Русская революция. 14. Революция и иностранные державы

Русская революция, которая впоследствии изменила ход мировой истории, поначалу не вызвала большого внимания за пределами самой России. Это контрастировало с резонансом, вызванным французской революцией, причиной чего были различия в международном весе двух стран и в политическом контексте их времени. Франция XVIII века была сердцем европейской культуры и политики, абсолютная монархия — символом государственного порядка, а французский язык — языком элит. Когда революция потрясла это величественное здание, монархии Европы почувствовали прямую угрозу. Свержение короля, массовые казни и международные революционные призывы Жиронды стали тревожным сигналом: речь шла не о смене власти, а о подрыве самой идеи легитимности. За этими событиями последовали десятилетия войны, что только усилило восприятие революции как разрушительной силы.

Россия, в отличие от Франции, оставалась для Европы окраиной, полуаграрной и полууазиатской страной. Ее внутренние потрясения в 1917 году воспринимались скорее как попытка модернизации, а не как вызов мировому порядку. Это отношение усугублялось тем, что революция произошла во время крупнейшей войны в истории, и на Западе она рассматривалась лишь как фрагмент этой войны. Февральская революция вызвала умеренный оптимизм: союзники надеялись на рост боеспособности России без царя, Центральные державы — на ее выход из войны. Октябрьский переворот, напротив, встретил скептическое равнодушие. Ленина считали эксцентричным маргиналом, большевиков — германскими агентами, а их власть — временным недоразумением. Даже Брест-Литовский мир не изменил этого представления: никто всерьез не ожидал, что советский режим окажется долговечным.

Поэтому до конца войны и даже после перемирия Запад не предпринял попыток свергнуть большевиков. Победившие державы были слишком истощены и заняты последствиями конфликта, чтобы всерьез задумываться о России. Единичные голоса, предупреждавшие об угрозе большевизма, звучали чаще в Германии, где знали его силу изнутри, но и там быстро предпочли сиюминутные выгоды стратегическим опасениям. Ленин, напротив, был уверен, что после мира на Россию обрушится международная интервенция. Однако вместо крестового похода он столкнулся с инерцией и фрагментарной активностью. Лишь Великобритания вмешалась активно, но и там все держалось на личной инициативе Черчилля. Политика союзников осталась непоследовательной, и к 1920 году все ведущие страны уже установили отношения с советским правительством.

Сами же большевики воспринимали происходящее иначе. Для них революция с самого начала была международным явлением. Не только потому, что часть России была оккупирована немцами и иностранные войска действовали на ее территории, но прежде всего потому, что, по их убеждению, революция в одной стране не могла выжить в изоляции. С первого дня у власти большевики обратились к рабочим всего мира с призывом к совместной борьбе. Формально это выглядело как поддержка классовой борьбы, но по существу — было прямым вмешательством во внутренние дела других государств и вызовом мировому порядку.

Ставка делалась на то, что восстание в России станет лишь первым шагом в цепи революций. Эта стратегия проявлялась в призывах, в подрывной деятельности, в финансировании мятежей за рубежом. Ленин прямо заявлял: советская власть бросила вызов всем «империалистическим хищникам». Подобная политика, очевидно, легитимировала право других государств на ответное вмешательство. И всё же ни одно правительство не предприняло серьезных попыток свергнуть большевиков, ни в годы войны, ни сразу после неё. Даже интервенция 1918–1919 годов не ставила цели уничтожения советской власти, а скорее пыталась заставить Россию вновь выполнять союзнические обязательства.

Так, революция, в отличие от ожиданий ее организаторов, не вызвала всемирного пожара — но и не была подавлена. Европа слишком устала от войны, чтобы распознать и тем более устранить новую угрозу. Большевизм выжил не потому, что оказался неуязвим, а потому что вовремя оказался недооценен.

***

Весной 1918 года, после заключения Брестского мира, Германия сосредоточила на Западном фронте полмиллиона солдат, пытаясь изменить ход войны. Немцы применили новые тактики: наступление без артподготовки, удары силами специально подготовленных штурмовых подразделений, массированные атаки на позиции британцев. Союзники оказались в критическом положении. Даже генерал Першинг сомневался в способности войск устоять. Однако для большевиков это наступление оказалось даже выгодным: пока великие державы истощали друг друга, у них было время закрепиться у власти, сформировать собственную армию и подготовиться к будущей обороне от интервенции или внутреннего мятежа.

Парадоксально, но, провозглашая антиимпериализм, большевики искали поддержки именно у стран Антанты. Они опасались, что в Берлине возобладает милитаристская партия и Германия решит устранить их, как ненадежных союзников. Оккупация немцами Украины и Крыма усилила эти страхи. Весной 1918 года Троцкий, только что назначенный наркомом по военным делам, вел переговоры с западными державами о помощи — вплоть до возможной высадки войск в России. В то же время большевики делали первые шаги по созданию собственной армии, хотя и с оговорками.

Идея профессиональной армии противоречила представлениям большевиков о революционной власти. Армия ассоциировалась с возможностью контрреволюции, особенно если сохранялся офицерский корпус старого режима. Поэтому вначале они ориентировались на «вооруженный народ» и упразднили офицерские звания, сделав командные должности выборными. Солдатские Советы получали право назначения командиров, что быстро привело к хаосу. Агитация против офицеров обернулась волной насилия, особенно на флоте, где массовые казни стали обычным делом.

Однако вскоре Ленин понял, что без регулярной армии власть не удержать. Он начал строить новую вооружённую силу. Первыми наркомами военного ведомства стали люди без серьезного военного опыта: сначала Крыленко, юрист и бывший лейтенант, затем — Троцкий. Но несмотря на риторику о революционной народной армии, большевики все больше полагались на профессионалов. Генеральный штаб Российской империи, вопреки идеологическим различиям, проявил готовность сотрудничать. Офицеры, воспитанные в духе подчинения власти, переходили на службу к большевикам. В их числе были такие фигуры, как Свечин, Егорьев, Каменев, Парский. Даже бывшие министры обороны царской России Шуваев и Поливанов надели форму новой власти. Подвойский, один из военных советников, в ноябре 1917 года инициировал обсуждение с генералами идеи сохранения частей старой армии — они предлагали создать компактную, профессиональную армию в 1,4 миллиона человек. Большевики этот план отвергли, решив строить совершенно новую силу на французский манер — массового революционного ополчения (levée en masse), но только из городского населения, без крестьян.

Пока армия только создавалась, фронт стремительно разрушался. Но теперь это уже был фронт большевиков. Ленин, в прошлом сторонник пораженчества, стал «оборонцем» и требовал мобилизовать 300 тысяч бойцов в кратчайшие сроки. Декларация прав трудящихся от 16 января 1918 года официально закрепила цель формирования Красной Армии — защита власти трудящихся и недопущение возвращения эксплуататоров. Армия должна была быть добровольной, состоять из «испытанных революционеров» с жалованьем и круговой порукой, то есть коллективной ответственностью за благонадежность.

На деле эти первые части оказались небоеспособными. Их заполняли случайные люди — дезертиры, мародеры, подонки, привлеченные не идеей, а жалованьем и возможностью безнаказанности. Войска занимались грабежами, распродажей снаряжения, провоцировали еврейские погромы. Некоторые отряды, вроде захвативших Смоленск в мае 1918 года, настолько вышли из-под контроля, что местные советы обращались за помощью к немецким войскам для их усмирения.

На фоне провала первоначальной концепции вооруженного народа Ленин начал склоняться к созданию профессиональной армии. Это соответствовало и давлению со стороны оставшихся военных специалистов, и требованиям французской миссии. Весной 1918 года в партии вспыхнули дебаты: сторонники «чистой» революционной армии спорили с прагматиками. В параллель шли споры о рабочем контроле на предприятиях, где тоже победила позиция профессионального управления. Идеологию подмяла необходимость выживания.

9 марта Совнарком создает комиссию по организации армейского центра. Крыленко уходит в отставку, и его сменяет Троцкий. Этот бывший пацифист и уклонист должен был за считаные месяцы превратить хаос в силу. Троцкий формирует Высший военный совет, куда входят и профессиональные военные, и партийные комиссары. С их помощью началось строительство той армии, которая не просто удержит власть, но и станет ее продолжением.

Красная Армия задумывалась не только как защитник революции внутри страны. Ее функция была шире. Она должна была стать инструментом мировой революции. Ленин считал, что существование Советской республики рядом с империалистическими государствами неизбежно приведет к войне: либо один миропорядок уничтожит другой, либо сам будет уничтожен. Красная Армия должна была быть готова к этой войне.

«Известия» прямо писали: для победы социализма в мировом масштабе пролетариат должен быть готов прийти «вооруженной рукой» на помощь братьям за границей. Социалистическая революция не может победить без войны, как писал Гераклит, «война — отец всего». Это видение получило юридическое оформление в декрете от 28 января 1918 года, где говорилось о поддержке грядущей социалистической революции в Европе.

Но в тот момент все эти планы оставались в будущем. Единственной боеспособной частью у большевиков были латышские стрелки — дисциплинированное и идейно мотивированное формирование, напоминавшее Иностранный легион. Возникшие в 1915 году как добровольцы, они к 1917 году стали самостоятельной силой численностью до 35 тысяч человек. Хотя их лояльность определялась скорее национализмом, чем социализмом, большевики увидели в них надёжную опору. Они активно участвовали в разгонах, охране Кремля и других критически важных операциях.

Латыши стали элитной гвардией, соединявшей функции армии и службы безопасности. Их доверяли больше, чем русским. Пока остальная армия пребывала в разложении, именно они были опорой режима — как его щит, так и меч.

***

После Брестского мира Троцкий начал активно искать военную поддержку у стран Четверного согласия. Уже 21 марта он направил генералу Лаверну просьбу от имени Совета народных комиссаров о техническом содействии французской миссии в реорганизации армии. Большевики просили специалистов практически во всех военных областях — от флота до разведки. Французы откомандировали нескольких офицеров, разместив их рядом с кабинетом Троцкого. Все это происходило в атмосфере строгой секретности. Позже Троцкий запросил еще сотни офицеров из Франции и Великобритании, а также обратился к США и Италии.

