В конце лета 1917 года российская политическая сцена стала ареной драматического столкновения двух волевых и амбициозных фигур: генерала Лавра Корнилова и министра-председателя Александра Керенского. Их союз, возникший в условиях крайнего ослабления государственной власти, быстро превратился в противостояние, в котором столкнулись не просто личности, но два несовместимых понимания будущего России.
К тому моменту, когда Ленин скрывался, а большевики оправлялись от июльского поражения, лидерство в партии фактически перешло к Троцкому. Примкнувший к большевикам всего за два месяца до этого, он мгновенно стал их ключевым стратегом. Вместо прямого захвата власти, как предлагал Ленин, Троцкий выбрал более гибкий путь: за ширмой лозунга передачи власти Советам он методично готовил переворот, действуя с расчетом и дисциплиной. Его подход оказался революционным не только в политическом смысле — он сам по сути изобрел современную технику государственного переворота.
Троцкий и Ленин дополняли друг друга, как порох и кремень. Первый был харизматичным трибуном и блестящим организатором, второй — страстным теоретиком и вождём для своих. Но сам Троцкий в среде большевиков вызывал отчуждение: его высокомерие, позднее присоединение к партии и еврейское происхождение мешали ему стать народным героем в антисемитской России. Пока шла борьба, он был незаменимым вторым «я» Ленина. Но в победе стал лишним.
Судьбоносным поворотом в истории революции стало так называемое «дело Корнилова» — загадочная и многослойная драма, сыгравшая на руку большевикам. Генерал Корнилов, сибиряк крестьянского происхождения, вырос в азиатских окраинах империи, где впитал их колорит, выучил местные языки и заслужил среди туземцев прозвище «Уллу Бояр». Он был не кабинетным военачальником, а солдатом, знавшим фронт, неутомимым и преданным офицером, прошедшим русско-японскую войну, плен у австрийцев и побег. Его честолюбие питалось не личной карьерой, а стремлением спасти армию и Россию от развала. Его обвиняли в «диктаторских замашках», но, скорее, он был одним из тех простых вояк, для кого спасение страны важнее политических тонкостей.
Весной 1917 года Корнилов оказался в центре внимания. Сначала командующий Петроградским округом, он быстро ушел в отставку, отказавшись быть марионеткой в спектакле революционного хаоса. Но летом Керенский, не справляясь с военной ситуацией, вновь привлек генерала — сначала на фронт, затем на пост Верховного главнокомандующего. Корнилов принял предложение неохотно, выдвинув ряд условий: восстановление дисциплины, возвращение смертной казни, подчинение армии оборонной промышленности и транспорта. Эти требования отражали не стремление к тирании, а желание вернуть армии способность сражаться. Однако в глазах социалистов — особенно Совета — всё это выглядело как путь к контрреволюции.
Керенский оказался в ловушке. Он сам стремился к сильной власти, но зависел от социалистов, и любые шаги к укреплению дисциплины расценивались ими как предательство революции. Его поддержка со стороны либералов и консерваторов ослабла после июньского провала на фронте и неуверенности в июльские дни. Керенский не мог — и, возможно, не хотел — выполнить обещания, данные Корнилову. Его действия стали двойственными: он формально соглашался с требованиями генерала, но затягивал их реализацию, опасаясь конфликта с Исполкомом Совета, без одобрения которого не решался ни на один шаг. Всё больше убеждаясь, что правительство парализовано социалистами и тайно сотрудничает с врагами, Корнилов терял доверие и решимость подчиняться.
Поворотным моментом стало заседание кабинета 3 августа, куда Корнилов приехал с отчётом о положении на фронте. Предупреждения Керенского и Савинкова не упоминать операций вслух были восприняты как знак: в правительстве есть утечка. Потрясённый, генерал увидел в этом предательство. С этого дня он окончательно перестал верить в легитимность Временного правительства. Началось то, что впоследствии будет воспринято как подготовка заговора. Подразделения генерала Крымова были выдвинуты ближе к центру страны, якобы — для подавления большевистского мятежа, но при необходимости, как признался Корнилов, они могли бы разогнать Совет и взять власть, с санкцией правительства или без неё. Он не скрывал, что хочет «твердую власть», чтобы довести страну до Учредительного собрания и закончить войну с честью.
Керенский, уязвлённый растущей популярностью генерала, особенно после бурного приёма Корнилова на Московском государственном совещании, всё более видел в нём не союзника, а соперника. Впечатлённый овациями в адрес генерала и мрачным молчанием в ответ на собственное появление, он окончательно решил: угроза исходит не слева, а справа. Это решение стало для него навязчивой идеей, на которую легли все последующие события. Левые газеты с готовностью поддержали этот сценарий, описывая «заговор» как уже свершившийся факт, хотя никаких чётких доказательств участия самого Корнилова в политических интригах представлено не было.
Таким образом, напряжение достигло точки кипения. Керенский не решался открыто порвать с социалистами, но и не мог игнорировать растущее недовольство в армии. Он потакал их страхам, жертвуя государственным интересом ради революционной легитимности. В свою очередь, Корнилов всё больше убеждался, что власть в столице бессильна. В этих условиях страна оказалась в подвешенном состоянии, готовая принять любую силу, которая пообещает порядок. Роль этой силы могла сыграть армия — или большевики.
***
Корниловский мятеж, рассматриваемый многими современниками как чисто политическая авантюра, в восприятии самого генерала был скорее последней попыткой спасти гибнущую армию и сдержать революционный распад. Он не ставил своей задачей захват власти — по крайней мере, в классическом смысле. Падение Риги, произошедшее 20–21 августа 1917 года, окончательно убедило его, что без немедленной армейской реформы Россия рискует потерять Петроград так же, как потеряла Ригу. Разложение войск, их неспособность к сопротивлению, политизация и недисциплинированность в корне подрывали фронт.
На фоне этих событий появляется еще один фактор — слухи о готовящемся большевистском мятеже. В середине августа французская разведка сообщила Борису Савинкову, что в начале сентября большевики планируют новый путч. Информация эта, по всей видимости, была фальшивкой, однако была опубликована газетой «Русское слово» и использована Керенским как предлог для решительных действий. Его цель — ослабить влияние Корнилова и предотвратить возможность офицерского заговора в Ставке. В этом контексте министр-председатель поручает Савинкову отправиться в Могилев с несколькими поручениями: демонтировать политический отдел, вырвать из-под контроля Корнилова Петроград и мобилизовать Третий кавалерийский корпус для защиты столицы от гипотетических большевиков. При этом последний пункт становится особенно двусмысленным — впоследствии именно на его основании Керенский обвинит Корнилова в попытке государственного переворота.
Савинков, опытный интриган и посредник, прибывает в Ставку 22 августа. В беседах с Корниловым он не только не намекает на недоверие, но, напротив, подчеркивает важность сотрудничества. Он уверяет генерала, что Керенский понимает необходимость армейских реформ и готов их проводить, хотя и просит пока держать документ в секрете, чтобы не спровоцировать Совет. Он также сообщает, что возможный мятеж большевиков может вспыхнуть в конце августа, и просит перевести под Петроград Третий кавалерийский корпус — именно тот, что ранее уже готовился к подавлению большевистских беспорядков.
Корнилов, хоть и выражает недовольство, соглашается. Он готов передать корпус под прямое подчинение правительству и поддерживать Керенского, несмотря на слабость последнего. Его отношение к министру-председателю искренне уважительное: Керенский кажется ему необходимым, хоть и политически нестабильным. Более того, Корнилов предлагает ввести в правительство авторитетных генералов и социалистов — чтобы расширить его политическую базу и укрепить доверие общества.
Перед отъездом Савинков передает еще два поручения, неформально, от себя: заменить командующего корпусом генерала Крымова, считавшегося слишком резким, и исключить из корпуса Дикую дивизию — чтобы избежать раздражения у петроградцев, не желающих видеть в городе кавказских воинов. Корнилов отказывается выполнить оба пожелания, считая их несущественными. Он убежден, что главное — исполнение приказа по защите Петрограда от возможного мятежа. Генерал не чувствует, что Керенский играет против него. Напротив, он до конца уверен в искренности правительственных намерений и считает подозрения своего начальника штаба Лукомского чрезмерными. Разговоры о заговоре и обмане он отрицает.
