26 октября 1917 года большевики не столько получили власть, сколько заявили на неё право. Им удалось вытянуть у Съезда Советов — органа с сомнительной легитимностью, в котором они доминировали — разрешение сформировать временное правительство до созыва Учредительного собрания. Эти полномочия были ограничены и условны, однако большевики начали действовать так, словно получили мандат на радикальное переустройство государства. Чтобы это стало свершившимся фактом, им потребовалось три года гражданской войны. Но уже в день захвата власти они начали выстраивать государственную систему, которой до того не существовало: однопартийную диктатуру.
Ленин стоял перед выбором, каким образом соотносить власть партии и правительства. Были три возможных пути: передать всю полноту власти партии, растворить её в правительстве или развести структуру государства и партии, соединив их только через кадры. Первые два пути он отверг. Сначала он склонялся к мысли править из тени, оставаясь лидером партии, но под давлением соратников — воспринявших это как уход от ответственности за переворот — вынужден был войти в состав формального правительства. Так родилась конструкция, при которой партийные лидеры занимали ключевые посты в исполнительной власти, принимая решения как партийцы и реализуя их как государственные деятели. Государственный аппарат стал инструментом в руках неправительственной организации — партии, при этом формально они оставались раздельными структурами.
Эта модель стала прообразом однопартийных режимов XX века, враждебных и альтернативных парламентской демократии. В ней отсутствует реальное разделение властей, а кадровое наполнение всех ветвей власти сосредоточено в руках единственной политической силы. Формулировка «однопартийное государство» здесь звучит противоречиво — «партия» как «часть» не может быть целым. Более точно её описывает понятие «двусоставного государства», заимствованное из анализа фашистской Германии: партия и государство формально раздельны, но на практике партия полностью подчиняет себе аппарат власти.
Единственным историческим предшественником этой конструкции был якобинский режим во Франции. Якобинские клубы, обладая чертами партийной организации — строгим членством, единым голосованием, централизованным управлением — фактически управляли страной, не встраиваясь формально в государственные структуры. Они ставили своих членов на государственные посты и сохраняли возможность блокировать решения правительства. Якобинцы не успели довести систему до логического завершения, но большевики превратили их набросок в стройную и всеохватывающую модель.
Эта система не была заранее спланирована. Большевики верили, что революция вскоре охватит весь мир и традиционные государства исчезнут. Они не проектировали долгосрочную внутреннюю архитектуру власти, а импровизировали по мере необходимости. Именно в этом импровизированном порядке — без теоретического основания, но с решительной последовательностью — и возникла наиболее долговечная и масштабная модель однопартийного правления.
Ленин захватил власть от имени «советской демократии», а не от имени партии. Ни одно обращение Военно-революционного комитета не упоминало «большевиков». Прямое узурпирование власти одной партией было бы тогда неприемлемо для общества. Даже делегаты Съезда Советов, в значительной степени пробольшевистского, не поддержали идею монопольной власти партии: три четверти высказались за власть Советов, а меньшинство — за другие формы демократии. Политические союзники Ленина, такие как Каменев и Зиновьев, протестовали против исключения других социалистических партий и уходили в отставку. Это вынуждало Ленина сохранять фасад советской власти, даже когда все реальные рычаги сосредоточились в руках партии.
Кроме политической целесообразности были и более прагматические причины разделения партии и государства. Численность большевиков была невелика, а управление страной требовало огромного аппарата. В условиях ликвидации частной собственности и самоуправления, при полном контроле над экономикой, возникла необходимость опереться на прежнюю бюрократию и привлечь специалистов старого режима. Партия не могла управлять напрямую — она руководила через кадровый контроль. Ведомства возглавлялись партийцами, подчинявшимися не государству, а партии. Рост численности партии шёл в основном за счёт карьеристов, что ослабляло её идейную целостность, но укрепляло возможности управления.
Формальное разделение структуры также давало партии защиту. Все провалы можно было списать на бюрократию, оставляя за партией имидж безошибочного центра. За границей это позволяло отделить государственные действия от деятельности Коминтерна, представленного как независимое движение. Партийная организация, таким образом, выступала и как механизм контроля, и как щит, скрывающий истинные источники власти.