Однако тем временем немецкое наступление на юго-востоке продолжалось. Украина и прилегающие территории оказались под контролем Германии. В этих условиях большевики проверяли готовность союзников остановить немцев своими силами. 26 марта Чичерин, новый нарком по иностранным делам, передал французскому консулу Гренару провокационно сформулированную ноту: как поступит Антанта, если Россия обратится к Японии за защитой от Германии — или к самой Германии против Японии?

Находящиеся в Вологде послы союзников восприняли эти предложения настороженно. Они сомневались, действительно ли большевики намерены использовать Красную Армию против Германии. Жозеф Нуланс, французский посол, открыто подозревал, что армия Троцкого будет скорее личной гвардией большевистского режима, чем инструментом войны с внешним врагом. Тем не менее послы не отвергли переговоры. Садуль — французский военный представитель — настаивал, что, скоординировав усилия, союзники смогут сделать Красную Армию инструментом стабильности и даже постепенно «дебольшевизировать» её изнутри. Впервые звучала мысль, что большевики эволюционируют к прагматизму.

3 апреля стороны достигли предварительных договоренностей. Союзники обязались помочь в создании Красной Армии при условии восстановления дисциплины, включая смертную казнь. Москва должна была согласиться на высадку японских войск, формирование интернационального корпуса и занятие союзниками Мурманска и Архангельска. При этом союзники обязались не вмешиваться во внутренние дела России.

Уже 4 апреля японцы высадили экспедиционный корпус во Владивостоке — формально для защиты своих граждан, но фактически с расчетом на контроль над Приморьем. Несмотря на транспортный коллапс и анархию в Сибири, союзники рассчитывали усилить японцев войсками из Европы, включая чехословаков.

В июне британцы также начали операции на Севере — высадив эскадроны в Мурманске и Архангельске. Ленин же, несмотря на сближение с Германией, не оставлял надежды получить экономическую помощь от США. Америка, не признавшая большевистское правительство, тем не менее сохраняла теплое отношение к русскому народу. Вашингтон заявлял, что сочувствует русской революции, несмотря на её разрушительные последствия. Ленин попытался превратить эти слова в практику, прося помощи через Робинса — американского представителя. В мае он предложил США заменить Германию в роли торгового партнёра и поставщика оборудования. Но американцы не проявили интереса — в отличие от немецких промышленников, уже активных в переговорах.

Нельзя точно сказать, насколько искренне большевики рассчитывали на союз с Антантой. Возможно, переговоры с Троцким и Чичериным были лишь дипломатическим спектаклем, призванным напугать Германию. Если так, то спектакль удался: опасаясь перехода России к Антанте, Берлин направил в Москву заверения в отсутствии агрессивных намерений. Весной 1918 года начался обмен дипломатическими миссиями и подготовка к торговому соглашению. Германия отказалась от планов оккупации новых территорий, что Ленин публично подтвердил в мае. Это стало поворотным моментом: Троцкий отказался от идеи военного сотрудничества с Антантой, а Москва начала сближение с Берлином.

Когда стало ясно, что большевики переходят в германскую орбиту, посольства Антанты в России ограничились контактами с оппозицией. Нуланс, более активный, чем остальные, полагал, что русская «буржуазия» проявляет поразительную пассивность и ждет, когда ее освободят чужие армии. Подобную оценку давал и его германский коллега Мирбах. Иллюзия о возможности внутреннего сопротивления быстро таяла. Большевики удерживали власть, создавая собственную армию, лавируя между врагами, и — поначалу неохотно — встраиваясь в систему международных отношений.

***

Весной 1918 года, когда немцы углублялись на юг России, захватывая Украину, большевики, занимавшиеся созданием армии с нуля, продолжали искать опору на Западе. Троцкий обратился к французской военной миссии с просьбой направить специалистов для помощи в реорганизации Красной Армии. Французы откликнулись: трое офицеров прибыли в Москву и разместились рядом с кабинетом Троцкого. Всё происходило в атмосфере строжайшей секретности, и в советской историографии этот эпизод освещён скупо. Вскоре Троцкий запросил ещё больше — сотни французских и британских офицеров. Параллельно шли переговоры с представителями США и Италии.

Тем временем Чичерин, новый нарком иностранных дел, проверял реакцию Антанты: что произойдёт, если Россия обратится к Японии с просьбой остановить немецкое наступление — или даже к самой Германии, но уже против Японии? Такая постановка вопроса одновременно проверяла границы возможного сотрудничества и пугала немцев.

Послы Антанты, находившиеся тогда в Вологде, воспринимали инициативы большевиков настороженно. Они не верили, что Красная Армия будет использоваться против Германии, скорее — для укрепления режима внутри страны. Нуланс, французский посол, считал её заготовкой для преторианской гвардии. Однако капитан Садуль убеждал дипломатов в обратном: если союзники возьмут на себя руководство её формированием, армия станет дисциплинированной, управляемой, и — главное — лояльной не только большевикам. Это могло бы стать началом «дебольшевизации» изнутри. Впервые в истории прозвучало предположение, что большевики — под давлением обстоятельств — эволюционируют к реализму.

Несмотря на сомнения, союзники не отвергли предложения. После консультаций с Троцким 3 апреля были зафиксированы принципы взаимодействия: помощь в создании армии возможна при условии восстановления дисциплины, включая смертную казнь; Москва допускает высадку японцев и других союзных войск; союзники занимают Мурманск и Архангельск, но обязуются не вмешиваться во внутренние дела России. США участия не приняли.

Пока шли переговоры, 4 апреля японцы высадили во Владивостоке небольшой корпус. Формальным предлогом стало убийство двух японцев, но настоящая цель — контроль над Приморьем. Хотя из-за транспортного коллапса реальная переброска крупных сил в центр страны была маловероятна, союзники рассчитывали компенсировать японскую активность силами французов, англичан и чехословаков. В июне британцы высадили войска на Севере России.

Ленин, несмотря на укрепляющийся контакт с Германией, продолжал надеяться на экономическое сотрудничество с США. Американцы, хотя и не признавали советскую власть, сохраняли симпатии к России. Госдепартамент называл её союзником в борьбе с общим врагом, несмотря на Брестский мир. Ленин хотел превратить эти заявления в реальную помощь. Через Робинса он запросил поставки оборудования, стремясь заменить Германию в роли экономического партнёра. В мае он направил в Вашингтон ноту с предложением сотрудничества. Но в отличие от германских промышленников, американцы не проявили интереса.

Задним числом трудно определить, насколько серьёзными были намерения большевиков. Возможно, вся кампания переговоров с Антантой была направлена на то, чтобы напугать Германию — показать, что Россия может уйти под крыло западных держав. Так или иначе, немцы поспешили успокоить Москву, направив заверения в добрых намерениях. В апреле стороны обменялись дипломатическими миссиями и начали подготовку торгового соглашения. В мае Берлин отказался от политики силового давления и пообещал не захватывать новые территории. Ленин подтвердил эти обещания в публичном выступлении 14 мая. Это положило начало сближению большевиков с Германией.

Как только стало ясно, что Германия не стремится ликвидировать советский режим, Троцкий отказался от планов военного сотрудничества с Антантой. С этого момента дипломатические отношения с союзниками начали стремительно ухудшаться. Москва двигалась в орбиту Германской империи — державы, которая тогда казалась вероятным победителем мировой войны.

Оказавшись в изоляции, послы Антанты попытались наладить контакты с внутренней оппозицией. Но результаты оказались неутешительными. Нуланс, как и германский посол Мирбах, пришёл к одинаковому выводу: русская буржуазия апатична, пассивна и надеется на внешнюю интервенцию, а не на собственные силы. Эта беспомощность поражала даже опытных дипломатов.

***

Во второй половине апреля 1918 года, в обстановке формального сближения, Россия и Германия обменялись посольствами. В Москву прибыла немецкая миссия во главе с графом Вильгельмом фон Мирбахом, а А.А. Иоффе отправился в Берлин. Немцы оказались первыми, кто официально аккредитовался при советском правительстве. Их приезд произвел на москвичей неожиданное впечатление: по воспоминаниям одного из членов миссии, толпа встречала их почти как триумфаторов. Парадоксально, но охрану поезда обеспечивали латышские стрелки — ударная опора большевиков, ранее получивших немецкие субсидии через посредников вроде Парвуса и Рицлера.

Мирбах был дипломат старой школы — образованный, сдержанный, опытный в российских делах. Он уже возглавлял миссию в Петрограде в 1917 году и знал, с чем имеет дело. Его заместителем был Курт Рицлер, философ с трагическим мировоззрением и сложной биографией. Именно он в 1915 году пытался установить связи с Лениным, а затем, в 1917-м, передавал через Стокгольм германские субсидии большевикам. Участие Рицлера в подготовке Октябрьского переворота остаётся предметом споров, но ясно одно — он искренне считал победу большевиков шансом на спасение Германии. В то же время к революции как таковой относился с холодным пессимизмом. Третьим в этом немецком триумвирате был Карл фон Ботмер — военный атташе и адепт взглядов Людендорфа, с откровенным презрением относившийся к большевикам и убеждённый в необходимости их ликвидации.

Несмотря на сложность ситуации, немецкая дипломатия в Москве получила чёткие инструкции: поддерживать большевиков, не вступать в контакты с оппозицией и готовить почву для реализации экономической части Брестского договора. В Москве они расположились с размахом — в особняке на Арбате, принадлежавшем богатому немецкому промышленнику, который был категорически против передачи дома большевикам.