После отъезда Савинкова Корнилов отдает вполне определенные приказы Крымову. В случае восстания большевиков корпус должен немедленно занять Петроград, разоружить мятежников, разогнать Совет и подавить сопротивление. Следующим шагом должно стать разоружение Кронштадта — как предписывал еще прежний приказ Керенского от 8 августа. Эти действия, при всей их решительности, соответствовали задачам, поставленным Временным правительством: защита столицы и его же власти. Единственное отступление — сохранение Крымова в командовании — объяснялось тем, что тот, хотя и суров, эффективен. Корнилов был уверен, что, победив мятеж, правительство оценит его действия.
Параллельно с этим в Петрограде находились офицеры, поддерживавшие Корнилова. Они обещали собрать до двух тысяч человек и просили о подкреплении. План был прост: в случае начала восстания захватить Смольный — центр Совета — прежде, чем в город войдёт кавалерия. Готовность к решительным мерам со стороны военных ощущалась всё острее. Корнилов считал их необходимыми и согласованными с властью.
Когда 25 августа Савинков сообщил Керенскому, что все распоряжения выполнены, тот получил именно тот результат, к которому стремился. Формально генерал действовал в рамках правительственных указаний. Но в изменённой политической атмосфере Петрограда, где нарастала тревога, а социалистическая пресса уже видела в генерале будущего диктатора, всё приобретало иной смысл. Корниловский корпус, движущийся к столице, начинал казаться не защитой, а угрозой. Так начиналась одна из самых драматичных и непонятых глав российской революции — когда одни боролись с мнимой контрреволюцией, другие — с воображаемой изменой, и в итоге все уступили место настоящим радикалам.
***
Корниловский мятеж — это история не заговоров и тайных союзов, а цепочки недоразумений, политических страхов и параноидальных решений, в центре которой оказался трагический треугольник: генерал Корнилов, министр-председатель Керенский и случайный человек, самозваный посредник Владимир Львов. Именно Львов сыграл роль спускового крючка, превратив взаимное недоверие в прямой конфликт, последствия которого стали катастрофическими.
Львов происходил из зажиточной семьи, имел бурную и неустойчивую биографию: от религиозных поисков до думской политики. Его честолюбие не соответствовало реальным способностям, а стремление участвовать в судьбе России часто принимало форму хаотичной самодеятельности. В августе он оказался в кругу московских консерваторов, стремившихся стабилизировать власть и предложить Керенскому усилить правительство за счет армии и представителей деловых кругов. Львов вызвался передать эти предложения лично.
Встреча Львова с Керенским 22 августа прошла в духе неопределенности. Министр-председатель не дал никаких формальных полномочий, однако, вероятно, допустил, что хотел бы узнать мнение Корнилова — если не официально, то в порядке неформального зондирования. Львов же, вернувшись к своим соратникам, заявил, что уполномочен вести от имени правительства переговоры. На этой основе был составлен меморандум, в котором говорилось, что Керенский согласен на реорганизацию власти, а переговоры должны вестись тайно, через Львова.
Когда Львов прибыл в Могилев, он застал Корнилова в состоянии полной боевой готовности: тот действовал по указаниям Керенского и ждал развития событий в Петрограде. Львов представился как доверенное лицо министра-председателя, приехавшее с «важной миссией», и начал обсуждать создание «сильного правительства». Он предложил три варианта: дать диктаторские полномочия Керенскому, создать директорию с участием Корнилова или назначить самого Корнилова диктатором при Керенском и Савинкове в качестве министров. Корнилов, считая это реальным предложением от правительства, выбрал третий путь, но подчеркнул, что не стремится к власти и готов подчиниться, если потребуется. Он предложил Керенскому и Савинкову приехать в Ставку для совместного обсуждения. Львов, не имея ни мандата, ни ясной цели, воспринял это как «приказ» о смене власти и поспешил в Петроград, чтобы передать свои домыслы как требование.
В разговоре с Керенским 26 августа Львов уже выступил в ином образе — теперь он представлялся посланцем самого Корнилова. Он изложил «три условия» главнокомандующего: военное положение в Петрограде, передача всей власти Корнилову и отставка министров. Напуганный и подозрительный, Керенский потребовал письменного подтверждения, и Львов, без согласования с Корниловым, передал бумагу, якобы фиксирующую эти требования. Керенский воспринял это как начало переворота.
Вместо того чтобы проверить полномочия Львова, Керенский начал действовать. Утром 27 августа он провел телеграфный разговор с Корниловым, разыгрывая сцену, в которой якобы рядом находился Львов. Генерал, полагая, что речь идет о приглашении Керенского приехать в Могилев, подтвердил, что говорил Львову о необходимости встречи и совместного обсуждения. Однако Керенский истолковал это как признание диктаторских амбиций. Он потребовал отставки Корнилова и вызвал его в столицу, без объяснений и без предварительной проверки.
Корнилов, поначалу озадаченный, решил, что министр-председатель оказался пленником Совета или даже большевиков. Ставка пришла в замешательство: телеграмма об отставке не имела официальной формы, была без подписи должностного лица и поступила на фоне еще свежей договоренности о сотрудничестве. Корнилов отказался подчиниться и, уверенный, что Петроград уже захвачен мятежниками, приказал ускорить продвижение Третьего корпуса. Только позже он понял, что обвинён в измене — без доказательств и без возможности оправдаться.
Тем временем в Петрограде Керенский провел экстренное заседание кабинета. Министры, поставленные перед фактом, подали в отставку и передали всю власть Керенскому. С этого момента он действовал единолично. В ночь с 26 на 27 августа он отправил телеграмму с приказом об отставке Корнилова и начал распространять через газеты обвинения в измене.
Корнилов, оскорблённый и потрясённый, выпустил воззвание, в котором отверг все обвинения и заявил, что Львов прибыл к нему от имени Керенского. Он обвинил правительство в предательстве национальных интересов и подтвердил: он выступает не за личную власть, а за спасение армии и государства. Этот шаг стал точкой невозврата. Формально — да, это был мятеж, но по сути он был вызван тем, что Корнилова уже объявили мятежником до того, как он сделал хоть один враждебный шаг.
На этом этапе положение можно было еще спасти. Савинков, который все еще надеялся на примирение, попытался убедить Керенского в необходимости переговоров. Но тот, охваченный эмоциями и стремлением предстать защитником революции, отверг любые посреднические предложения. Он уже подписал заявление, обвиняющее Корнилова в попытке переворота, и не хотел отступать. Вечером вышли газеты со срочным выпуском, в котором Керенский утверждал, что Корнилов требовал от него передачи всей власти. Тем самым были разрушены остатки доверия.
В ответ Корнилов вновь обратился к войскам и народу. Он заявил, что действовал по поручению правительства, что речь шла о подавлении большевистского мятежа, а не о захвате власти. Он, сын крестьянина, не стремится к диктатуре, но не допустит гибели России. Его обращение имело широкий резонанс, особенно среди офицеров, но ни один крупный военный не присоединился к нему. Это важный факт: отсутствие поддержки доказывает, что заговора не было. Все, кто мог бы стать его соратниками, предпочли выжидать — дезориентированные, напуганные или не верящие в успех.
Корнилов оказался один. Его поход к Петрограду обернулся политическим самоубийством. Керенский, спровоцировав разрыв, укрепил свои позиции на левом фланге, но ценой окончательной потери авторитета среди армии и умеренных кругов. В этой трагедии нет злодеев в чистом виде. Но есть роковая неспособность слушать, различать реальные угрозы от мнимых и действовать не по догадке, а по факту. Революция продолжала катиться вперед — уже без посредников, без попыток диалога, без сомнений. Только со все ускоряющимся падением власти.
***
Последняя фаза «дела Корнилова» — это развязка трагедии, где решающим стал не мятеж, а иллюзия мятежа, и не диктатура, а страх перед ней. Армия, направленная к Петрограду якобы на защиту, была остановлена на полпути, сам Корнилов оказался под арестом, а генерал Крымов — мертв. За обвинением последовало разоблачение: ни заговора, ни попытки переворота в действительности не было.