Сама трансформация России в однопартийное государство шла в два этапа: разрушение и созидание. Первый — стихийный и хаотичный — был направлен на уничтожение старого порядка: самоуправления, армии, суда, партий, печати, собственности. Это был не просто захват, а именно сокрушение, в духе марксистской идеи 1871 года — не использовать прежнюю машину власти, а разбить её. Второй этап требовал дисциплины и систематичности: нужно было создать новую государственность, которая выглядела бы как власть Советов, но по сути всё больше напоминала абсолютную власть, стилистически продолжающую традиции московского самодержавия. Советы оставались номинальным центром власти, но реальным шагом было освобождение от их контроля, затем — роспуск Учредительного собрания, и, наконец, превращение самих Советов в исполнительное звено партии.
Так был завершён процесс строительства нового режима. Сначала на территории центральной России, позже — по всей стране. Эта государственная модель объединила в себе разрушительный радикализм и технократическую дисциплину, став в XX веке одним из самых влиятельных и опасных политических изобретений.
***
Большевистская партия, несмотря на формальное отсутствие в законодательстве, с самого начала воспринималась как движущая сила власти. Ленин на X съезде в 1921 году без обиняков заявил, что решения партии обязательны для всей республики. Сталин позже сформулировал это ещё откровеннее: ни один значимый вопрос в Советском Союзе не решается без указаний партии. Парадоксально, но при этом сама партия долгое время оставалась юридически «невидимой». Ни в первой конституции 1918 года, ни в редакции 1924 года она не упоминалась вовсе. Только в Сталинской конституции 1936 года партия впервые получила официальное определение — как «руководящее ядро всех организаций трудящихся». Такая невидимость в законе при полной власти в реальности была глубоко укоренённой чертой российского политического устройства: самодержавие, например, столетиями оставалось без формального определения, а крепостное право вообще никогда не было точно описано в законодательстве.
Партия сохраняла статус частной организации, полностью неподконтрольной обществу и государству. Её внутренние правила, кадровая политика, механизмы принятия решений не подлежали никакому внешнему контролю. Как подчёркивал Каменев, страна управлялась кучкой коммунистов — элитной кастой, совершенно не соразмерной масштабам страны и замкнутой на себя. В этом заключалась системная аномалия: источник высшей власти в государстве оставался вне правового поля. Даже марксистская теория не могла объяснить такую конструкцию — ни как часть «воли народа», ни как классический институт власти. Теоретики вынуждены были прибегать к абстракциям вроде «общей воли» Руссо — нечто вроде коллективного духа, не требующего формального воплощения.
К 1921 году партия пережила стремительный рост. С 23 тысяч человек в феврале 1917-го до 250 тысяч к 1919 году, и до 730 тысяч — включая кандидатов — к марту 1921-го. Этот наплыв во многом объяснялся не идеологической убеждённостью, а осознанием, что партия — путь к выживанию и благополучию в условиях новой власти. Партийный билет давал льготы, защиту, а главное — доступ к государственным ресурсам. В партию массово вступали те, кто искал карьеру, безопасность, или просто возможность выжить. Ленин осознавал опасность этого потока приспособленцев, но власть требовала управляемости. Поэтому он соглашался принимать всех, кто подходил по происхождению и был готов безоговорочно подчиняться. Одновременно он закреплял ключевые посты за «ветеранами» — проверенными людьми дореволюционной борьбы. К 1930 году более двух третей руководителей региональных парткомов принадлежали к этой старой гвардии.
Пока партия росла, в ней закреплялись антидемократические практики, которые сначала складывались стихийно, а затем были институционализированы. Центральный Комитет официально считался верховным органом, но из-за постоянных разъездов его членов реальные решения принимала малая группа, находящаяся в Москве. Ленин, редко покидавший столицу и опасавшийся покушений, неизменно председательствовал на заседаниях. Он владел ситуацией не только благодаря власти, но и способности убеждать. Даже в тех редких случаях, когда ему не удавалось собрать большинство, он добивался своего угрозой отставки. К концу 1918 года его авторитет стал непререкаем: даже Каменев, ранее вступавший с ним в споры, признал, что Ленин всегда оказывается прав.
Ленин плохо переносил обсуждения. На заседаниях Совнаркома он нередко просто листал книги, вступая в разговор, лишь чтобы озвучить решение. В первые годы после Октября он управлял страной совместно с Яковом Свердловым, человеком системного мышления и исключительной работоспособности. После смерти Свердлова в 1919 году возникла необходимость в институциональном оформлении централизованного управления. К Секретариату, созданному в 1917-м, добавились Политбюро — как высший политический орган — и Оргбюро, взявшее на себя административные функции.