Мирбах, хорошо зная Россию, всё же был поражён увиденным. В своих донесениях он описывал страну в состоянии социального опустошения: исчезновение буржуазии, полное отсутствие священников, пустующие витрины с остатками роскоши, завышенные цены и повсеместное безделье. Производство остановилось, земля не обрабатывалась. Несмотря на формальную стабильность, город жил в атмосфере неуверенности и насилия: по ночам стрельба, стычки, насилие. Власть держалась на латышских батальонах и реквизированных автомобилях, с помощью которых правительство перебрасывало войска к очагам беспорядков. Тем не менее Мирбаху казалось, что на фоне разрушений советская власть проявляет удивительную устойчивость.

Рицлера, в свою очередь, шокировала коррупция среди большевиков и их личные пороки. Особенно его поразила, как он писал, безмерная жажда женщин у партийных чиновников.

Несмотря на это, Мирбах был удивлён уверенной позицией Ленина. Тот открыто признавал рост недовольства, но утверждал, что только у большевиков есть реальная власть. Остальные партии, по его мнению, не только разобщены, но и неспособны предложить эффективную альтернативу. Этот политический монополизм, подкреплённый организованной силой, и был для Ленина основанием его уверенности.

Однако уже в мае Мирбах начал сомневаться в жизнеспособности режима. Он предостерегал Берлин от слепой веры в долговечность советской власти. Признавая, что большевики могут удержаться, он подчеркивал опасность полной зависимости от одного игрока. Особенно в условиях, когда западные державы уже поддерживают оппозицию — финансируют эсеров, меньшевиков, военнопленных и даже некоторых революционных матросов. Коррупция в России, писал он, достигла невиданного уровня: никогда ещё страна не подвергалась такому соблазну.

Чтобы удержать большевиков от переориентации на Антанту, Мирбах предложил возобновить выплаты, ранее приостановленные. Он считал это необходимым и для поддержания самого режима: в случае его падения к власти придут партии, заведомо враждебные Германии. Эти аргументы были услышаны. Министр иностранных дел Германии Кюльман предоставил послу не только полномочия на переговоры с оппозицией, но и доступ к крупным финансовым средствам — по расчётам Берлина, до 40 миллионов марок.

Часть этих денег ушла большевикам, остальное — их противникам, в том числе временному правительству в Омске и атаману Краснову. Это подчёркивало двойственность политики Берлина: внешне поддерживая большевиков, немцы начинали подстраховываться, вступая в контакт с оппозицией.

Главным препятствием в этих контактах оставался Брестский мир. Никто, кроме большевиков, не был готов признать его условия. Даже среди самих большевиков договор вызывал раскол. По мнению Мирбаха, ни одна другая политическая сила не согласится признать потерю Украины, Эстонии или Ливонии. Максимум — Польша, Литва, Курляндия.

Контакты с оппозицией поручили Рицлеру. Он установил связь с так называемым Правым центром — кружком консерваторов, сформированным летом 1918 года. Его члены — бывшие министры, генералы и чиновники — считали большевизм большей угрозой, чем Германия, и были готовы на союз с Берлином ради спасения России. Центр пытался произвести впечатление серьёзной силы с прочными связями, но в действительности таких не имел. Большинство русских по-прежнему рассматривали большевиков как ставленников Германии, и любая оппозиция, открыто сотрудничающая с ней, теряла легитимность.

Лидером центра был А.В. Кривошеин — бывший министр земледелия, патриот и человек без личных амбиций, но и без политической харизмы. Среди его соратников был и генерал Брусилов, героический символ имперской армии. Через посредников Кривошеин дал понять, что его группа готова к перевороту, но просит от Германии не просто нейтралитета, а активной поддержки, в том числе — пересмотра условий Бреста.

Тем не менее в Берлине относились к этой оппозиции с явным скепсисом. Мирбах называл монархистов «лентяями», а Рицлер с презрением описывал русскую буржуазию как слабую, беспомощную и жалобно взывающую к немецкому порядку. Немцы искали в России силы, способные гарантировать интересы Рейха, но не находили ни одного убедительного кандидата. Большевики были ненадёжны, но пока — единственные, кто удерживал власть.

***

С момента прибытия в Берлин в апреле 1918 года Иоффе превратил советское посольство в центр подрывной деятельности и революционной пропаганды в тылу Германии. Несмотря на протесты генералов, требовавших, чтобы советское представительство находилось вдали от столицы, он получил здание бывшего имперского посольства в самом центре Берлина. Над крышей бывшего дома Романовых теперь развевался красный флаг. Первоначально дипломатическая миссия насчитывала около тридцати человек, но вскоре её штат вырос до 180 сотрудников. Кроме того, в посольстве работали немецкие радикалы — переводчики и агенты влияния. Связь с Москвой поддерживалась по телеграфу, часть сообщений перехватывалась, но большинство остаётся неизвестным.

Это посольство было не обычной миссией, а стратегическим аванпостом революции. Перед Иоффе стояли три задачи: сдержать немецких милитаристов, склонных к смене режима в России; поддержать левые силы в самой Германии; и наладить разведывательную сеть. Он действовал с дерзкой открытостью, полагаясь на то, что немецкие промышленники, стремящиеся к доступу на российский рынок, заставят власти закрыть глаза на нарушения.

Он наладил плотное сотрудничество со Спартаковской лигой — радикальным крылом Независимой социалистической партии. Позже, когда Германия близилась к поражению, Иоффе начал не просто агитацию, а прямое финансирование и снабжение оружием революционных очагов. Его союз с независимыми социалистами стал фактически организационным слиянием: действия согласовывались с Москвой, делегации ездили друг к другу, и немецкие социалисты получали не только инструкции, но и ресурсы. Через банк Мендельсона Иоффе получил из Москвы 14 миллионов марок, которые тратил по своему усмотрению.

Созданные им информационные бюро действовали по всей Германии и даже в нейтральных странах. Пропагандистская литература печаталась нелегально, а затем распространялась через депутатов Рейхстага, минуя цензуру. Курьеры перевозили документы, деньги, инструкции — по некоторым оценкам, в Германию въезжало от ста до двухсот дипкурьеров. Некоторые исчезали бесследно, другие попадали в разведывательные сети по всей Европе.

Немецкие власти регулярно получали жалобы и донесения о масштабах подрывной деятельности, но министерство иностранных дел упорно игнорировало их. Когда и возникали формальные претензии, Иоффе ссылался на формулировки Брестского договора: агитация, мол, ведётся не правительством, а партией, что выходит за рамки межгосударственного соглашения. Эта юридическая уловка позволяла продолжать работу без открытого конфликта.

На фоне этого хаоса усилия Мирбаха и Рицлера по установлению контактов с оппозицией в Москве выглядели несравнимо скромнее. Ведь Иоффе не только создавал сеть революционной пропаганды, но и умело работал с деловыми элитами Германии. Именно они стали его настоящей опорой. Немецкие промышленники видели в большевиках не разрушителей, а надёжных партнеров, готовых отдать ресурсы России в обмен на политическое покровительство.

В мае 1918 года Альфред Крупп собрал в Дюссельдорфе крупнейших промышленников Германии — Стиннеса, Тиссена и других. Обсуждение шло открыто: надо как можно быстрее установить контроль над российским рынком и не допустить возвращения британского и американского капитала. Другой съезд, под эгидой министерства иностранных дел, занялся вопросом контроля над российским транспортом. Москва сама запросила помощь в реорганизации железных дорог, и это стало удобным рычагом влияния. Когда Иоффе прибыл в Берлин, к нему стекались банкиры: Дойче банк, Мендельсон, Соломонсон. Большевики использовали эту заинтересованность, чтобы нейтрализовать немецкий милитаризм, не прибегая к прямым уступкам.

Благодаря хорошо налаженной разведывательной сети, Иоффе знал о внутренней ситуации в Германии больше, чем его собеседники. Он и его окружение умело манипулировали информацией и тонко играли на конфликтах между политическими группами. Немцы, со своей стороны, недооценивали большевиков, считая их риторику блефом и временной позой. Большевики с лёгкостью поддерживали этот образ, выдавая себя за «прагматичных социалистов», готовых торговать в обмен на стабильность.

Хрестоматийным примером стала встреча Иоффе и Красина с немецкими политиками, в том числе со Стресеманном, летом 1918 года. Красин, опытный промышленник с тесными связями в деловых кругах, подтвердил: и Ленин, и даже склонный к Антанте Троцкий стремятся к сближению с Германией. Чтобы не провоцировать народ, не стоит заключать союз открыто, но шаги к нему возможны. Москва просит зерна, гарантии ненападения, помощи в борьбе с англичанами в Мурманске и с Чехословацким корпусом в Сибири. Взамен — сырьё: хлопок, нефть, марганец. Пропаганду можно не бояться — правительство России, как говорили посланцы, отказывается от утопических целей и действует рационально.

Это было откровенное введение в заблуждение. Большевики обещали ресурсы с территорий, которых не контролировали. Они заявляли о «прагматизме» именно в тот момент, когда революция входила в свою наиболее радикальную фазу. Но обман сработал. Стресеманн воспринял послание как сигнал к сближению. Он считал, что падение большевиков приведёт к установлению власти, ориентированной на Антанту и опасной для Германии. Союз с советской Россией, напротив, позволит поднять боевой дух, укрепить тыл и выиграть время.

Эти выводы разделяло и министерство иностранных дел Германии. В одном из внутренних меморандумов советских лидеров называли «еврейскими бизнесменами», с которыми всегда можно договориться. Сотрудничество стало восприниматься как прагматическая необходимость.

В июне начались переговоры о торговом соглашении. Они завершились подписанием Дополнительного договора 27 августа 1918 года, в самый критический момент для Германии. На Западном фронте её армия терпела поражение, и Людендорф уже понимал, что война проиграна. Подписанный договор фактически устанавливал союз между Германией и Советской Россией — союз, построенный не на идеологической близости, а на взаимной нужде и взаимных иллюзиях.