29 августа Керенский, уже сломав отношения с главнокомандующим, послал Крымову телеграмму с требованием немедленно прекратить движение к Петрограду. Формулировка была примечательной: говорилось, что в столице «полное спокойствие» и «никаких выступлений не ожидается», а значит, и нужды в корпусе нет. Тем самым Керенский, по сути, признавал, что корпус Корнилова двигался не для захвата власти, а в расчете на подавление большевистского мятежа. Командиры корпусных частей подчинились. Уссурийская дивизия присягнула Временному правительству, кавказская Дикая дивизия остановилась. Советские агитаторы, к которым приписывали заслугу в остановке наступления, на деле сыграли гораздо меньшую роль, чем позже утверждали большевики. Наступление не состоялось по причине исчезновения повода: никакого мятежа в Петрограде не было.
Генерал Крымов, прибыв в Петроград, получил от Керенского холодный прием и вместо объяснения был немедленно отправлен в Чрезвычайную комиссию. Вечером того же дня он покончил с собой, не пережив несправедливого обвинения. Его смерть стала молчаливым осуждением всей фабулы мнимого заговора.
Тем временем Керенский не смог назначить нового Верховного главнокомандующего: генералы один за другим отказывались занять пост, освободившийся после отставки Корнилова. Лукомский, а затем Клембовский отказались его сменить. В результате Керенский был вынужден оставить на должности того самого человека, которого только что назвал государственным преступником. Возникла парадоксальная ситуация: обвинённый в измене продолжал официально командовать армией. Корнилов в своих записях справедливо называл это абсурдом, не имеющим аналогов в истории.
Настроение Корнилова менялось от замешательства к подавленности. Он не сопротивлялся, когда его попросили передать дела Алексееву. Его поместили под арест, сначала домашний, а затем — в крепость Быхова, где содержались офицеры, также заподозренные в мнимом заговоре. Он оставался под охраной своих верных текинцев, но был изолирован. После большевистского переворота он сбежал, присоединился к Алексееву и стал одним из основателей Добровольческой армии — первой силы, вставшей против большевиков.
Что же тогда произошло в августе 1917 года? Заговор Корнилова, как показало последующее расследование, не существовал. Комиссия, созданная уже при власти большевиков, пришла к выводу, что Корнилов не намеревался свергать Временное правительство, а войска посылал исключительно для защиты Петрограда от большевиков. Она прямо обвинила Керенского в политической манипуляции, которая привела к катастрофическим последствиям. Керенский, по версии комиссии, «сознательно извратил истину» и не осмелился взять на себя ответственность за допущенную ошибку.
Поведение Корнилова, при всей его военной прямоте, не требовало сложных объяснений. Он был солдатом, обеспокоенным разложением армии, зависимостью правительства от Совета, вмешательством в дела фронта. Он верил в патриотизм Керенского, хотя и считал его слабым лидером. Он считал, что готовящийся большевистский мятеж может стать моментом для перелома: армия поможет подавить его, восстановит порядок, а потом можно будет реформировать правительство, включив в него генералов и политиков, способных к решительным действиям. Возможно, он видел себя в этом правительстве, но не как диктатора, а как одного из архитекторов «твердой власти».
Лукомский, ближайший соратник Корнилова, дал, пожалуй, самое точное объяснение. Он писал, что генерал полагал: борьба с большевиками неизбежно приведет к политическому кризису, и его нужно использовать для создания нового, сильного правительства. В своих разговорах с Керенским, Савинковым и Филоненко Корнилов открыто говорил о необходимости перемен, но не ставил себя в центр этих перемен. Его действия были прямолинейны: он не строил заговоров, не скрывал намерений, не стремился к власти ради себя. Именно это и делает его фигуру в августовских событиях трагически прозрачной.
Он восстал не против правительства, а против несправедливости. Он был обвинен — и только после этого начал защищаться. В этом смысле он действительно стал жертвой — не только честолюбия Керенского, но и всего кризиса власти, в который та страна погрузилась. Керенский, стремясь упрочить свою позицию, сознательно сделал из генерала врага. Как писал британский журналист, наблюдавший события, Корнилов хотел не свергнуть правительство, а сделать его настоящим — единственным источником власти, свободным от давления Советов. Он пытался остановить разрушение страны. Его ошибка была в наивной вере, что Петроград ждет помощи от армии. Но он ошибся не в целях — в оценке тех, кому доверял.
***
Развязка конфликта между Керенским и Корниловым, несмотря на краткосрочное укрепление позиций главы Временного правительства, обернулась для него стратегическим поражением. Керенский не только не упрочил свои позиции, но утратил остатки доверия — и справа, и слева. Консерваторы, разочарованные арестом генералов и отказом от твердой линии, отвернулись от него. Левые же не признали его «спасителем революции» — они интуитивно чувствовали манипуляцию и склонялись в сторону большевиков. Таким образом, дело Корнилова сыграло роль катализатора: оно разрушило политическую опору Керенского и передало инициативу его злейшим противникам.
Керенский, стремясь сохранить баланс между Советом и армией, окончательно потерял и то, и другое. Социалистические партии, на которых он еще недавно мог опереться, стали стремительно терять поддержку. Начавшаяся летом поляризация ускорилась, причем не в пользу умеренных. В обстановке разочарования, растущей апатии и социальной усталости именно большевики приобрели новый политический вес. Люди, разочарованные бездействием эсеров и меньшевиков, массово переходили к большевикам. Это не было результатом их выдающейся агитации, а скорее эффектом процесса исключения: все остальные уже попробовали и не оправдали ожиданий.
Результаты выборов осени 1917 года стали отражением этой тенденции. В Петрограде, несмотря на снижение явки, большевики подняли свой результат с 20 до 33 процентов. В Москве их успех был еще более впечатляющим: они заняли почти половину мест в городском Совете, в то время как эсеры и меньшевики, еще недавно доминировавшие, практически исчезли. Партии Керенского теряли опору, но он продолжал рассчитывать на поддержку слева, стремясь продемонстрировать свою непримиримость к «контрреволюции». Именно так стоит понимать его поведение в августе: вызов мнимому заговору должен был сделать его нужным для революции. На деле же он просто передал инициативу тем, кто действительно был готов действовать.
Ключевой момент состоял в том, что борьба с Корниловым привела к «реабилитации» большевиков. Именно Керенский, чтобы остановить якобы наступавшие на столицу войска, передал оружие рабочим отрядам, во главе которых стояли большевистские активисты. Именно он пригласил большевиков охранять Зимний дворец. Именно при нем они получили амнистию, и 3 сентября на свободу вышел Троцкий. Уже через несколько дней он возглавил Петроградский Совет и приступил к подготовке вооруженного переворота. Ставшие еще в июле «изменниками» вдруг оказались защитниками революции. Оружие, которое им выдали для борьбы с Корниловым, они сохранили. Легализация, которую им подарили под давлением кризиса, оказалась плацдармом для атаки.
Разрыв с военными был не менее болезненным. Офицеры, которые не поддержали Корнилова именно потому, что не хотели нарушать подчинение, теперь чувствовали себя преданными. Аресты и унижения командования, политика заигрывания с большевиками, демонтаж контрразведки — все это окончательно оттолкнуло армию. К октябрю Керенский остался без силы, на которую можно было бы опереться. Когда он в последний момент обратится к армии с призывом защитить революцию от большевиков — ему никто не ответит.
Между тем, «дело Корнилова» стало для большевиков поворотным моментом. Они сумели не просто вернуться в политическую жизнь — они стали ее центральной осью. Получив благодаря Комитету по борьбе с контрреволюцией контроль над частью вооруженных формирований Совета, они использовали эту платформу для легализации, агитации и организации. Троцкий, став председателем Петроградского Совета, сразу же начал превращать его в боевую структуру. Началось вытеснение умеренных социалистов из Советов и создание параллельной вертикали, подконтрольной только большевикам.
Параллельно Ленин, скрывавшийся сначала в Разливе, затем в Финляндии, продолжал разрабатывать стратегию. Его работа «Государство и революция» стала теоретическим оправданием радикального разрушения старого порядка. Принципиальная мысль: революция не должна ограничиваться сменой лиц у власти, она должна уничтожить саму «бюрократическую машину» государства. Он отвергал идею постепенного перерождения буржуазной демократии в социализм. Взамен он предлагал разрушение — и только затем построение нового порядка, основанного на власти рабочих Советов, народной милиции, всеобщем участии в управлении. Его нигилистический радикализм был прямым вызовом политическому либерализму и даже традиционному марксизму.