Государственный аппарат, в частности Совет народных комиссаров (Совнарком), формально выполнял решения, принятые в партийных структурах. Ленин, как председатель Совнаркома, одновременно возглавлял и ЦК партии. Таким образом, важнейшие решения сначала обсуждались в Политбюро, а затем передавались на исполнение в государственные органы, где техническую реализацию обеспечивали специалисты, включая беспартийных.
При этом даже Ленин понимал, что одной партией нельзя перестроить страну. Уничтожив прежние социальные институты, большевики нуждались в участии масс. Но массы ничего не знали о социализме и диктатуре пролетариата. Их нужно было повести за собой, дав им не теоретические догмы, а ясную и осязаемую цель. Политика большевиков с самого начала заключалась в том, чтобы использовать энергию народа для разрушения старого мира, а затем направить её в русло создания нового — под полным партийным контролем.
***
После захвата власти большевики отлично понимали: для того чтобы удержать её, необходимо одновременно удовлетворить стихийные ожидания масс и обезвредить возможных противников. Ленин, обладая тонким политическим чутьем, поступил точно по схеме, описанной Петронием: сначала нужно предложить заманчивую приманку. В России роль такой приманки сыграл принцип «Грабь награбленное». Пока население занималось дележом — земли, имущества, оружия, — власть устраняла конкурентов.
Крестьяне с жадностью бросились делить помещичьи земли по «Декрету о земле». Каждый деревенский двор стремился отхватить свою долю, и весь первый зимний период после переворота крестьяне фактически выпали из политики: вся их энергия уходила в «дуван» — казачье слово, означающее дележ добычи. Это касалось и городов: рабочие фабрично-заводских комитетов, изгнав владельцев и администрацию, взяли под контроль предприятия. В реальности «рабочий контроль» означал распределение доходов и ресурсов завода между его работниками. Солдаты, прежде чем вернуться домой, разграбили арсеналы, увозя с собой оружие и амуницию. Так исчезли различия между частной, государственной и народной собственностью — всё стало трофеем, доступным тому, кто успел взять.
Ленин действовал по образцу Пугачёва, поощряя инстинктивное разрушение всего прежнего. Пугачёв в XVIII веке раздавал земли, зерно, обещал свободу от податей и армии, звал к уничтожению помещиков. Ленин делал то же самое — только в масштабах всей страны. Но в отличие от Пугачёва он намеревался не просто разрушить государство, а подменить его другим, более послушным.
К весне 1918 года это разрушение достигло предела: Россия распалась на множество независимых образований. Этнические окраины — Финляндия, Прибалтика, Украина, Кавказ, Польша — одна за другой провозгласили независимость. Формально их в этом поддержала большевистская «Декларация прав народов», дававшая право на отделение. На деле же большевики просто не могли в тот момент сдержать процесс распада. В их руках осталась территория исторической России середины XVII века — великорусское ядро.
Даже в центральной части страны власть дробилась: местные Советы всех уровней — от губернских до волостных — начали претендовать на полную самостоятельность. Каждый Совет действовал на свой страх и риск, не признавая никакой надстройки, кроме собственной пользы. Парадоксальным образом лозунг «Вся власть Советам», призванный укрепить власть, стал катализатором хаоса. В губерниях объявлялись республики, в волостях формировались фактически независимые крестьянские общины. Земля делилась строго по местному принципу, и каждая волость отказывалась делиться с соседями. Так возникли сотни самоуправляющихся анклавов. На деле политическая культура вернулась к феодальной модели, где каждый участок земли подчинялся своему «князьку».
Большевистское правительство попыталось навести порядок, создав весной 1918 года шесть административных областей. Каждая из них объединяла несколько губерний и имела собственный аппарат и даже свой Совет народных комиссаров. В Центральной Сибири, например, местные власти отказались признавать мирный договор с Германией и назначили собственного комиссара по иностранным делам. Губернии, в свою очередь, дробились на еще более мелкие единицы. В этих условиях лозунг «советской демократии» обернулся тотальной анархией, выгодной большевикам лишь на коротком отрезке времени: она мешала созданию централизованной власти, способной бросить им вызов.