***

Весной 1918 года на фоне и без того сложной ситуации в России разразилось неожиданное и масштабное восстание — вооружённое выступление Чехословацкого легиона, которое лишило большевиков контроля над обширными регионами Сибири и Урала. Истоки этого конфликта уходят в начало Первой мировой войны, когда Россия взяла в плен десятки тысяч чехов и словаков, сражавшихся в армии Австро-Венгрии. Многие из них были настроены против империи Габсбургов, но предложение царского правительства сформировать из них союзный легион приняло лишь небольшое число — боялись, что в случае повторного плена будут расстреляны как предатели.

К 1916 году из добровольцев были созданы два чехо-словацких полка, ставших впоследствии основой национальной армии будущей Чехословакии. Томаш Масарик, возглавлявший Чехословацкий национальный совет, мечтал перебросить эти войска на Западный фронт, но при царском режиме договориться не удалось. После Февральской революции Временное правительство поддержало идею, и корпус численностью 24 тысячи человек успешно участвовал в летнем наступлении 1917 года. Переворот большевиков снова поставил под сомнение их судьбу, но в декабре 1917 года страны Антанты признали легион официальной армией, и Масарик начал новые переговоры — уже с советской властью — об эвакуации во Францию. Переговоры затянулись, но в марте 1918 года, после подписания Брестского мира, большевики дали согласие.

План эвакуации менялся: первоначально её хотели осуществить через Архангельск, но из-за угрозы со стороны финских отрядов и немецких подлодок маршрут изменили на Владивосток. Легиону разрешили путешествовать с оружием для самообороны. Чехо-словаки получили указание соблюдать нейтралитет и не вмешиваться в гражданскую войну. Однако путь через охваченные анархией и войной территории был опасен. Несмотря на разрешение, уже в Пензе были предприняты попытки ограничить вооружение легиона: Сталин телеграфировал, что чехо-словаки должны двигаться как «свободные граждане», а не военные части, под присмотром большевистских комиссаров. Этим чехи восприняли как унижение и угрозу. Частично они подчинились, сдав часть оружия, но скрыли остальное.

По политическим взглядам чехо-словаки были левыми: большинство были социалистами, лояльными к идее революции, хотя и осуждавшими большевиков за сепаратный мир с Германией. Они отказались от союза и с белыми, и с красными, стремясь только к выходу из России. Однако их вынужденное движение по территории, охваченной гражданской войной, всё равно вовлекло их в конфликты. На местах они сталкивались с Советами и интернациональными воинскими частями — в том числе с венграми, которые нередко враждовали с чехами.

Ключевым поворотным моментом стал инцидент в Челябинске 14 мая. После ссоры между чехами и венгерскими военнопленными чешские солдаты были арестованы, что вызвало вооружённый ответ: захват арсенала и освобождение товарищей. Это было начало открытого конфликта.

До этого момента чехи не планировали борьбы с большевиками. Масарик, наоборот, выступал за признание советской власти и подчеркивал лояльность легиона. Однако вмешательство Троцкого, назначенного наркомом по военным делам, спровоцировало эскалацию. Он приказал арестовать чешских представителей в Москве, разоружить легион и обратить его в «трудовые батальоны». Те, кто не подчинился, должны были быть заключены в лагеря, а вооружённые — расстреляны на месте. Это распоряжение, не имеющее ни военной силы, ни поддержки на местах, превратило нейтральный легион в мятежную армию.

Чехо-словаки отказались подчиниться. Съезд легиона в Челябинске подтвердил приверженность революции, но также заявил, что в условиях отсутствия гарантий безопасности не сдаст оружие. Приказы Троцкого они проигнорировали, а распоряжение союзников о смене маршрута на Архангельск — отвергли. В этот момент около 14 тысяч чехов уже достигли Владивостока, но более 20 тысяч всё ещё находились в пути по Транссибирской магистрали.

Опасаясь, что их выдадут немцам, они начали действовать. В течение нескольких дней чехо-словаки захватили ключевые узлы железной дороги: Мариинск, Новониколаевск, Челябинск, Пензу, Томск, Омск и Самару. Большевики утратили контроль над всей линией, а вместе с ней — и над Сибирью. Воспользовавшись этим, политические противники большевиков, особенно эсеры, начали формировать свои структуры власти.

Чехо-словаки, несмотря на свои заверения в нейтралитете, стали катализатором антибольшевистского восстания. Установив единое командование под руководством Рудольфа Гайды — амбициозного и способного, но политически наивного лидера, — они превратились в силу, способную менять баланс в гражданской войне. Большевики неожиданно оказались перед фактом: контролируемые ими пространства сузились, а главный транспортный коридор страны перешёл под контроль чужой армии, которую всего месяц назад они сами отпускали на Запад.

***

Чехословацкое восстание стало для большевиков первым настоящим военным кризисом после Брестского мира и нанесло серьёзный удар по иллюзии, что власть можно удержать без регулярной армии. До этого момента армия существовала в основном на бумаге, а на местах в Сибири и Поволжье её представляли плохо вооружённые отряды красногвардейцев и интернационалистов — бывших военнопленных, склонных к коммунизму. Разрозненные, без единого командования, эти силы не могли остановить отлично организованный и мотивированный Чешский легион. В отчаянии Москва даже просила Берлин разрешить вооружить немецких военнопленных против чехов — запрос, сам по себе свидетельствующий о масштабе военной слабости большевиков.

Но именно восстание легиона подтолкнуло советскую власть к решающему шагу: переходу от мечты о пролетарской милиции к созданию полноценной регулярной армии. Под нажимом царских генералов в Высшем военном совете Ленин и Троцкий согласились с необходимостью всеобщей воинской повинности. Первый шаг — приказ от 22 апреля о прохождении восьминедельной подготовки для мужчин от 18 до 40 лет. 29 мая был объявлен призыв, сначала ограниченный рабочими Москвы и Петрограда, железнодорожниками и служащими. Крестьян пока не трогали. Солдатское жалованье подняли, ввели униформу, открыли Академию Генштаба, началась регистрация бывших офицеров. Наконец, 29 июля были приняты два ключевых декрета: один установил обязательную воинскую службу для всех мужчин 18–40 лет, второй — обязательную регистрацию всех офицеров дореволюционной армии. Отказ от регистрации карался судом Ревтрибунала.

Так родилась Красная Армия. Фактически она воспроизводила структуру старой имперской армии, но теперь под контролем политических комиссаров — представителей партии, призванных следить за лояльностью командиров. Троцкий с вызывающей уверенностью заявлял: при каждом «военном специалисте» будет стоять комиссар «с револьверами в руках». Армия быстро превратилась в любимца нового режима: солдаты получали больше хлеба и денег, чем рабочие, что вызывало протесты. Троцкий вернул армейскую показуху: в 1918 году парад на Ходынке выглядел жалко, но уже через год парады на Красной площади стали тщательно срежиссированными зрелищами в духе имперских традиций.

Чешский мятеж имел не только военное, но и политическое измерение. В городах Поволжья и Сибири, освобождённых легионом, активизировалась оппозиция. Эсеры и кадеты, прежде парализованные страхом, теперь начали действовать. В Самаре депутаты Учредительного собрания, ранее скрывавшиеся, создали Комитет Учредительного собрания — Комуч, объявив его законным правительством. Его лозунги — восстановление демократии, отмена Брестского мира, свободная личность, земства, упразднение революционных трибуналов. Декрет о земле, позаимствованный у эсеров, был сохранён, но банковская национализация отменена, внешние долги признаны.

В Омске, напротив, сибирские центристы строили более осторожную и регионально ориентированную политику. Там 1 июня было провозглашено правительство Западной Сибири. Оба центра — Самара и Омск — опирались на чехо-словаков, но с разной степенью доверия и понимания.

Сами чехо-словаки не стремились участвовать в русской политике. Они отвергли предложения сотрудничать как с белыми, так и с красными. Однако логистика их движения по контролируемым территориям заставила вступать в контакт с местными властями, а следовательно, неизбежно втянула в гражданскую войну. В глазах Москвы, привыкшей искать заговоры, восстание выглядело спланированной акцией Антанты. Но ни архивы, ни свидетельства не подтверждают этого. Французы и британцы были застигнуты врасплох, как и Масарик, для которого участие легиона в русских делах означало крах планов создания армии в Париже. Даже коммунист Садуль пытался убедить Троцкого, что Антанта тут ни при чём, но безуспешно.

Тем не менее, и Москва, и чехи воспринимали друг друга как марионеток в чужой игре: для одних восстание стало проделкой Антанты, для других — репрессии большевиков объяснялись давлением Германии. В результате восстание чехо-словаков окончательно похоронило попытки Москвы наладить отношения с западными державами. Дипломатическая дверь на Запад захлопнулась, а Москва, не без готовности, сделала окончательный выбор в пользу Германии.

***

До лета 1918 года немецкие генералы оставались единственной влиятельной группой, настаивавшей на разрыве с большевиками. Однако их позиции были слабы, поскольку реальную власть в Германии делили между собой промышленники, банкиры и Министерство иностранных дел, тесно связанное с экономическими интересами. Вскоре у генералов появился неожиданный союзник: после Чехословацкого восстания даже Мирбах и Рицлер — главные сторонники большевиков в Москве — стали сомневаться в устойчивости режима и настаивать на поиске новых партнёров в России. Рицлеру было известно, что даже военные, на которых рассчитывали большевики, не были верны. Чтобы убедить командующего Восточным фронтом Муравьёва сражаться против Чешского легиона, пришлось его подкупить. Латыши, остававшиеся ключевым оплотом режима, тоже начали колебаться и только с помощью новых денежных вливаний согласились участвовать в подавлении восстания в Ярославле, организованного Савинковым.

Тем временем чехо-словаки, без существенного сопротивления, продвигались на восток. К июлю они заняли Владивосток, Уфу, Иркутск. К этому моменту вся Транссибирская магистраль — от Поволжья до Тихого океана — находилась под их контролем. В посольстве Германии росло беспокойство: была реальна угроза, что Антанта, воспользовавшись ситуацией, поддержит эсеров и добьётся смены режима. Рицлер настаивал на том, чтобы Берлин начал искать опору в других кругах — в либеральной и консервативной оппозиции, в Омске, у кадетов и казачества.