В этих же текстах Ленин, однако, признает необходимость временного «пролетарского государства» — диктатуры, направленной против эксплуататоров. Он понимал, что подавление потребуется не только для защиты революции, но и для управления ею. Отсюда зарождающийся парадокс: с одной стороны — ликвидация старого государственного аппарата, с другой — концентрация власти в руках новой, чрезвычайной власти. В перспективе это приведет к той бюрократизации, от которой сам Ленин потом будет в ужасе. Но пока речь шла о захвате власти — и Ленин настаивал: момент близок, медлить нельзя.
Соратники, однако, не были уверены. Каменев и Зиновьев предостерегали от повторения июльского поражения. Они указывали, что несмотря на успехи в Советах, партия остаётся в меньшинстве. Победа на улицах не гарантирует победу в стране. Троцкий предложил компромисс: оформить переворот не как захват власти одной партией, а как решение Второго Всероссийского съезда Советов. Иными словами — легитимировать революцию через институт, который большевики в действительности уже контролировали.
Парадоксально, но большевики отказались от идеи «идти против Советов», чтобы вновь использовать сам лозунг «Вся власть Советам» — теперь уже с совершенно другим содержанием. Советы были больше не ареной борьбы с правительством, а инструментом большевистской власти. Слабость Исполкома, апатия депутатов, исчезновение эсеров и меньшевиков из активной политики открыли им путь.
Когда Ленин писал, что откладывание восстания — это «идиотизм или измена», он выражал не только нетерпение, но и глубокое понимание момента: другого шанса история могла не дать. Его письма из Финляндии, его отчаянные призывы, его идея «ударить из трех точек» — все это было не романтическим авантюризмом, а расчетом на то, что власть можно и нужно брать быстро, до того как её снова перехватит кто-то более осторожный. Ленин видел в Колеблющемся ЦК не раздумья, а слабость. Он был готов поставить все — и поставить первым.
Победа большевиков в Совете 25 сентября стала для Ленина сигналом: время пришло. Теперь его радикализм получил подкрепление в виде институциональной власти. Совет, возглавляемый Троцким, стал не только трибуной, но командным пунктом будущего переворота. Захват власти обретал форму, легитимность и план. И лишь вопросом времени оставалось, когда лозунг «Вся власть Советам» станет не обещанием, а прикрытием.
***
Один из главных мотивов, толкавших Ленина к немедленному захвату власти, заключался в угрозе со стороны Учредительного собрания. Его выборы были назначены на 12 ноября, первое заседание — на 28-е. Большевики, хотя и питали надежды на успех, внутренне понимали: большинство в этом собрании им не достанется. Его опорой должно было стать крестьянство, а оно, как показывал весь предыдущий опыт, скорее проголосовало бы за эсеров. Опираясь на города, армию и Советы, большевики могли утвердить свою власть лишь в обход демократической процедуры. Если допустить, чтобы выборы прошли до переворота, они утратили бы возможность заявить, что говорят от имени народа. Чтобы сохранить эту иллюзию, им нужно было захватить власть до выборов — а затем, уже контролируя положение, либо подправить их итоги, либо вообще разогнать собрание. Ленин это понимал и не скрывал: он прямо писал, что успех выборов будет обеспечен только после победы восстания. Отсюда его нетерпение, давление на ЦК, даже угрозы уйти в отставку.
Идею захвата власти большевики стали упаковывать в форму съезда Советов, поскольку Советы, особенно городские, находились в их руках. В отличие от Учредительного собрания, избираемого на основе всеобщего голосования, Советы были продуктом политической импровизации: избирались нерегулярно, в разном составе, в разной пропорции и по разным процедурам. К тому же, крестьян в них почти не было. Эти органы были идеальны как инструмент захвата власти, особенно если обеспечить большинство на съезде, а затем заявить, что именно он выражает подлинную волю народа.
В сентябре большевики начали агитацию за созыв Второго Всероссийского съезда Советов. Момент был удачен: с лета ситуация в Советах изменилась, и в городах большевики усилились. Однако эсеры и меньшевики, все еще контролировавшие Центральный Исполком Советов, понимали риск: на новом съезде большевики могли получить большинство. Кроме того, они опасались совпадения его с Учредительным собранием. Поэтому большинство Советов и армейских комитетов выступили против созыва. Только 8 из 63 ответивших Советов поддержали идею. В армии сопротивление было особенно ощутимым: солдатская секция Петроградского Совета и армейские комитеты назвали съезд преждевременным и вредным. Это не остановило большевиков. Обладая преимуществом в Петрограде, они добились, чтобы Бюро Исполкома все-таки согласилось назначить съезд на 20 октября. Формально он должен был подготовить предложения для Учредительного собрания, но большевики намеревались использовать его как площадку для захвата власти.
Дальнейшая тактика заключалась в контроле за составом делегатов. Понимая, что открытый съезд может не дать нужного результата, большевики решили фактически приватизировать процесс. Они начали рассылать приглашения не по установленным каналам, а через подконтрольные структуры. Пример — съезд Советов Северной области, созванный 11 октября, как бы «предварительный». На нем доминировали большевики и союзные им левые эсеры. Троцкий заявил: «время слов прошло» — то есть пора действовать. Центральный Исполком отказался признать съезд легитимным, но это не имело значения: он уже начал формировать органы, направленные на организацию Второго всероссийского съезда. Новый Северный областной комитет, сформированный из одиннадцати большевиков и шести левых эсеров, получил задание обеспечить съезд делегатами — в обход официальных процедур.
Большевики разослали телеграммы всем Советам, призывая прислать делегатов. Одновременно было отдано распоряжение «переизбрать» те Советы и армейские комитеты, которые выступают против съезда. Под этим словом скрывалось прямое насильственное вмешательство: Советы, в которых у большевиков не было большинства, нужно было заменить.
Этот маневр был двойным переворотом: во-первых, внутри самой системы Советов, через ее подмену и захват, а во-вторых — против Временного правительства, поскольку съезд открыто претендовал на решение тех же задач, которые стояли перед правительством до начала работы Учредительного собрания. Эсеры и меньшевики понимали происходящее. «Известия», официальный орган Советов, прямо заявили, что только Исполком имеет право созывать съезд. Были указаны и процедурные нарушения: большевики обошли армейские комитеты уровня армии, нарушили нормы представительства, присваивали два, три, пять мандатов Советам, которые по численности вообще не имели на них права. Все это было правдой. Однако в решающий момент Исполком сдался. 17 октября он санкционировал съезд, согласившись на два формальных условия: сдвинуть дату на 25 октября и ограничить повестку дня «внутренними вопросами». Так, понимая, к чему ведёт дело, меньшевики и эсеры дали ему юридическое прикрытие.
Это поражение Исполкома было результатом нерешительности и политического самоустранения. Вместо того чтобы остановить, заблокировать или хотя бы официально дискредитировать опасную авантюру, его члены позволили ей идти своим ходом — в надежде, что, может быть, всё само как-нибудь уладится. Но большевики были куда решительнее. Они использовали Советы как таран, чтобы снести не только Временное правительство, но и любые демократические институты, которые могли бы встать на их пути. И Второй съезд Советов стал последним инструментом для этого удара.
***
Когда большевики готовились к захвату власти, они понимали: легитимность переворота крайне важна. Именно поэтому они стремились обставить свой мятеж не как насильственный захват, а как решение Советов. Однако Ленин настаивал, что восстание должно состояться до открытия съезда. Съезд нужен был не как трибуна, а как печать, уже после факта. Организовать сам переворот предстояло боевым частям Военной организации большевиков, которые должны были захватить ключевые объекты в Петрограде и провозгласить падение Временного правительства. Но поскольку эту операцию нельзя было провести от имени партии, как таковой, нужна была политическая маска. Её предоставил Военно-революционный комитет — формально орган Петроградского Совета, фактически — инструмент большевиков.