Принятая в марте 1918 года Конституция РСФСР лишь закрепила этот хаос. Она была расплывчатой и противоречивой: утверждая, что высшая власть принадлежит Советам, она не объясняла, как распределяются полномочия между уровнями управления. Совет каждой территории провозглашался высшим органом власти, но одновременно обязывался исполнять решения центра — полный парадокс. Ленин почти не участвовал в её разработке: для него Конституция была лишь ширмой, скрывавшей истинный механизм власти — однопартийную диктатуру.
В это же время большевики стремились избавиться от подотчетности Центральному исполнительному комитету (ЦИК), органу, формально контролировавшему правительство. На Втором съезде Советов Ленин добился резолюции, предоставлявшей ЦИКу право смещать министров и контролировать Совет народных комиссаров. Но уже через десять дней он начал отступать от этого принципа. ЦИК попытался расширить состав правительства, включив туда представителей других социалистических партий. Профсоюз железнодорожников — Викжель — выдвинул ультиматум: без создания коалиционного социалистического правительства он организует забастовку. Это было особенно опасно: железнодорожники уже однажды, в 1905 году, сыграли ключевую роль в падении режима, и теперь могли парализовать транспортную сеть.
Под военной угрозой (наступление Керенского и Краснова) Центральный Комитет партии, без Ленина и Троцкого, пошёл на уступки. Было решено начать переговоры о коалиционном правительстве. Каменев и Сокольников приняли участие в совещании с представителями других партий, где согласились на участие эсеров и меньшевиков в Совнаркоме при условии признания ими итогов Октября. Однако уже на следующий день Викжель и партии выдвинули новое требование: отстранить большевиков от власти. Каменев в панике предложил, чтобы Ленин ушёл с поста главы правительства в пользу эсера Чернова, а большевики остались на второстепенных постах.
Ситуацию спасла военная победа: войска Краснова были остановлены. Как только угроза миновала, Ленин и Троцкий вернулись в политическую игру. Ленин пришёл в ярость: он потребовал немедленно прекратить политику «уступок» и продолжить переговоры лишь ради прикрытия военных действий. Большинство ЦК по-прежнему сомневалось. Ленин оказался в меньшинстве, его поддержали только трое. Это было унижение: партия колебалась, готовая пожертвовать диктатурой ради иллюзии широкой поддержки.
Именно тогда Троцкий выступил с решающим предложением: прекратить переговоры со всеми, кроме левых эсеров, единственной партией, разделявшей принципы Октября. Это позволило сохранить видимость компромисса и одновременно устранить реальную угрозу. Большевики остались у власти. Троцкий, как и Ленин, знал — масса подчиняется только силе. И пока эта сила была в их руках, можно было сидеть «на штыках», не заботясь о законности. Россия, писал он, ищет власть, которой можно подчиниться. И большевики были готовы ею стать.
***
Решив раз и навсегда покончить с сопротивлением внутри собственной партии, Ленин пошёл в наступление: он потребовал, чтобы Центральный Комитет осудил так называемую «оппозицию». Это выглядело странно, ведь именно Ленин оказался в меньшинстве. Тем не менее, резолюция была принята: десять голосов против пяти. Те, кто голосовал «против», — Каменев, Рыков, Зиновьев, Милютин и Ногин — подали в отставку. В открытом письме, опубликованном в «Известиях» 4 ноября, они заявили, что не желают нести ответственность за политику, которую они считают гибельной: за отказ от коалиционного правительства и за узурпацию власти одной партией. Они предупредили, что путь к однопартийному правлению может привести только к политическому террору и краху революции. Отставки прокатились по всему аппарату: ушли народные комиссары, низшие чиновники, даже некоторые функционеры Совнаркома. Все они подчеркивали: диктатура большевиков означает конец советской демократии.
Ленин не встревожился. Он знал, что выбора у оппозиции нет. Другие партии отвернулись от них, либералы посадили бы их в тюрьму, а правые — попросту повесили. Для выживания, физического и политического, у них оставался только Ленин. Как он и предполагал, «заблудшие овцы» вернулись.
Большевики не собирались делить власть. Они готовы были включать в правительство лишь тех, кто соглашался стать формальным прикрытием. Исключение было сделано на короткий срок — с декабря 1917 по март 1918 года, когда в Совнарком вошли левые эсеры. Но даже тогда власть оставалась в руках большевиков: они использовали Советы как ширму.