Таким образом, Германия столкнулась с ключевым вопросом: продолжать ли ставку на большевиков, которые обеспечили Брестский мир и временно обезоружили Россию, или поддержать более устойчивое, но потенциально враждебное правительство. Условно говоря, военные хотели от большевиков избавиться, промышленники — использовать их. Цель у обеих сторон оставалась одной: сделать Россию слабой, но экономически доступной.

В этом споре Министерство иностранных дел играло ключевую роль. Оно считало, что чрезмерное вмешательство может обернуться антагонизмом. В майском меморандуме Кюльмана аргументы были предельно прагматичны: имущие классы боятся за свою собственность, но если большевики выживут, они скоро забудут о своих теориях и займутся бизнесом. Надо просто дождаться, когда транспорт, промышленность и торговля России перейдут под немецкий контроль. Главная мысль: "не надо мешать большевикам разваливать Россию — это играет нам на руку".

Кюльман предлагал успокоить Москву, заверив, что ни Германия, ни Финляндия не собираются брать Петроград. Это позволило бы перебросить латышские части с запада на восток — туда, где разгоралась война с чехами. Эта тактическая уступка имела стратегическое значение: латыши оставались единственной лояльной военной силой у большевиков.

28 июня 1918 года наступил переломный момент. На стол кайзера легли два документа: меморандум Министерства иностранных дел (за большевиков) и доклад Гинденбурга (против них). Представлявший министерство барон Грюнау успел первым озвучить позицию Кюльмана. Как это не раз бывало, Вильгельм II, действовавший импульсивно, принял решение, основываясь на первом услышанном аргументе. Он согласился: Германия не будет вмешиваться в Россию, советское правительство можно считать партнёром. Более того, Ленина надо заверить, что Петрограду ничто не угрожает. Это дало Москве право перебрасывать войска на восток без страха за столицу. Кайзер также велел послать сигнал, что Германия готова расширить помощь большевикам.

Именно это решение позволило Троцкому вывести латышские полки с западной границы и перебросить их на критически важные участки Восточного фронта. В июле латыши сражались под Казанью, у Екатеринбурга и подавили восстание в Ижевске. Это стало переломом: инициатива начала переходить к большевикам. В перехваченной телеграмме Чичерина подчёркивалась решающая роль возможности переброски войск с германского фронта на восток.

Таким образом, решение, принятое кайзером 28 июня, спасло большевиков. Германия могла без труда взять Петроград, а возможно — и Москву. Но вместо этого предпочла стабильность, пусть и революционную. После поражения на Западе у Германии уже не осталось ни ресурсов, ни воли для смены режима в России. Более того, знание о немецкой поддержке большевиков подрывало моральную легитимность российской оппозиции. В глазах населения антибольшевистские силы выглядели теперь ещё более сомнительно. После этого Рицлер свернул переговоры с Правым центром. Германия окончательно сделала ставку на Ленина.

***

С наступлением лета 1918 года в партии левых эсеров нарастало глубокое разочарование. Вчерашние союзники большевиков, романтики революции, они ощущали, что её пульс замирает. После эйфории Октября и героических февральских дней, когда казалось, что народ поднимается на бой против внешнего врага, реальность новой власти разочаровывала. Вместо революционного порыва — политические торги. Вместо всемирной борьбы с империализмом — Брестский мир, превращающий Германию в фактического хозяина России. Вместо самоуправления — возвращение «буржуазных специалистов» на заводы и в армию.

Для левых эсеров Брестский договор стал точкой бифуркации: компромисс с врагом был неприемлем. Они покинули Совнарком и начали постепенно превращаться в ту силу, которая начинала рассматривать большевиков как изменников революции. Особенно болезненной стала для них политика насильственного изъятия хлеба у крестьян, которую они расценивали как начало гражданской войны между деревней и городом. Они также активно использовали право вето в коллегиях ЧК, блокируя политические казни. Для них большевики превращались в новых Керенских — прагматиков, склонных к сделкам и соглашениям, утративших революционный пыл.

Весной 1918 года левые эсеры начали играть ту же роль, что годом ранее играли большевики по отношению к Временному правительству: они объявили себя подлинной совестью революции. Их опорой стали те самые рабочие и матросы, на которых опирались большевики в октябре, и которые теперь чувствовали себя преданными. Особенно сильной их поддержка была в Петрограде и на флоте.

На съезде в апреле большинство делегатов уже выступало за разрыв с большевиками. А 24 июня ЦК партии принял решение о восстании. Оно должно было завершить «предательскую передышку», наступившую после Бреста. План был ясен: на предстоящем Пятом съезде Советов левые эсеры предложат аннулировать Брестский договор. Если предложение провалится — последуют террористические акции против представителей германского империализма. Надежда была на то, что это вызовет германское нападение и вынудит большевиков вернуться к революционной линии. Таким образом, цель была не в смене власти, а в её «очищении».

Центральной фигурой готовящегося выступления стала Мария Спиридонова — харизматичная, но лишённая политического реализма, она была подлинным символом революционной самоотверженности и одновременно — иррационального фанатизма. Её представления о революции скорее напоминали религиозный культ, чем политическую стратегию. Немецкие наблюдатели отзывались о ней как о карикатуре на героиню, движимую истерическим пафосом.

План был разработан с максимальной открытостью — вплоть до публикаций в прессе. В ЧК у левых эсеров были надёжные люди: зампред Александрович, контрразведчик Блюмкин, кавалерийский командир Попов. Именно в здании ЧК велась подготовка: была проведена военная мобилизация, собраны вооружённые отряды, разведаны подходы к зданию германского посольства. Ключевым событием должен был стать террористический акт против посла Мирбаха. Его убийство было задумано как спусковой механизм — «сигнал из Москвы» для восстания по всей стране. Этот символический жест должен был разрушить союз Москвы и Берлина и зажечь огонь новой революции.

Момент для выступления был выбран тщательно: 6 июля, когда латышские стрелки праздновали свой национальный день и покинули Москву, оставив город с минимальными силами охраны. Это повторяло тактику большевиков в октябре — использовать благоприятное стечение обстоятельств, когда власть в столице буквально висит в воздухе.

Однако в отличие от большевиков, левые эсеры не собирались захватывать власть. Они хотели шокировать, встряхнуть, пробудить. Их восстание должно было стать символической демонстрацией, призванной вернуть революции её подлинный смысл. Но именно в этом и заключалась их стратегическая ошибка. Они стали «играть в революцию», забыв о том, что власть, как и история, не терпит театра. Там, где Ленин действовал расчётливо и беспощадно, Спиридонова и её соратники пошли путём эмоционального радикализма, превратившись в трагических героев, которых обогнала собственная эпоха.

***

На Пятом съезде Советов, открывшемся в Большом театре, конфликт между большевиками и левыми эсерами вспыхнул с первого же заседания. Левые эсеры обвинили большевиков в измене революции, в развязывании классовой войны против деревни и в подчинении интересов России германскому империализму. Большевики, в ответ, обвинили своих бывших союзников в попытке втянуть страну в новую войну. Предложение левых эсеров денонсировать Брестский договор и объявить войну Германии было отвергнуто большинством делегатов, после чего их фракция покинула съезд.

Вечером 4 июля Спиридонова поручила Блюмкину убить германского посла Мирбаха. Блюмкин взял сутки на подготовку: достал оружие, фальсифицированный документ с подписью Дзержинского и автомобиль ЧК с шофёром Поповым. Убийство должно было стать сигналом к восстанию и спровоцировать Германию на действия, разрывающие союз с большевиками.

6 июля, около половины третьего дня, Блюмкин и Андреев, представившись сотрудниками ЧК, прибыли в германское посольство. Они предъявили подложный документ и потребовали встречи лично с послом. Мирбах, получавший ранее предупреждения о возможных актах насилия, не хотел принимать посетителей, но, увидев подпись Дзержинского, согласился на встречу. Сценарий покушения был дерзок, но крайне наивен: убийцы, вместо того чтобы атаковать быстро и решительно, затеяли разговор, а затем промахнулись с первых выстрелов. Мирбах и Рицлер бросились на пол, пытаясь укрыться. Мирбах попытался убежать, но Андреев догнал его и выстрелил в затылок. В комнату была брошена бомба. Затем Блюмкин и Андреев выскочили через окно, перелезли через ограду посольства и скрылись на автомобиле ЧК. Посол скончался в течение часа, не приходя в сознание.

Нападение застигло посольство врасплох. Связь была прервана, телефоны не работали, и среди сотрудников началась паника — они опасались штурма. Военный атташе Ботмер отправился в «Метрополь» и сообщил о случившемся заместителю наркома иностранных дел Карахану. Карахан передал информацию в Кремль, и уже к половине четвёртого Ленин, Дзержинский и Свердлов были в курсе убийства.

Вскоре на место трагедии стали прибывать большевистские лидеры. Радек явился первым, вооружённый, по наблюдению немцев, «осадным орудием» на поясе. За ним последовали Чичерин, Карахан и Дзержинский — с латышским взводом. Ленина не было, но Рицлер настоял на его личном присутствии. Несмотря на небывалую для дипломатического протокола форму требований, Ленин подчинился.

Приехав в посольство около пяти вечера с Свердловым, Ленин повёл себя поразительно отстранённо. Он проявил интерес лишь к техническим деталям нападения — как стояла мебель, где была бомба, — и отказался взглянуть на тело посла. Его извинения были сдержанными до холодности. Немцы были поражены не столько самим убийством, сколько растерянностью и страхом, который, по их словам, исходил от большевиков.

Убийство Мирбаха стало не только актом символической войны с Германией, задуманной левыми эсерами, но и роковой ошибкой, запустившей необратимые процессы. Оно не спровоцировало Германию на действия против большевиков, как надеялись заговорщики, а стало поводом для немедленной политической репрессии и для окончательного разрыва между двумя революционными лагерями, ещё недавно сражавшимися бок о бок.