Случай помог большевикам. После падения Риги немецкие войска начали продвигаться к побережью Рижского залива. Русская армия с трудом удерживала оборону. Немцы захватили важнейшие острова Моон, Осель и Даго, а 16 октября русское командование распорядилось эвакуировать Ревель. Угроза Петрограду стала реальной. В таких условиях правительство обсуждало возможную эвакуацию в Москву. Керенский, как всегда, был за немедленные меры, но остальные члены правительства колебались. Было решено обратиться за поддержкой к Предпарламенту. Одновременно заговорили о необходимости вывоза промышленности и министерств.
Меры эти были разумны, в духе европейской практики — так поступали французы в 1914 году, так поступят и сами большевики в 1918-м. Однако социалистическая пресса истолковала эти шаги как попытку буржуазии «сдать революционный Петроград». Это стало поводом для массового возмущения. Советы, испугавшись за свою легитимность, отказались одобрять эвакуацию. Под давлением Троцкого и левых фракций, солдатская секция Совета приняла резолюцию, в которой утверждалось: если правительство не способно защитить столицу, оно должно уйти. Испуганное правительство отложило эвакуацию, а затем и вовсе её отменило.
Когда начались разговоры об отправке петроградского гарнизона на фронт, гарнизон отказался подчиняться. Вопрос был передан Исполкому. Меньшевик Марк Бройдо предложил создать Комитет революционной обороны — в целях защиты от немцев. Сначала большевики возражали, понимая, что такой орган усилит позиции правительства. Но, осознав ошибку, они поддержали идею — с одним условием: комитет должен защищать не только от немцев, но и от «внутреннего врага» — Корнилова, «контрреволюционеров», а фактически — самого Временного правительства. Меньшевики пытались возразить, но оказались в меньшинстве. Новая структура — Военно-революционный комитет (ВРК) — получила полномочия координировать оборону Петрограда.
Это было ключевым моментом. Как признавал Троцкий, именно тогда начался «сухой» переворот: власть фактически перешла к ВРК. Он стал альтернативным командным центром, прикрытым решением Совета. Комитету формально поручили следить за безопасностью столицы, но на деле он стал штабом будущего восстания.
ВРК был одобрен и Исполкомом, и Советом, где голосовали в основном рабочие и солдаты. Левых эсеров, до поры до времени, использовали как прикрытие. Комитет возглавил молодой фельдшер Лазимир, его заместителем стал Подвойский, а фактическое руководство осуществлялось Троцким. Кто еще входил в состав — неясно, но ясно одно: это был орган, полностью подчинённый большевикам. Название «Военно-революционный комитет» выглядело достаточно нейтрально, чтобы не насторожить противников, и достаточно грозно, чтобы вдохновить сторонников.
Троцкий начал вести кампанию давления. Он то намекал, то грозил, то отвергал обвинения в подготовке восстания, то почти признавался в этом. В ответ на вопрос меньшевика Дана, готовят ли большевики переворот, Троцкий ответил: «Мы из этого не делаем тайны». Но затем добавил: наступление еще не назначено. Двусмысленность была очевидной, но социалисты не решались на действия. Они больше боялись «контрреволюции справа», чем восстания слева.
Даже партия эсеров — некогда главная сила в Совете — заняла позицию нейтралитета. Ее военная организация приказала своим бойцам в случае мятежа не вмешиваться. Они были готовы бороться лишь с монархистами и «погромщиками». Таким образом, Временное правительство оказалось без реальной опоры: армия отказывалась подчиняться, Советы дрейфовали к большевикам, а умеренные социалисты парализованы страхом.
Троцкий тем временем превращал Советы в площадку для мобилизации масс. Он выступал ежедневно — ярко, гневно, страстно. На собраниях, где собирались тысячи рабочих, солдат, женщин, он рисовал картины страданий в окопах, голода, унижений. И обещал выход: мир, землю, хлеб. Он превращал политические обещания в моральную проповедь. Петроградская толпа жадно слушала его, поднимала руки за любую «резолюцию», клялась «стоять за дело до последней капли крови». Эта мобилизация эмоций, как описывал Суханов, превращала политический митинг в религиозный ритуал. Толпа не просто соглашалась — она готова была следовать.
Таким образом, к концу октября большевики подготовили всё необходимое: формальный орган власти — ВРК, реальный контроль над гарнизоном, мощную мобилизацию через Советы и иллюзию легитимности. Переворот становился не вопросом «будет или нет», а вопросом «когда и как именно».
***
Когда большевики готовились к захвату власти, они понимали: легитимность переворота крайне важна. Именно поэтому они стремились обставить свой мятеж не как насильственный захват, а как решение Советов. Однако Ленин настаивал, что восстание должно состояться до открытия съезда. Съезд нужен был не как трибуна, а как печать, уже после факта. Организовать сам переворот предстояло боевым частям Военной организации большевиков, которые должны были захватить ключевые объекты в Петрограде и провозгласить падение Временного правительства. Но поскольку эту операцию нельзя было провести от имени партии, как таковой, нужна была политическая маска. Её предоставил Военно-революционный комитет — формально орган Петроградского Совета, фактически — инструмент большевиков.
Случай помог большевикам. После падения Риги немецкие войска начали продвигаться к побережью Рижского залива. Русская армия с трудом удерживала оборону. Немцы захватили важнейшие острова Моон, Осель и Даго, а 16 октября русское командование распорядилось эвакуировать Ревель. Угроза Петрограду стала реальной. В таких условиях правительство обсуждало возможную эвакуацию в Москву. Керенский, как всегда, был за немедленные меры, но остальные члены правительства колебались. Было решено обратиться за поддержкой к Предпарламенту. Одновременно заговорили о необходимости вывоза промышленности и министерств.
Меры эти были разумны, в духе европейской практики — так поступали французы в 1914 году, так поступят и сами большевики в 1918-м. Однако социалистическая пресса истолковала эти шаги как попытку буржуазии «сдать революционный Петроград». Это стало поводом для массового возмущения. Советы, испугавшись за свою легитимность, отказались одобрять эвакуацию. Под давлением Троцкого и левых фракций, солдатская секция Совета приняла резолюцию, в которой утверждалось: если правительство не способно защитить столицу, оно должно уйти. Испуганное правительство отложило эвакуацию, а затем и вовсе её отменило.
Когда начались разговоры об отправке петроградского гарнизона на фронт, гарнизон отказался подчиняться. Вопрос был передан Исполкому. Меньшевик Марк Бройдо предложил создать Комитет революционной обороны — в целях защиты от немцев. Сначала большевики возражали, понимая, что такой орган усилит позиции правительства. Но, осознав ошибку, они поддержали идею — с одним условием: комитет должен защищать не только от немцев, но и от «внутреннего врага» — Корнилова, «контрреволюционеров», а фактически — самого Временного правительства. Меньшевики пытались возразить, но оказались в меньшинстве. Новая структура — Военно-революционный комитет (ВРК) — получила полномочия координировать оборону Петрограда.
Это было ключевым моментом. Как признавал Троцкий, именно тогда начался «сухой» переворот: власть фактически перешла к ВРК. Он стал альтернативным командным центром, прикрытым решением Совета. Комитету формально поручили следить за безопасностью столицы, но на деле он стал штабом будущего восстания.
ВРК был одобрен и Исполкомом, и Советом, где голосовали в основном рабочие и солдаты. Левых эсеров, до поры до времени, использовали как прикрытие. Комитет возглавил молодой фельдшер Лазимир, его заместителем стал Подвойский, а фактическое руководство осуществлялось Троцким. Кто еще входил в состав — неясно, но ясно одно: это был орган, полностью подчинённый большевикам. Название «Военно-революционный комитет» выглядело достаточно нейтрально, чтобы не насторожить противников, и достаточно грозно, чтобы вдохновить сторонников.
Троцкий начал вести кампанию давления. Он то намекал, то грозил, то отвергал обвинения в подготовке восстания, то почти признавался в этом. В ответ на вопрос меньшевика Дана, готовят ли большевики переворот, Троцкий ответил: «Мы из этого не делаем тайны». Но затем добавил: наступление еще не назначено. Двусмысленность была очевидной, но социалисты не решались на действия. Они больше боялись «контрреволюции справа», чем восстания слева.
Даже партия эсеров — некогда главная сила в Совете — заняла позицию нейтралитета. Ее военная организация приказала своим бойцам в случае мятежа не вмешиваться. Они были готовы бороться лишь с монархистами и «погромщиками». Таким образом, Временное правительство оказалось без реальной опоры: армия отказывалась подчиняться, Советы дрейфовали к большевикам, а умеренные социалисты парализованы страхом.