Формально Советы, а через них и Центральный Исполнительный Комитет (ЦИК), должны были контролировать правительство. ЦИК, избранный на Втором съезде Советов, позиционировался как парламент новой власти. Он создавал комиссии, планировал процедуры — вплоть до сложной системы пленумов и комитетов. Но все это казалось Ленину абсурдным: для него «советская демократия» не нуждалась в институтах контроля. Он игнорировал ЦИК с самого начала, не запрашивая разрешения ни на декреты, ни на назначения. Даже смена председателя ЦИКа — отставка Каменева и назначение Свердлова — прошла по личному решению Ленина. Он просто поручил Свердлову «просчитать голоса» и обеспечить нужный результат голосования.
То же произошло с заменой народных комиссаров после волны отставок: Ленин согласовывал кандидатуры с ближайшими соратниками, но не с ЦИКом. Он знал, что до поры до времени ему придется считаться с тем, что у ЦИКа сохранялось право утверждать или отклонять декреты. Однако и эту помеху он вскоре устранил.
На практике работа правительства в первые недели была неорганизованной до хаоса. Декреты мог принимать кто угодно — даже не входя в состав Совнаркома. Особенно громким оказался скандал вокруг декрета о печати, подписанного Лениным в день переворота. Он предусматривал закрытие всей «контрреволюционной» прессы, хотя критерии «контрреволюционности» не были определены. Эта мера — уничтожение независимой печати — вызывала ярость даже среди союзников. Левые эсеры и либералы возмущались, писатели и интеллигенция выступили с резким протестом. В Москве Военно-революционный комитет под давлением общественного мнения даже временно отменил действие декрета. Юрий Ларин, меньшевик, ставший советником Ленина, предложил ЦИКу отменить декрет, но не добился успеха. Тем не менее до лета 1918 года пресса ещё сохраняла определённую свободу — до тех пор, пока большевики не закрыли все независимые издания.
Чтобы избежать дальнейших конфликтов с ЦИКом, большевики пошли на юридическую хитрость: Ларин, без ведома Ленина, подготовил и издал декрет «О порядке утверждения и опубликования законов», который закреплял за Совнаркомом право немедленного введения в действие всех своих решений. ЦИК сохранял только право отменить их — задним числом. Это была прямая калька со статьи 87 царских Основных законов, дававшей правительству аналогичные полномочия в обход Думы. Новый советский режим пошёл по стопам самодержавия — только на этот раз без династии, но с партией.
ЦИК возмутился. На заседании 4 ноября Ленин и Троцкий были приглашены для объяснений, как министры, вызываемые на отчёт в дореволюционной Думе. Левые эсеры требовали прекратить произвольное издание декретов. Ленин вместо ответов обрушился с нападками: «советская власть не связана буржуазными формальностями», «парламентская обструкция — пережиток». Аргументы Троцкого были столь же произвольны: раз Советы представляют один класс, между ними не может быть противоположностей, а значит, нет нужды в парламентских процедурах. Разногласия — это уже почти контрреволюция. Формы можно игнорировать — важен «живой процесс». Фраза, которую мог бы повторить Муссолини.
Противники возражали: отчётность не есть буржуазная выдумка. Даже если завод переходит в руки рабочих, это не отменяет бухгалтерии. Однако большевики взяли верх. Ларинское предложение отменить Декрет о печати не прошло: 34 против 24. А затем наступил критический момент — голосование по вопросу доверия Совнаркому. Левый эсер Спиро предложил вотум недоверия. Большевики внесли контррезолюцию, разработанную М.С.Урицким, в которой закреплялось право правительства издавать законы без одобрения ЦИКа, в рамках программы съезда.
Результаты голосования оказались шаткими: девять большевиков ушли в отставку и покинули заседание. Осталась ничья. Чтобы избежать поражения, Ленин и Троцкий... проголосовали сами. Министры, голосующие за собственную легитимность. Это было вопиющее нарушение, но противники не ушли, не объявили демарш. В результате — 25 голосов за, 23 против. Большевики юридически закрепили за собой исключительное право издавать законы. Отныне декреты Совнаркома вступали в силу с момента публикации в «Газете временного рабочего и крестьянского правительства».
Это был поворотный момент. С этого дня Совнарком стал законодателем и исполнителем одновременно. ЦИК утратил даже иллюзию власти. До июля 1918 года он ещё оставался площадкой для критики, но с изгнанием всех небольшевистских депутатов он превратился в формальный придаток партии, штампующий её решения.