***

После убийства Мирбаха стало ясно, что оно было не просто актом отчаяния или символическим жестом. Последовавшие за ним события превратились в полноценное, хотя и кратковременное, вооружённое восстание против большевистской власти, которое поставило режим в крайне уязвимое положение. Ключевым моментом, определившим ход событий, стало неожиданное задержание Дзержинского: прибывший в казармы ЧК, чтобы арестовать убийц, он сам оказался заложником. Левые эсеры, контролировавшие отряд Попова, получили в свои руки фигуру, символизировавшую карательный аппарат власти.

Из Кремля последовали панические решения. Ленин, услышав о поимке Дзержинского, был настолько потрясён, что «побелел», а саму ЧК велено было распустить. Лацису поручили создание новой структуры, но, прибыв в штаб-квартиру ЧК, он обнаружил, что и она контролируется матросами Попова. Вечером того же дня улицы Москвы наполнились вооружёнными отрядами восставших: они арестовывали большевистских чиновников, захватывали стратегические здания и брали заложников. Город оказался фактически во власти левых эсеров. Их численность, дисциплина и военное оснащение делали их господствующей силой в столице.

Однако это превосходство осталось не реализованным. Вплоть до позднего вечера 6 июля восставшие не предприняли попытки захватить Кремль. Левые эсеры не хотели брать власть, они стремились к политической провокации, к резкому развороту курса, но не к управлению страной. Это аполитичное мессианство, романтическое по духу, спасло большевиков. Они пережили момент полной уязвимости только потому, что их противники не хотели победы.

В этих условиях ключевым стал вопрос, кто будет руководить подавлением восстания. Латышский командир Иоаким Вацетис предложил свои услуги, заверив, что «ответит головой» за успех. После сомнений — в Кремле подозревали его в связях с германским посольством — он был утверждён в должности, но под контролем четырёх политкомиссаров. Вацетису удалось организовать контрнаступление, несмотря на то, что практически весь московский гарнизон объявил нейтралитет или поддержал мятежников. Его ядром стали латышские части и отряд венгерских военнопленных во главе с Белой Куном. К рассвету 7 июля силы Вацетиса перешли в наступление и к полудню установили контроль над ключевыми объектами столицы.

Большевики победили с минимальными потерями: освободили Дзержинского, захватили здания, арестовали лидеров восстания. Тем не менее, последовавшие за этим действия отличались поразительной мягкостью. Вместо массовых расстрелов последовали допросы, аресты и единичные казни. Спиридонова была арестована, но помещена не в тюрьму, а в благоустроенную кремлёвскую квартиру. Партию левых эсеров не запретили, газета «Знамя труда» продолжала выходить, а «Правда» призывала «блудных сынов» к возвращению. Такое поведение казалось удивительным даже для современников. Большевики, только что пережившие попытку вооружённого переворота, не стали ни мстить, ни устрашать, как это произойдёт через считанные дни в Ярославле.

Историки объясняют эту снисходительность рядом причин. Во-первых, большевики были слишком слабы: они не могли позволить себе ещё одну широкомасштабную внутреннюю войну. Во-вторых, в рядах левых эсеров действительно находились фанатики, готовые к террору и самопожертвованию, и Ленин опасался их мщения. В-третьих, важнейшим фактором был страх перед Германией: слишком жёсткая расправа могла быть воспринята как неуверенность режима, как сигнал слабости, подрывающий доверие Берлина. Слухи о казни Спиридоновой, пущенные Иоффе в Берлине, стали поводом для оживления германской прессы. Когда же оказалось, что она жива, германское министерство иностранных дел постаралось замять скандал, не позволив опровержению попасть в газеты.

Суд над левыми эсерами осенью 1918 года стал формальностью. Спиридонова и Саблин получили символические сроки. В 1919 году её освободили в результате дерзкого похищения. Позднее её не раз арестовывали, и в 1941 году, перед самым приходом вермахта, она была расстреляна. Из её сообщников никто не дожил до старости. Блюмкин, покаявшийся, был принят в партию и работал у Троцкого, но в 1930 году за связи с опальным вождём был казнён.

Само восстание, по мнению части наблюдателей, в том числе иностранных, могло быть сознательно спровоцировано большевиками, как своего рода ловушка. Однако такое объяснение выглядит чрезмерно конспирологичным. Куда более вероятно, что это был акт отчаяния, совмещённый с иллюзией: что можно, не захватывая власть, повлиять на ход истории. Левые эсеры проиграли потому, что не поняли самой природы революционной политики. Они призывали к восстанию, но не хотели брать на себя ответственность за последствия. Они стреляли в посла, но ждали, что массы сами поднимутся. Они рассчитывали на крушение Брестского мира, но не учли, насколько Германия и Россия были теперь взаимозависимы. Ни большевики, ни немцы не отреагировали так, как те надеялись.

А большевики, вновь выстояв, подтвердили важную истину своей эпохи: им везло не только благодаря собственной решимости, но и благодаря слабости тех, кто им противостоял.

***

Утром 6 июля 1918 года, в тот самый день, когда в Москве левые эсеры убили германского посла Мирбаха, в Ярославле, Муроме и Рыбинске вспыхнули вооружённые восстания, инициированные Борисом Савинковым. Это совпадение событий создавало иллюзию широкомасштабного заговора, но на деле речь шла о двух совершенно разных инициативах: эсеры пытались подстегнуть революцию, не разрушая власти большевиков, Савинков же намеревался эту власть свергнуть.

Фигура Савинкова соединяла в себе черты террориста, патриота, писателя и романтика. Участвовавший в громких политических убийствах начала века, переживший разоблачение агентом охранки Евно Азефом, он ускользнул за границу, а вернувшись после Февраля, быстро прошёл путь от социалистического революционера до националиста, сотрудника Временного правительства и сторонника «твёрдой власти». В годы Гражданской войны он стал главой подпольной антибольшевистской организации «Союз защиты родины и свободы», ядро которой составили боевые офицеры, особенно из бывших элитных подразделений Российской армии.

Савинков, лишённый собственных ресурсов, зависел от помощи внешнего мира. Он получил финансирование от Томаша Масарика и особенно от французского посла Нуланса, который выделил ему более 2,5 миллионов рублей. Это сотрудничество было построено на двусмысленности: Савинков изображал себя союзником Антанты в антинемецкой борьбе, скрывая истинную цель — уничтожение большевистского режима. Впоследствии, на суде в 1924 году, он утверждал, что французская миссия якобы требовала скорейшего восстания и обещала военную поддержку через Архангельск. Однако никаких подтверждений этому в западных архивах не обнаружено. Более вероятно, что Савинков приукрашивал — если не выдумывал — эту историю, стремясь спасти жизнь в глазах советского суда, перекладывая ответственность на иностранцев.

К лету 1918 года его организация насчитывала около 5000 человек, из которых примерно 2000 находились в Москве, а остальные были распределены по более чем тридцати городам. Организация имела чёткую иерархию, была тщательно законспирирована, разделена на полки, секции и отделы: по вербовке, разведке, взаимодействию с союзниками и управлению боевыми отрядами. Вскоре после основания организация прошла испытание: один из членов попал под подозрение, и женщина, с которой он жил, донесла в ЧК. Были арестованы более ста человек, штаб в Москве был ликвидирован, но Савинков и ключевые фигуры уцелели. Несмотря на этот удар, организация продолжала действовать.

Ведением боевых операций Савинков поручил заведовать опытному офицеру Перхурову. Им была выбрана точка главного удара — Ярославль. Город обладал стратегическим значением: он располагался на важнейшей железнодорожной магистрали между Москвой и Архангельском и в случае успеха позволял отрезать центр от северных портов и Востока. Кроме того, согласно донесениям Перхурова, в Ярославле наблюдались благоприятные настроения среди части населения. Сами боевые действия были запланированы на начало июля. Причиной спешки стало сокращение внешнего финансирования: французы и чехи начали приостанавливать выплаты, и, находясь в условиях постоянной угрозы провала, Савинков решил действовать.

По плану, восстание должно было начаться в Ярославле в ночь с 5 на 6 июля, за ним — в Рыбинске (ночь с 7 на 8 июля), и затем в Муроме (8–9 июля). Такая рассрочка имела целью запутать большевиков, заставить их распылять силы и отвлекаться на разные участки. Сам Савинков возглавлял операцию в Рыбинске.

По его словам, французская миссия обещала, что если его люди удержат позиции в течение четырёх дней, на помощь из Архангельска прибудут союзные войска. Однако прямых доказательств существования такого плана не найдено. Более того, Савинков скрывал свои действия даже от Национального центра — официального органа антибольшевистской оппозиции в Москве, игнорируя его требование координации. Это решение, принятое из соображений секретности, в конечном счёте обрекло восстание на изоляцию и провал.

Совпадение даты выступления с мятежом левых эсеров в Москве было случайным. Их цели, тактика и идеологическая мотивация были диаметрально противоположными. Левые эсеры хотели заставить большевиков разорвать с Германией, но сохранить их у власти. Савинков стремился именно к их свержению, рассматривая их как орудие немецкой оккупации.

Идея начать восстание в Москве изначально существовала, но Савинков отказался от неё, опасаясь, что её занятие даст немцам повод оккупировать столицу. Он считал, что лучше начать в провинции, а успех привлечёт к делу новые силы. Его план зависел от трёх условий: поддержка со стороны союзников, координация с другими антибольшевистскими силами и массовая поддержка на местах. Но ни одно из них в полной мере не реализовалось.

Итогом стала трагическая репетиция проигранной борьбы. Восстание в Ярославле вскоре было подавлено. Обещанная помощь союзников не прибыла, координации с другими антибольшевистскими центрами не было, и широкого народного восстания не произошло. Савинков вновь проявил отвагу и упорство, но его успех был невозможен в условиях полной стратегической изоляции. Большевики, несмотря на ослабленность и внутренние противоречия, смогли выстоять — во многом потому, что те, кто шёл против них, действовали разрозненно и без общей цели.