Троцкий тем временем превращал Советы в площадку для мобилизации масс. Он выступал ежедневно — ярко, гневно, страстно. На собраниях, где собирались тысячи рабочих, солдат, женщин, он рисовал картины страданий в окопах, голода, унижений. И обещал выход: мир, землю, хлеб. Он превращал политические обещания в моральную проповедь. Петроградская толпа жадно слушала его, поднимала руки за любую «резолюцию», клялась «стоять за дело до последней капли крови». Эта мобилизация эмоций, как описывал Суханов, превращала политический митинг в религиозный ритуал. Толпа не просто соглашалась — она готова была следовать.
Таким образом, к концу октября большевики подготовили всё необходимое: формальный орган власти — ВРК, реальный контроль над гарнизоном, мощную мобилизацию через Советы и иллюзию легитимности. Переворот становился не вопросом «будет или нет», а вопросом «когда и как именно».
***
Военно-революционный комитет, созданный при Петроградском Совете под предлогом обороны столицы, превратился в удобную маску для Военной организации большевиков, которая и вела подготовку вооружённого переворота. Как позже признал сам Антонов-Овсеенко, ВРК был «формальным прикрытием» боевой работы партии, напрямую подчинялся Центральному Комитету и временами даже обсуждался как один из её отделов. Внутри Смольного он занимал несколько комнат, где царила неорганизованная суета, абсолютно исключавшая серьёзное планирование. Однако этой витрины оказалось достаточно: теперь партийная операция выглядела как акт со стороны Совета.
Традиционно утверждается, что ВРК опирался на весь гарнизон столицы. Но это миф. В действительности из почти четверти миллиона солдат в Петрограде и окрестностях активную поддержку большевикам оказала лишь малая часть — примерно 10 тысяч человек, то есть около 4 %. Ещё меньше была поддержка у Временного правительства. Таким образом, решающим стал не перевес в численности, а паралич воли на стороне власти и энергичный захват командования на стороне большевиков.
Главная задача состояла в том, чтобы вывести из игры военное руководство Петрограда. В июле, после аналогичной попытки восстания, правительство быстро собралось, вызвало верные части и восстановило порядок. Чтобы избежать повторения этого сценария, в октябре большевики действовали хитрее: они должны были не вызвать сопротивления, а лишить правительство возможности отдавать приказы. То есть лишить его реальной власти до начала мятежа.
С этой целью 21 октября Военно-революционный комитет собрал в Смольном совещание полковых комитетов. Речь перед ними произнёс Троцкий. Он говорил о контрреволюционной угрозе, о необходимости единства фронта и тыла, и призвал поддержать ВРК как орган Совета. Поданная на голосование резолюция была нарочито обтекаемой и лишённой конкретики — в духе «поддержим все меры, направленные на защиту революции». Солдаты не возражали: никто не хотел идти против «революции» и «Совета». Однако в интерпретации большевиков это означало передачу полномочий ВРК — то есть им самим.
Вслед за этим в Штаб Петроградского военного округа прибыла делегация ВРК. Её представитель, лейтенант Дашкевич, потребовал, чтобы отныне все распоряжения Штаба утверждались Военно-революционным комитетом. Это означало полную утрату Штабом самостоятельности. Командующий округом, полковник Полковников, ответил отказом, не признавая полномочий делегации и угрожая арестом. После этого большевики вернулись в Смольный и подготовили новый шаг.
На следующий день ВРК созвал второе совещание с представителями гарнизона. Подлинный состав участников неизвестен, но важнее то, что под видом «решений гарнизона» большевики теперь могли публиковать любые резолюции. Совещание, подготовленное и организованное ВРК, приняло текст, в котором утверждалось, что Штаб отказался признать ВРК, а значит, стал орудием контрреволюции. Далее следовал призыв: все приказы, не подписанные ВРК, считать недействительными. Солдатам поручалась охрана «революционного порядка», но под началом не законного военного командования, а Военно-революционного комитета.
Эта резолюция решала сразу несколько задач. Во-первых, она официально провозглашала, что Штаб и, шире, Временное правительство, действуют против интересов революции. Во-вторых, она де-факто передавала командование гарнизоном большевикам. В-третьих, она превращала захват власти в якобы защитную меру, заранее обезоруживая все упрёки в мятеже.
Так большевики, не имея ни большинства в гарнизоне, ни решающей поддержки в обществе, захватили ключевую высоту — контроль над вооружённой силой в столице. Причём не силой, а уловкой, основанной на двусмысленных формулировках, подложных резолюциях и манипуляции авторитетом Совета. Именно в этот момент переворот, ещё не начавшись, стал необратимым. Правительство осталось без армии — и стало просто жертвой, ждущей, когда за ней придут.
***
Когда Военно-революционный комитет потребовал от Штаба Петроградского округа подчинения, правительство попыталось отреагировать, но — слишком поздно и слишком неуверенно. 22 октября Штаб направил Совету ультиматум: либо ВРК откажется от самоуправства, либо последуют решительные меры. Большевики ответили дипломатически: они «в принципе» согласны, предложили начать переговоры, но продолжали действовать. ВРК направил в Штаб делегацию, формально — для консультаций, фактически — для разведки. На следующий день стороны договорились о создании «консультативного органа» — искусственной структуры, позволявшей ВРК заявлять о «диалоге» и одновременно парализовать волю Штаба. Этот шаг оказался эффективным: угроза ареста большевистских лидеров была отложена.
В то же время Временное правительство предприняло символический жест: приказало закрыть два большевистских и два правых издания. Была усилена охрана ключевых объектов, включая Зимний дворец. Однако Керенский, решаясь на эти действия, не дал решающего разрешения на арест ВРК. Его убедили подождать: якобы идут переговоры. Всё, чего добились этим, — дополнительный выигрыш времени для большевиков.
Решение Керенского не арестовывать заговорщиков — роковая ошибка. Он недооценил большевиков, полагая, что путч провалится так же, как июльская попытка. Его не смущали тревожные донесения: он верил, что армия в столице не поддержит восстание. Когда генералы докладывали о готовности большевиков к мятежу, он, судя по воспоминаниям современников, спокойно заявлял: «Пусть только попробуют — я жду, чтобы разобраться с ними раз и навсегда».
В этих словах — не просто самонадеянность. Под ней скрывался глубинный страх перед обвинением в «контрреволюции». После разрыва с Корниловым Керенский оказался в положении человека, которому офицеры больше не доверяют, а социалисты ещё не считают своим. Он не мог прибегнуть к помощи армии, потому что боялся потерять лицо перед левыми. В глазах военных он стал похож на большевиков, в глазах Совета — на буржуазного диктатора. Любое решительное движение против большевиков вызвало бы яростный отклик в Совете, а его поддержка была ещё Керенскому необходима.
Ситуация стала абсурдной. Генерал Верховский, тогдашний военный министр, вспоминал, что Керенский не хотел допустить, чтобы переворот подавили казаки, ведь это выглядело бы как победа правых сил над революцией. Так, два непримиримых врага — Временное правительство и большевики — были скованы общим страхом перед третьей силой: «контрреволюцией». Надежда Керенского сводилась к тому, что большевики отступят, как в июле. Но теперь против него действовали не толпы, а небольшие, дисциплинированные и технически подготовленные отряды. Их не напугаешь.
Отсутствие чёткого плана обороны стало очевидным даже для тех, кто пытался организовать сопротивление. П.И.Пальчинский, один из защитников Зимнего дворца, признал: никто не знал, что делать. Правительство надеялось на то, что переворота не будет, но ничего не сделало, чтобы его остановить, если он всё-таки случится.
Даже вызов подкреплений с фронта не был сделан вовремя. Керенский утверждал, что отправил соответствующий приказ 24 октября, но большинство историков сходятся во мнении, что он сделал это поздно вечером — когда переворот уже начался. Генерал Алексеев отмечал, что в городе было около 15 тысяч офицеров, треть из которых готовы были бороться. Однако предложения организовать их для защиты власти остались без ответа. Армия стояла в стороне, а её командование, включая Штаб округа, было практически парализовано. Характерен тот факт, что здание Штаба, ключевой центр управления обороной, в решающие часы даже не охранялось.
