Эсеры были менее единодушны. После разгрома левых эсеров в 1918 году партия раскололась: радикальное крыло Чернова склонялось к такому же нейтралитету, как у меньшевиков, а правая фракция, исходя из легитимности Учредительного собрания, примкнула к Комучу и Директории. Однако омский переворот и приход к власти Колчака поставили перед социалистами жесткий выбор: в условиях нарастающего белого террора альтернатива большевикам выглядела более опасной, чем сам большевизм.
С этого момента партия меньшевиков стала фактически союзницей большевиков, пусть и неформальной. ЦК партии провозгласил, что защита революции требует поддержки Советов в борьбе против «англо-американского империализма». Выдающиеся социал-демократы вроде Фёдора Дана заявляли, что партия встанет «плечом к плечу» с большевистским правительством. Некоторое число меньшевиков даже проголосовало за вступление в коммунистическую партию. В благодарность большевики временно разрешили им издание газеты и участие в Советах, хотя печатный орган закрыли уже после нескольких выпусков за излишнюю резкость.
Эсеры присоединились к новому курсу медленнее и не столь единодушно. Уфимская организация, бывшая опорой Комуча, начала переговоры с Москвой уже в декабре 1918 года, и вскоре призвала свою армию прекратить борьбу с Советами. Солдатам обещали амнистию, и к началу 1919 года почти все части Народной армии перешли на сторону красных. Эсерам пришлось отказаться от идеи Учредительного собрания, а на февральской конференции они формализовали новую позицию: вооружённое сопротивление Советам отвергалось, но борьба против белых продолжалась. На деле это означало признание советской власти и слияние с большевиками на почве общего врага — Колчака и Деникина. В награду эсерам также было позволено вернуться в Советы и ненадолго — открыть свою газету. На партийном совещании в июне 1919 года курс на антибелый союз с большевиками был закреплён окончательно.
Но в Сибири, где эсеры сохраняли влияние, их новая позиция вызывала особенно резкое отторжение. Армейское руководство рассматривало их как предателей. Несколько бывших лидеров Комуча было казнено. Особой жестокостью отличался генерал Розанов, направленный в Енисейскую губернию. Он отдавал приказы казнить большевиков, сочувствующих, бандитов — всех без различия, кого сочтут врагом. Колчак пытался остановить эти практики, и прямых указов о репрессиях от его имени не сохранилось, но народная ненависть обращалась именно к нему как к Верховному правителю.
Британская поддержка Колчака держалась главным образом на симпатии генерала Нокса. Англия снабжала его оружием, отправила в Омск второй батальон и отряд моряков, воевавших с красными на Каме. Но Франция, США и особенно Чехословацкий легион относились к Колчаку с подозрением. Французский генерал Жанен, назначенный командиром чехо-словаков, требовал себе полномочий над всей союзной армией в регионе — Колчак это категорически отверг. Чехи, изначально помогавшие Директории, воспринимали его приход к власти как незаконный переворот.
Особое сопротивление Колчак вызывал у Японии. Та ввела в Восточную Сибирь 70 000 солдат, но, в отличие от союзников, отказывалась идти на помощь антибольшевистским войскам. Токио рассматривал Сибирь как зону влияния и поддерживал местных авантюристов — Семёнова и Калмыкова, действовавших на границе с Маньчжурией. Эти атаманы, с японским оружием и деньгами, терроризировали территорию между Байкалом и Тихим океаном. Семёнов, открыто презиравший Колчака, не признавал его власти, грабил поезда, устраивал массовые убийства и торговал награбленным в Китае. Вся Восточная Сибирь стала ареной их произвола.
США тем временем прислали в Сибирь корпус под командованием генерала Грейвса. Получив установку не вмешиваться в гражданскую войну, он старался сохранить строгий нейтралитет. Это вызывало недовольство обеих сторон: белые считали его потворщиком большевиков, а красные — агентом империализма. Грейвс, по его признанию, ничего не понимал в российской ситуации и воспринимал все происходящее как абсурдную войну, где он был случайным наблюдателем. Его миссия ограничивалась охраной Транссиба и ремонтом железных дорог — формально «для русских», независимо от политической ориентации грузов и пассажиров. Это лишь усиливало недоумение союзников и ярость белых.
Колчак же не стремился быть политиком. Он рассматривал своё правление как временную миссию во имя победы над большевизмом и восстановления порядка. Его воззвания были кратки, сдержанны, не содержали идеологических заявлений. Он обещал не идти ни к реакции, ни к партийности, а просто добиться условий, при которых народ сам выберет форму власти. Он признал иностранные долги России, обязался исполнять обязательства Временного правительства, но не пошёл дальше. Его убеждение было неизменно: только армия способна спасти Россию, а всё остальное — второстепенно.
Личность Колчака производила противоречивое впечатление. Он был честен, бескорыстен, храбр, глубоко патриотичен. Его боевое прошлое включало участие в полярных экспедициях, русско-японской и Первой мировой войнах, командование Черноморским флотом. Он имел репутацию «Колчака-Полярного», был уважаем союзниками, особенно англичанами. Но он был абсолютно чужд политике и бытовой реальности. Его замкнутость, резкость, порывистость, склонность к депрессии делали его неудобным лидером даже для своих. Наблюдатели описывали его как «большого ребёнка», живущего мечтами, внушаемого советниками, неспособного строить отношения с подчинёнными.
Сам Колчак воспринимал власть как «крест», на который его обрекли обстоятельства. Он страдал под её тяжестью, не знал, что сказать народу, и подчас не контролировал происходящее от его имени. Под конец его облик принял трагический оттенок: человек, не желавший власти, оказался один на вершине убывающей силы, брошенный союзниками, окружённый ненавистью врагов и усталостью сторонников. И эта вершина стала его эшафотом.