***

Перхуров подготовил восстание в Ярославле с поразительной точностью, несмотря на крайне сжатые сроки. Ночью 6 июля его отряды одновременно захватили ключевые городские объекты — арсенал, банк, почту, штаб милиции, арестовали главных большевистских чиновников. Сопротивление было минимальным, и уже к утру мятежники полностью контролировали центр города. К ним начали стекаться новые силы: милиционеры, учащиеся, рабочие, а особенно — крестьяне из окрестностей. По оценке даже враждебного историка-коммуниста, среди шести тысяч повстанцев только тысяча была офицерами. Остальные — это обычные люди, которых большевистский режим оттолкнул настолько, что они взялись за оружие. Это восстание, в отличие от многих других, действительно было народным.

Мятежники попытались склонить к участию и группу немецких военнопленных, случайно оказавшихся в городе, но те отказались и были изолированы в здании театра. Через два дня Перхуров публично заявил, что его силы воюют не только с большевиками, но и с Четверным союзом, чем пытался подчеркнуть международный, антинемецкий характер сопротивления.

Тем временем в Рыбинске и Муроме восстания оказались плохо подготовленными и были подавлены за считанные часы. Но в Ярославле сопротивление продержалось шестнадцать дней. Большевики, растерянные и не ожидавшие такого размаха, в первую ночь не смогли отбить город. Тогда они перешли к массированному артиллерийскому обстрелу, разрушили водопровод и взяли под контроль выходы к Волге, лишив восставших доступа к воде. Обстановка становилась катастрофической.

Троцкий поручил операцию А. И. Геккеру — бывшему капитану царской армии, перешедшему на сторону большевиков. Под его руководством начался методичный штурм города с применением пехоты, артиллерии и авиации. Средневековый Ярославль с его монастырями, соборами и церквями превратился в пылающий и дымящийся рукотворный ад. Люди умирали от обезвоживания и пили воду из сточных канав.

Когда стало ясно, что больше сражаться невозможно, повстанцы 20 июля пришли в Германскую комиссию по репатриации и предложили сдаться — но не большевикам, а Германии, на правах военнопленных. Немецкий представитель принял эти условия и дал слово не передавать их Красной Армии. Однако уже вечером того же дня, получив ультиматум от большевиков, он нарушил обещание. Повстанцев выдали. В течение следующих часов Красная Армия выбрала из них около 350 человек — офицеров, интеллигенцию, студентов — и расстреляла за пределами города. Это стало первой массовой политической казнью, организованной советской властью.

Последствия восстания были масштабными. Вся страна увидела: бывшие царские офицеры могут снова взять оружие, а народ — их поддержать. Начались массовые аресты среди офицеров, многие были казнены без суда, даже несмотря на то, что в это же время других бывших офицеров большевики спешно вербовали в Красную Армию. Контроль над силовыми структурами укреплялся одновременно страхом и насилием.

Сам Савинков бежал из Рыбинска и вскоре присоединился к Колчаку. Он продолжил борьбу, организуя диверсии в тылу Красной Армии, но после поражения Восточного фронта эмигрировал в Европу, где стал одним из лидеров зарубежного антибольшевистского подполья. В 1924 году, будучи уверенным, что после смерти Ленина его зовут в Россию на большую политическую роль, он поддался на приманку чекистов, тайно пересёк границу и был сразу арестован. На показном суде признал свою вину и получил помилование — смертный приговор заменили на десять лет. Год спустя он погиб в тюрьме. По официальной версии — выбросился из окна. Но существует достаточно свидетельств, что его попросту вытолкнули агенты ОГПУ.

Перхуров, возглавивший восстание в Ярославле, также позже оказался у Колчака, получил чин генерала и прибавку к фамилии — «Ярославский». Когда его позже арестовали большевики, он скрывал свою личность и успел даже поступить на службу в Красную Армию. В 1922 году его разоблачили, приговорили к смертной казни и отправили на публичную казнь в Ярославль. Перед этим его провели по улицам города, сквозь толпу, которая бросала в него камни. Это был спектакль устрашения, отсылающий к самым мрачным образцам публичного расправления счётов.

Ярославское восстание показало, что антибольшевистское сопротивление может быть организовано даже в глубокой провинции и без внешнего вмешательства. Но оно также продемонстрировало и фатальные слабости — изоляцию, нехватку координации и надежды на несуществующую помощь союзников. Большевики уцелели, но их реакция стала предвестием той репрессивной машины, которая вскоре будет работать уже без колебаний и пощады.

***

После убийства Мирбаха в июле 1918 года Германия оказалась перед выбором: продолжать опору на большевиков или начать искать более устойчивую силу в России. Рицлер, возглавивший германское посольство, оказался среди тех, кто считал большевиков обречёнными и предлагал сделать ставку на «контрреволюцию». Он полагал, что власть Ленина — это уже мёртвое тело, сохраняющее движение лишь по инерции, и боролся не столько с большевизмом, сколько за его наследство. Но его предложения — ввести в Москву немецкий батальон, договориться с латышскими стрелками и поддержать Правый центр — были отклонены Берлином. Новое руководство министерства иностранных дел решительно взяло курс на сотрудничество с большевиками. Даже план нейтрализации латышей, которые были готовы ради амнистии не вмешиваться в свержение большевиков, оказался неприемлемым: Людендорф опасался распространения большевистской пропаганды в Латвии.

Ставка Германии осталась прежней: лучше слабое, изолированное, но податливое большевистское правительство, чем буржуазный или националистический режим, который вскоре может развернуться против Берлина. Как только Ленин понял, что немцы не намерены идти дальше дипломатических намёков, он пошёл в контратаку: отказался от ввода германских войск в Москву и предложил взамен расширение торговых связей. Коммерческая наживка подействовала — Рицлер получил приказ «держаться ближе к большевикам» и прекратить все контакты с альтернативными политическими группами.

Но с другой стороны, к тому же самому моменту начинается активизация союзников. Хотя ещё в марте 1918 года Четверное согласие обсуждало с большевиками возможность разместить в России свои войска — для защиты портов от немцев, — союзники медлили. Лишь в июне, под влиянием восстания Чехословацкого корпуса, США изменили позицию. Президент Вильсон, до этого категорически не желавший вмешиваться, дал согласие на отправку американских войск. Их задачей, по официальным заявлениям, была поддержка Чехословацкого легиона и защита северных портов от немцев. Целью не было свержение большевиков, и ни американские, ни британские офицеры не получали на этот счёт однозначных приказов.

Тем не менее союзное вмешательство резко усилило напряжение в Москве. Ленин, узнав 1 августа о начале артобстрела Архангельска британскими кораблями, решил, что это предвестие наступления на столицу. Правительство запаниковало и фактически бросилось в объятия Германии. Уже на следующий день Чичерин получил от Хельффериха заверение в полной поддержке. Это дало Лениным необходимую передышку, а союзники оказались не готовы к немедленным решительным действиям.

На деле силы союзников в Архангельске и Мурманске были символическими. К августу их общее количество достигло 23 500 человек, включая 11 000 русских. Для открытия нового Восточного фронта этого почти хватало, но оказалось слишком поздно: к сентябрю чехо-словаки перестали быть боеспособной силой.

Первоначально они взялись за оружие, чтобы обеспечить эвакуацию на Восток. Но союзники попытались превратить их в костяк новой антигерманской армии. Генерал Чечек в июне 1918 года официально объявил корпус «авангардом Антанты». Чехи начали наступление вдоль Волги и Урала, заняли Уфу, Симбирск, Казань. Захват последнего города дал им крупную победу — вместе с Казанью им досталось золото Российской империи на сумму 650 миллионов рублей. Это позволило им финансировать операции и избежать насилия по отношению к населению.

Но, несмотря на воинские успехи, чехо-словаки не смогли опереться ни на союзников, ни на русскую оппозицию. Попытки объединить Комуч и Сибирское правительство провалились. Две конференции — в Челябинске и в августе — закончились ссорами. Внутренние разногласия, амбиции и недоверие между российскими антибольшевистскими группами сделали невозможным создание единого политического или военного центра.

Комуч попытался сформировать Народную армию. Добровольцев оказалось так мало, что уже в августе была введена всеобщая мобилизация. К осени удалось собрать до 60 000 человек, но лишь половина была вооружена, а боеспособных было едва 10 000. Даже крестьянство, враждебное большевикам, отказывалось воевать за чужую власть. Революция, разрушив старую систему обязательств, породила массовый уклон от мобилизации.

На этом фоне большевики стремительно наращивали силы. Обещание кайзера не трогать Петроград позволило Ленину перебросить латышские полки на восток. Латыши были первыми, кто вступил в бой с чехами и отвоевал Казань 7 сентября, а через несколько дней — Симбирск. Победы над чехо-словаками стали важным символическим и практическим рубежом: они показали, что Красная Армия больше не фикция, а настоящая сила.

Красные начали побеждать потому, что у них были централизованное командование, непрерывное пополнение за счёт мобилизации и бывших офицеров, дисциплина и страх. Троцкий восстановил смертную казнь за дезертирство и стал применять её повсеместно. В то время как чехи воевали ради чужих целей, а русские антибольшевики спорили о власти, большевики использовали всё: политическое насилие, национальные меньшинства, отчаяние крестьян и страх, чтобы удержать и развернуть государственную машину.

В этом столкновении целей, ресурсов и решимости судьба революции на время определилась. Большевики выстояли — и оказались единственной силой, способной действовать в условиях развала.

***

Когда 1 августа 1918 года Москва узнала о высадке англо-американских войск в Архангельске, положение большевистского правительства выглядело катастрофически. На востоке чехословаки уверенно продвигались по Волге, на юге донские казаки Краснова приближались к Царицыну, на севере — угроза интервенции Антанты. Возникала угроза формирования единого антибольшевистского фронта, охватывающего Россию с трёх сторон. В этих условиях Ленин, не имея иных выходов, сделал ставку на военную интервенцию Германии.