Таким образом, переворот оказался возможен не потому, что за ним стояли массы, а потому что против него не было воли. Правительство не решилось на удар. Штаб был разоружён в прямом и метафорическом смысле. Лишённый инициативы, Керенский надеялся на инстинктивную преданность армии — но армия осталась безразлична. Большевики же, выдав свою агрессию за «защиту революции», спокойно продвигались к власти.
***
Последняя стадия большевистского переворота началась утром 24 октября, когда Штаб округа предпринял неуверенные шаги в ответ на готовящийся мятеж. Юнкера получили распоряжения занять ключевые пункты столицы: мосты, телеграф, типографии. Возле Зимнего дворца разместились небольшие отряды — юнкера, самокатчики, женщины-добровольцы из «Батальона смерти», несколько инвалидов и артиллеристов. При этом не оказалось даже пулеметов, и попытки перекрыть доступ в город с помощью разводки мостов были вскоре нейтрализованы.
Эти меры не испугали, а вдохновили большевиков. Они восприняли их как «контрреволюционную провокацию» — ту, что должна была, по их расчетам, оправдать открытое наступление. Первыми целями стали каналы информации: уже к полудню большевики отбили захваченные юнкерами типографии, восстановили телефонную связь Смольного и заняли Центральный телеграф. Бой был всего один — за мосты, но и он не потребовал серьёзных жертв. Всё происходило в атмосфере растерянности: на улицах воцарилась тишина, учреждения закрылись, население разошлось по домам. ВРК немедленно выступил с заявлением, в котором утверждал, что ничего особенного не происходит — просто принимаются меры по защите «демократии».
Ленин, остававшийся в укрытии, не имел точной информации. В тревожной записке он призывал немедленно арестовать правительство и взять власть: «Промедление смерти подобно». Поздно вечером, в парике и с повязкой на лице, он пробрался в Смольный, где встретил сдержанно радостную весть: «переговоры» со Штабом, продолжавшиеся весь день, были лишь прикрытием реальных действий. Это известие привело Ленина в восторг — он всегда ценил обман как инструмент борьбы.
Ночь с 24 на 25 октября стала решающей. Под руководством Троцкого и Подвойского отряды захватывали вокзалы, мосты, телефонные узлы, банки, телеграф и даже здание Штаба округа. Последний был занят без единого выстрела: туда просто вошли. Гарнизон не сопротивлялся. Большевики обрубили телефонные линии, оставив Зимний дворец без связи, и к утру лишь два тайных канала позволяли министрам поддерживать контакт с внешним миром.
Керенский в это время окончательно терял контроль. Внешне он сохранял уверенность, но, по воспоминаниям очевидцев, выглядел подавленным и растерянным. Делегация Совета, пришедшая его успокоить, была изгнана. Он попытался обратиться за помощью к фронту, но никто не ответил. В 9 утра 25 октября, переодевшись в форму сербского офицера и воспользовавшись машиной с американским флагом, Керенский покинул Зимний, отправившись в Псков — искать войска. Так Временное правительство осталось без главы.
Оставшиеся министры в Зимнем дворце продолжали собираться в Малахитовой комнате. Вооружённая защита была формальной — охрану составляли преимущественно кадеты-подростки, женщины-добровольцы и немногочисленные юнкера. В это же время в Смольном большевики готовились созвать Второй съезд Советов. Однако Ленин настаивал: сначала — захват власти, затем — легализация через съезд.
Ситуация напоминала театральную паузу. В город прибывали матросы из Кронштадта, но наступать не хотели. Под натиском реальности Троцкий открыл Чрезвычайную сессию Петроградского Совета. Заявив, что Временное правительство уже не существует, он предложил участникам узаконить «свершившуюся» победу. Формула была ясна: дело уже решено, осталось лишь признать очевидное.
На короткое время появился Ленин, буркнув фразу о «всемирной революции», — и исчез. Он был взволнован, растерян и почти не узнаваем. Время от времени он спрашивал Троцкого о событиях, не решаясь проявиться до полной победы. Тем временем в 18:30 ВРК выдвинул ультиматум министрам — либо капитуляция, либо артобстрел. Надеясь на прибытие Керенского, министры отказались сдаваться. В 21:00 с крейсера «Аврора» прогремел холостой выстрел, спустя два часа Петропавловская крепость открыла огонь настоящими снарядами, почти не причинив ущерба.
Тогда, в часы, которые в советском кино превратились в эпопею, не было ни героизма, ни штурма. К дворцу осторожно приблизились группы красногвардейцев, многие из которых сразу сдавались при виде юнкеров. Оборона рассыпалась к полуночи: ушли казаки, затем артиллеристы и юнкера. Остались подростки-кадеты и Женский батальон. Через открытые окна и ворота проникла толпа. Настоящей битвы не было. Зимний не брали — в него просто вошли.
Что происходило внутри, больше напоминало анархический разгром: хищения, грабежи, изнасилования. Арест министров прошёл без сопротивления, хотя из Малахитовой комнаты раздавались крики: «Не надо крови! Мы сдаёмся!» Их отвели в Петропавловскую крепость, где по пути едва не растерзала толпа.
Утром 25 октября Ленин опубликовал знаменитую декларацию о низложении Временного правительства и передаче власти Военно-революционному комитету. В тексте утверждалось, что в России теперь — власть Советов. Но сам Совет не голосовал за это, съезд ещё не открылся, а созданный для обороны Петрограда ВРК самочинно стал правительством страны.
Так закончилась буржуазная республика в России. Большевики взяли власть не по воле народа, не в результате массового восстания, а с помощью грамотной организации, растерянности противника и абсолютной веры в свою правоту. Это было не восстание масс, а операция элиты. Под видом революции был совершён государственный переворот.
***
24 октября, еще до взятия Зимнего дворца, большевики открыли Второй съезд Советов. Произошло это в зале Смольного, некогда предназначенном для балов, теперь превращённом в арену власти. Чтобы придать съезду видимость легитимности, они убедили меньшевика Фёдора Дана открыть заседание. Новым президиумом стал союз большевиков и левых эсеров, где из 24 членов 14 были большевики. Каменев предложил расширить повестку дня, включив в нее судьбоносные вопросы о власти, мире и Учредительном собрании — вопреки предписаниям прежнего Исполкома, который отводил съезду лишь консультативную роль.
Но крестьянские Советы и армейские комитеты отказались участвовать в этом съезде, называя его незаконным. Тем не менее, большевики собрали 650 делегатов, из которых более половины составляли сами они, а еще шестая часть — их союзники левые эсеры. Таким образом, две партии, не имевшие и трети поддержки на всенародных выборах, получили абсолютное большинство. Позже стало известно, что около 10 % делегатов были латышами — наглядный пример, насколько искаженной была представительность.
Пока шли ожесточенные споры, меньшевики и эсеры обвинили большевиков в незаконном перевороте, проведённом от имени Советов без участия других партий. Мартов и Дан покинули съезд. Троцкий, в ответ, с издевкой заявил, что история сбросит их в «сорную корзину». В 3:10 утра Каменев объявил: Зимний пал, министры арестованы. Сессия завершилась. Большевики одержали победу.
В тот же день Ленин, уединившись на квартире Бонч-Бруевича, начал составлять ключевые декреты. Первый — о мире — был скорее призывом, чем законом. Он обращался ко всем воюющим странам с предложением немедленного демократического мира без аннексий и контрибуций. Второй — о земле — основывался на эсэровской программе и крестьянских наказах. Он объявлял о передаче помещичьих, государственных и церковных земель в распоряжение крестьянских общин без компенсации, но, в отличие от настоящей национализации, оставлял частную крестьянскую собственность в неприкосновенности. Это было политическим маневром — шагом к завоеванию доверия деревни накануне выборов в Учредительное собрание.
Третий декрет провозглашал создание нового правительства — Совета народных комиссаров (Совнаркома). Хотя оно должно было быть временным и действовать до Учредительного собрания, с этого момента большевики стали правящей силой. Ленин, сначала колебавшийся, вошел в правительство, возглавив его. Левые эсеры отказались участвовать, требуя коалиционного состава. В итоге весь кабинет был большевистским.