Эта бескровная узурпация напоминает провал Верховного Тайного Совета в 1730 году, когда попытка ограничить самодержавие натолкнулась на твёрдое «нет». Разница лишь в том, что теперь абсолютная власть закреплялась не за монархом, а за вождём партии. Ленин сконцентрировал в своих руках те же полномочия, что прежде принадлежали царю: его подпись превращала любой текст в закон. По словам Троцкого, Ленин управлял страной «как правительство» — не по процедуре, а по воле. Так, всего за две недели после Октября, Россия вновь оказалась в положении до 1905 года, когда вся власть исходила от одного центра — теперь уже не трона, а партийного штаба.
***
В бурном вихре разрушения старого порядка единственной крупной социальной группой, отказавшейся участвовать в разграблении страны и не поддавшейся обаянию большевистских лозунгов, оказалась интеллигенция. Именно она, с восторгом принявшая Февральскую революцию, почти единогласно отвергла Октябрьский переворот. Даже советские историки были вынуждены признать: образованные слои — студенты, преподаватели, писатели, служащие, актёры — «почти поголовно» отказались сотрудничать с новой властью. Сопротивление интеллигенции, пусть и бескровное, стало одной из самых масштабных и принципиальных форм гражданского протеста против большевизма.
Наиболее резонансной формой этого протеста стала всеобщая забастовка служащих. Её называли саботажем, но в действительности она была организованной и глубоко осознанной попыткой воспрепятствовать становлению однопартийной диктатуры. Возникшая стихийно, она быстро обрела координацию: забастовочные комитеты в учреждениях, затем — Комитет спасения Родины и Революции, в который вошли представители распущенных Советов, городской думы, профсоюзов и всех социалистических партий, кроме левых эсеров. Этот Комитет стал фактическим штабом ненасильственного сопротивления, призвав население к бойкоту власти узурпаторов.
Резолюция от 29 октября, принятая Петроградским союзом служащих, требовала немедленного прекращения работы во всех учреждениях. Ответ был решительным: министерства прекратили функционировать. Большевистские комиссары, пришедшие в бывшие министерства, находили лишь швейцаров и пустые кабинеты. Сам Троцкий испытал на себе унижение, когда попытался вступить в должность наркома иностранных дел: служащие выслушали его и дружно покинули здание. Аналогично был встречен и нарком труда Шляпников. Механизм государственной власти парализовался.
Забастовка распространилась и на частные учреждения: банки, почта, аптеки, типографии, школы. Самой острой оказалась блокада финансовой системы: Государственный банк и Казначейство отказались признавать Совнарком, продолжая обслуживать лишь представителей Временного правительства и легитимных муниципальных структур. Даже когда Совнарком угрожал арестами, отказывался платить пенсии, банки не выдавали деньги, ссылаясь на незаконность большевистского правительства.
7 ноября В.Р. Менжинский, нарком финансов, прибыл в банк с вооружёнными солдатами и оркестром, требуя 10 млн рублей. Банк отказал. Спустя несколько дней он вернулся с ультиматумом: мобилизация и увольнение — в случае отказа. Но и это не помогло. Только 17 ноября, прибегнув к насилию, большевики сумели прорваться в хранилища. Сейфы были вскрыты под угрозой оружия, и Менжинский с торжеством доставил Лениным 5 млн рублей — символическую добычу, добытую методами, не отличающимися от бандитского налёта.
В ответ служащие вновь проголосовали за продолжение забастовки. Лишь жесткий нажим, аресты и шантаж позволили большевикам понемногу подчинить себе финансовую систему. Именно из-за этого сопротивления Ленин учредил в декабре 1917 года ЧК — орган политического террора, изначально предназначенный для слома воли интеллигенции и бюрократии.
Паралич охватил не только столицу. В Москве забастовали городские служащие, а затем и рабочие муниципальных предприятий. Цель была ясна — повторить опыт всеобщей стачки 1905 года, вынудить правительство отказаться от диктата. Именно это давление заставило многих лидеров большевиков — Каменева, Зиновьева, Рыкова — задуматься о необходимости раздела власти. Но Ленин, как и прежде, отступать не собирался. Он считал: или победа, или гибель.
В середине ноября большевики начали планомерную контратаку. Они стали занимать одно за другим общественные учреждения. Шаг за шагом, здание за зданием, бюрократическая машина подчинялась угрозе. В конце декабря был захвачен департамент таможенных сборов. Таможенный чиновник Фаденев потребовал от коллег явиться на службу, пригрозив увольнением и преследованием. Вход в здание разрешался лишь тем, кто подписал обязательство о лояльности Совнаркому. Руководство департамента было смещено, на его место пришли мелкие служащие, согласные на сотрудничество.