Эта идея не была оформлена публично, и о ней мы знаем в основном из воспоминаний германского посла Хельффериха. По его словам, Чичерин вечером того же дня пришёл к нему с просьбой о «параллельных действиях» — форме военного взаимодействия, которая позволила бы избежать открытого альянса, но обеспечила бы защиту Москвы немецкими руками. Предполагалось, что Красная Армия займёт оборону под Вологдой, а германские части выступят с севера и юга — из Финляндии и Украины — против сил Антанты и Добровольческой армии. Особо подчёркивалось нежелание советского руководства отдавать Петроград под прямой германский контроль, но фактически оно соглашалось на размещение немецких войск вблизи города.

По итогам беседы Хельфферих сформулировал просьбу Москвы как «молчаливое согласие на интервенцию» и направил отчёт в Берлин. Однако министерство иностранных дел Германии, возглавляемое адмиралом Хинце, отклонило этот курс. По мнению Хинце, хотя большевики и не союзники, они эффективно выполняют главную германскую задачу — парализуют Россию, лишая её военного значения. Стратегия «удержания большевиков у власти» оказалась для Берлина предпочтительнее любой потенциальной смены режима. Более того, Хинце решил ликвидировать московское посольство, чьё вмешательство в дела России вызывало слишком много политических рисков. Через несколько дней немецкие дипломаты покинули Москву, и центр двусторонних отношений переместился в Берлин, где от имени Советов теперь действовал Иоффе.

Попытки отдельных латышских командиров установить контакт с германцами в надежде на амнистию и репатриацию также были пресечены. Одновременно большевики организовали провокацию против британского представителя Локкарта, подослав к нему латыша, изображавшего заговорщика. Через эту инсценировку, в которую был вовлечён и Сидней Рейли, советская ЧК разыграла заговор, чтобы оправдать аресты и репрессии.

В это же время в Берлине шли переговоры о заключении Дополнительного договора, который должен был конкретизировать экономические и территориальные условия Брестского мира. Несмотря на формально равноправный характер соглашения, условия договора были явным уступом Германии. Россия признавала независимость Украины и Грузии, отказывалась от Эстляндии и Лифляндии, соглашалась вернуть германским владельцам национализированную собственность и выплатить 6 миллиардов марок репараций. Половина суммы подлежала выплате немедленно, в том числе золотом и товарами. Вторая половина — по займу на 45 лет. Это было тяжёлое бремя, особенно для страны, находившейся в разрухе. Москва также обязалась изгнать союзников из Мурманска и отдать Германии четверть всей продукции Бакинского нефтяного региона.

Кроме публичных условий, был подписан секретный протокол, состоявший из трёх пунктов. Первый предполагал, что в случае неспособности советских войск изгнать Антанту из Мурманска, это сделают финляндско-германские части. Второй закреплял право Германии нанести удар по Добровольческой армии генерала Алексеева — по просьбе большевиков. Третий, навязанный Москвой пункт, требовал изгнания англичан из Баку, при необходимости с помощью немецкой армии. Все три положения делали из Германии не просто партнёра, а фактического гаранта советской власти — силового и политического. На бумаге это означало союз, аналогичный покровительству, которое Германия оказывала режиму Скоропадского на Украине.

Ленин и Чичерин подчёркивали прагматизм такой «модели сосуществования». Термин «мирное сосуществование», который впоследствии станет идеологическим лозунгом Хрущёва, впервые был произнесён именно тогда. Хинце выступал ещё более откровенно, называя договор шагом к формированию нового порядка в Восточной Европе. В сентябре 1918 года Германия начала поставки в Россию: планировалось отправить 70 000 тонн угля, часть судов достигла Петрограда, остальная часть была задержана из-за краха Четверного союза. Одновременно Иоффе запросил поставку оружия — 200 000 винтовок, полмиллиарда патронов, 20 000 пулемётов. Людендорф согласился, но сделка так и не состоялась из-за смены германского руководства.

Тем не менее Москва тщательно соблюдала финансовую часть договорённостей. В сентябре в Германию были отправлены золото и рубли на сумму более 560 миллионов марок. Эти деньги должны были обеспечить не только экономические интересы Германии, но и её стратегическое влияние на востоке. Однако планам не суждено было сбыться. Уже в октябре Германия была на грани капитуляции, и все расчёты — с обеих сторон — потеряли смысл. Но сам факт союза между большевиками и кайзеровской Германией в критический момент лета–осени 1918 года остаётся важным историческим свидетельством того, до какой степени прагматизм и страх могут преодолеть идеологическую вражду.

***

К началу октября 1918 года у большевиков ещё сохранялась надежда на Германию как на стратегического союзника, но признаки её надвигающегося краха множились. Отставка канцлера Гертлинга и особенно смещение Хинце — наиболее последовательных пробольшевистских фигур в Берлине — стали тревожным сигналом. Новый канцлер Максимиллиан Баденский немедленно обратился к Вильсону с просьбой о перемирии, открыто признав, что Германия более не в состоянии вести войну. Ленин, находясь на даче после ранения, немедленно отреагировал: он инициировал заседание ЦК и предложил поддержать германскую революцию. 4 октября ЦИК официально провозгласил готовность советской России всеми силами помочь будущему революционному правительству Германии.

Это заявление вызвало резкое раздражение в Берлине. Министерство иностранных дел пришло к выводу, что союз с большевиками исчерпан. На межведомственном совещании в октябре дипломаты впервые поддержали идею разрыва отношений, признавая, что Германия, выпустив из бутылки джинна большевизма, теперь рискует утратить доверие будущей России.

Тем временем советская миссия в Берлине открыто занялась организацией революции. Иоффе, руководивший ею, оказывал финансовую и материальную помощь нелегальным советам рабочих депутатов, закупал оружие и призывал к восстанию. Документы, оставленные советскими дипломатами при спешной эвакуации, показывают, что только за полтора месяца было куплено 210 единиц оружия и 27 тысяч патронов. Это была прямая диверсия против германского государства.

Министерство иностранных дел Германии организовало «инцидент»: контейнер с дипломатической почтой из России якобы случайно разбился на вокзале, обнажив агитационные материалы с призывом к мятежу. Этого оказалось достаточно. Иоффе был выдворен, но успел передать нелегальным структурам ещё полмиллиона марок и 150 тысяч рублей. Таким был финал союза, в котором каждый из партнёров использовал другого до последней возможности.

13 ноября, спустя два дня после подписания перемирия на Западе, Советское правительство в одностороннем порядке аннулировало Брестский мир и Дополнительный договор. Позднее, в рамках Версальского урегулирования, и Германия официально отказалась от Бреста. Это стало символическим концом уникального периода, когда две по сути антагонистические силы — кайзеровская Германия и большевистская Россия — вступили в тактический союз, выживали за счёт друг друга и вместе определяли судьбу Восточной Европы.

Однако русская революция с самого начала имела более широкий масштаб, чем внутренний переворот. Россия оставалась ареной великой войны, и её положение оказывало влияние на оба воюющих лагеря. Выход России из войны позволил Германии перебросить до 192 дивизий на Западный фронт. Эти силы были использованы в весеннем наступлении 1918 года, стоившем странам Антанты сотен тысяч жизней. Битвы под Лисом, на Марне, у Меца, под Шато-Тьерри — вся эта кровавая борьба была вызвана стратегическим вакуумом, образовавшимся после Бреста.

Союзники надеялись восстановить фронт на востоке, и именно этим, а не борьбой с большевизмом, объясняется их вмешательство. Весной они вели переговоры с Лениным, предлагали помощь Красной Армии, занимали Мурманск с его разрешения. Осенью он сам призывал Германию ввести войска, чтобы помочь ему удержаться. Большевики активно втягивали Россию в мировую войну, подменяя лозунг «мир без аннексий» игрой на противоречиях между великими державами.

Сначала они взывали к Антанте, затем к Германии, а потом снова — к германскому пролетариату. Призыв к мировой революции не был пустым лозунгом. Иоффе, Красин, Чичерин и Радек развёртывали на чужих территориях целые подпольные сети. Советский бюджет предусматривал ассигнования на «поддержку революционного движения за рубежом». Этим Россия бросала открытый вызов существующему международному порядку.

Тем не менее ни одно государство в 1918 году не воспользовалось правом считать большевиков нелегитимной властью. У Германии были на то причины: она видела в них инструмент ослабления Антанты. Союзники же были заняты Западным фронтом. Их «интервенция» была военной и стратегической, а не политической. Они не столько пытались свергнуть большевиков, сколько стремились не дать Германии укрепить свои позиции в России. И по этой же причине они позднее поддержали Колчака, Деникина и другие антибольшевистские силы, но с запозданием и без системного плана.

На вопрос, как большевики сумели продержаться в 1918 году, когда у них почти не было армии и союзников, можно ответить просто: потому что они не остались одни. Их поддерживала Германия — деньгами, дипломатией, поставками, угрозой военной силы. А союзники — занятые последними битвами Первой мировой — не могли и не хотели вмешиваться в российские дела. Только крах Германии позволил большевикам оказаться снова по эту сторону победителей: аннулировать Брест, вернуть территории, избежать превращения в германскую колонию.

В это же время большевики старались показать миру, что русская революция — не национальное явление, а универсальный процесс. В ноябре 1918 года они пытались разжечь революцию в Германии, Австрии, Венгрии. Несмотря на провал этих попыток, стало ясно: даже после окончания войны мир не сможет вернуться к прежнему порядку. Революция в России положила начало эпохе, в которой национальные границы уже не гарантировали государствам внутреннего спокойствия.

И, наконец, стоит напомнить: та самая интервенция, которую советская историография привыкла осуждать как преступное посягательство на независимость России, в действительности помогла ей. Победа союзников спасла советскую власть от превращения в сырьевую окраину Германии. Поэтому вклад стран Антанты в судьбу России был не только военным, но и политическим: они освободили её от одного покровителя, тем самым оставив ей шанс выбрать свой путь.