Совнарком унаследовал структуру прежнего правительства, дополнив её постом по делам национальностей, который занял Сталин. Исполком, ранее стоявший во главе Советов, был распущен и заменён новым, в котором большевики вновь получили большинство. Этот Исполком формально контролировал Совнарком и представлялся как нечто вроде парламента с правом вето.
При этом большевики всячески подчеркивали, что новая власть — временная, а решения съезда — подлежат утверждению Учредительным собранием. В резолюциях прямо указывалось: декларации, декреты и сам Совнарком действуют только до его созыва. Большевики даже подтверждали, что выборы в Учредительное собрание пройдут в намеченный срок, 12 ноября.
Это было проявлением осторожности. Победа казалась хрупкой. Керенский всё ещё мог вернуться с войсками. Поэтому важнейшие решения съезда, включая декреты и состав правительства, большевики «замораживали» до возможного утверждения Учредительным собранием. Как заметил один историк, «в дни Октября суверенность Учредительного собрания не отрицалась».
Но спустя несколько дней, убедившись в отсутствии опасности, они отказались от этой показной сдержанности. Единственное серьёзное военное столкновение произошло 30 октября под Пулковом. Там 600 казаков Краснова, наконец сдвинувшихся с места, столкнулись с частями Красной гвардии, матросами и солдатами. Несмотря на численное превосходство красных, казачий натиск был сильным, и бой длился весь день. Однако понёсшие потери и лишившиеся командира казаки отступили. На этом любая угроза реванша со стороны Временного правительства была окончательно снята.
Фактически это означало: большевистский переворот победил. Советское правительство, ещё вчера осторожно ссылавшееся на предстоящий всенародный мандат, уже не нуждалось в прикрытии Учредительным собранием. Спустя считаные недели оно будет разогнано — как ненужная формальность. Но в октябре всё было ещё зыбко. Утвердиться во власти помогли не только энергия большевиков, но и дезорганизация оппонентов. Только тогда, когда оказалось, что им нечего бояться, большевики впервые осмелились поступить так, как давно планировали.
***
В Москве большевики подошли к перевороту неподготовленными. Местные лидеры, в отличие от Ленина и Троцкого, придерживались осторожной позиции, и даже 20 октября сообщали в Петроград о преобладании противников восстания. Однако когда пришло известие о захвате власти в столице, Московский Совет поддержал создание Революционного комитета. Здесь, в отличие от Петрограда, Совет воспринимался как межпартийный орган, поэтому большевики пригласили к участию меньшевиков и эсеров. Эсеры отказались, а меньшевики выдвинули условия, которые не были приняты, и также вышли из игры.
Вечером 25 октября Революционный комитет обратился к гарнизону с призывом исполнять только его распоряжения. Утром 26-го большевики попытались взять Кремль, но их действия были остановлены юнкерами, которые отбили арсенал и установили контроль над центром города. У Временного правительства в этот момент был шанс сорвать московский переворот, но, уверенные в своей силе и опасаясь кровопролития, городские власти и армейское командование не воспользовались ситуацией. Они предпочли вступить с большевиками в переговоры, позволив тем тем временем подтянуть силы из промышленных окраин и других городов. Революционный комитет, находившийся в критическом положении в ночь на 29 октября, уже к 31-му чувствовал себя достаточно уверенно, чтобы перейти в наступление.
Тем временем вся защита Москвы свелась к усилиям молодежи — юнкеров, студентов, гимназистов, — оказавшихся единственными, кто готов был с оружием в руках защищать республику. Перемирие, достигнутое между сторонами, было нарушено ночью с 30 на 31 октября, когда большевики начали широкомасштабное наступление. Завязались ожесточённые бои. В попытке вновь овладеть Кремлем, большевики подвергли его артиллерийскому обстрелу, нанеся урон древним стенам. Хотя защитники держались стойко, перевес был на стороне наступающих. К утру 2 ноября Комитет общественной защиты приказал прекратить сопротивление. К вечеру был подписан акт капитуляции, и восстание в Москве завершилось победой большевиков.
За пределами двух столиц события развивались не по единому сценарию, а скорее как серия импровизаций. Итоги переворота зависели от сил, решимости и организации местных игроков. Советская историография позже называла это «триумфальным шествием Советской власти», но на деле речь шла не о торжественном восхождении власти Советов, а о целенаправленном распространении контроля именно большевиков — нередко вопреки воле самих Советов. Они утверждали свою власть оружием.
На местах нередко наблюдалась стихийная активность: где-то большевики вступали в союзы с другими социалистами, где-то изгоняли их, где-то сопротивление оказывали остатки правительственных сил, но чаще — объявляли нейтралитет. Большевистские ячейки действовали независимо, не имея четких инструкций из центра. Однако к началу ноября они уже контролировали центральную Россию — города, а не деревню, — опираясь на поддержку пролетариата и части солдат. Это напоминало, в исторической перспективе, захват власти варяжскими дружинами в древней Руси: небольшой вооружённый отряд захватывал город и устанавливал в нем новую власть, окружённый крестьянской массой, которую он не мог ни убедить, ни покорить без насилия.
Деревня, где эсеры оставались доминирующей силой, оставалась в стороне. Национальные окраины также быстро выскальзывали из-под большевистского контроля: там формировались республики и альтернативные центры власти. Все они, как показали следующие месяцы, должны были быть покорены в отдельной — и часто кровопролитной — борьбе. Октябрь принес большевикам не окончательную победу, а начало длительного процесса завоевания страны.
***
Большинство жителей России осенью 1917 года почти не заметили, что в стране произошёл государственный переворот. Внешне всё выглядело как очередная перестановка во власти, лишь чуть более шумная, чем прежние. Формально Советы, давно уже ставшие влиятельными органами власти, просто «взяли всю власть в свои руки». Захват власти большевиками был представлен как законное продолжение начатой в феврале политической линии: вместо радикального разрыва — продолжение традиции, вместо насильственного переворота — корректировка баланса в пользу уже существующей и якобы легитимной структуры.
Именно в этом и состоял коварный замысел Троцкого — придать перевороту видимость легального завершения «двоевластия», появившегося после Февральской революции. Как он сам позднее писал, большевики лишь «углубили» сложившуюся конституцию керенщины: они действовали в рамках риторики, процедур и символики Советов, создавая иллюзию, что всё идёт по установленному порядку. Не вооружённое восстание, а чуть более решительная сессия Совета. Не смещение правительства, а «исправление» его решений. Даже протест гарнизона был подан не как бунт, а как проверка законности приказа о его выводе.
Таким образом, восстание приобрело характер якобы «законного» и «естественного» перераспределения власти, продолжения давно заведённого порядка. Оно было не подменой, а подделкой: в старой оболочке была спрятана новая суть, что и позволило избежать активного сопротивления.
Характерным элементом этой маскировки стало сознательное избегание социалистической риторики в первые дни после переворота. В новых декретах не упоминалось ни слово «социализм», ни «диктатура пролетариата». Ленин даже вычеркнул из первоначального текста воззвания от 25 октября фразу «Да здравствует социализм!» — она могла отпугнуть, а не привлечь. Только 2 ноября, спустя неделю после захвата власти, в документах впервые прозвучала формулировка о «социалистической революции».
Промедление с официальной риторикой и виртуозное использование привычных политических форматов сыграли свою роль. Для большинства людей происходящее не выглядело как рубеж, как событие, требующее немедленного действия. Общество продолжало пребывать в состоянии апатии, растерянности, усталости. Даже Петроградская биржа отреагировала крайне вяло: торговля ценными бумагами едва снизилась, и лишь курс рубля обрушился — с 6,20 до 12–14 за доллар за десять дней, что скорее отражало инфляционные и макроэкономические тревоги, чем панику от революции.
Даже в Москве, где переворот сопровождался кровопролитием, исчезновение Временного правительства почти не вызвало общественного отклика. Окружённый хаосом, обыватель воспринимал любые перемены как очередную головную боль властей, не способных решить его проблемы. Отчуждение между населением и властью достигло такой глубины, что смена политических режимов не воспринималась как нечто, способное всерьёз изменить чью-либо судьбу. Жизнь казалась уже настолько невыносимой, что хуже, казалось, быть не может. И это — самая тяжёлая победа большевиков: не столько над армией или правительством, сколько над общественным воображением.