Такой метод стал универсальным: сопротивлявшихся увольняли, на их места приходили младшие сотрудники, движимые карьерными надеждами. Государственный аппарат был завоёван силой, опираясь на социальный лифт, обещанный низшим слоям. Забастовка, потеряв надежду на успех, была окончательно подавлена в январе 1918 года — после роспуска Учредительного собрания, последнего символа возможного компромисса. С этого момента стало ясно: власть не собирается ни делиться, ни отступать. Путь назад был отрезан.
***
Первые недели существования Совета народных комиссаров были не просто трудными — они обнажили абсолютную неподготовленность большевиков к управлению страной. У нового правительства не было ни аппарата, ни денег, ни физического доступа к министерствам: их занимали бастующие служащие. Поэтому первые декреты и приказы издавались из 67-й комнаты Смольного — штаба Ленина, превращённого в неофициальный центр власти. Ленин, опасаясь за свою жизнь, почти не покидал помещения, окружённого охраной из латышских стрелков, и принимал только комиссаров. В этой полутемной, захламлённой комнате ленинского подполья, больше напоминавшей революционный штаб, чем центр исполнительной власти, начал функционировать высший орган советской республики.
Весь аппарат Совнаркома в первые недели представлял собой импровизированную группу из нескольких помощников. Секретарём был назначен двадцатипятилетний Николай Горбунов, не имевший никакого административного опыта. Вместе с В.Д. Бонч-Бруевичем, личным секретарём Ленина, они начали набирать клерков. К концу года в Совнаркоме работало всего 48 канцелярских работников, позже прибавилось ещё 17 — главным образом молодых женщин, зачастую с «буржуазным» прошлым. Символ власти нового типа выглядел, по сути, как кружок революционеров-любителей, окружённый стенами враждебной или инертной страны.
До середины ноября Совнарком не функционировал как коллегиальный орган: за три недели состоялось только одно официальное заседание. Большинство декретов принимались отдельными комиссарами — или по собственному почину, или в малом кругу — и даже не всегда с ведома Ленина. Горбунов вспоминал, что тот поручал ему отправлять телеграммы в провинцию по собственному усмотрению, просматривая только каждую десятую. Из пятнадцати первых декретов лишь два обсуждались Совнаркомом официально — о печати и о выборах в Учредительное собрание.
Лишь 15 ноября Совнарком начал регулярно заседать. На первом полноценном заседании стояло 20 пунктов повестки. Было решено перевести комиссариаты из Смольного в здания бывших министерств, что стало возможным лишь при помощи вооружённых отрядов. С тех пор заседания стали проводиться ежедневно, преимущественно по вечерам. Наркомы — закалённые подпольщики — чувствовали себя неуверенно в роли государственных управленцев. Как вспоминал меньшевик Симон Либерман, атмосфера заседаний напоминала скорее конспиративное собрание революционного кружка, чем совет министров: кожаные куртки, шинели, валенки, полулежащие фигуры и нелепый, почти бытовой беспорядок.
Ленин, привыкший к организованности, пытался навести порядок: строго придерживаться повестки, штрафовать за опоздания. Но содержание заседаний оставалось техническим. Политические решения принимались не здесь, а в Политбюро партии. Совнарком — как и Совет труда и обороны — занимался реализацией директив, уже сформулированных партийной верхушкой. Он стал органом не стратегии, а исполнения.
Чтобы разгрузить его повестку, 18 декабря создали Малый Совнарком. Формально все постановления становились законами только после подписи Ленина (и, как правило, ещё одного комиссара) и публикации в «Ведомостях». Эти акты назывались «декретами». Если же документ издавался отдельным наркомом, он именовался «постановлением». Однако и это различие быстро утратило смысл. Законы издавались хаотично, подчас без публичности, и, если мера могла вызвать негативную реакцию, её публиковали от имени ЦИКа, перекладывая ответственность. Некоторые решения вообще не были обнародованы: так было с созданием ВЧК, с практикой взятия заложников и целым рядом «особых» директив. По сути, большевики возродили практику тайного законодательства — царских циркуляров, не предназначенных для публичной печати.
В первые месяцы власть использовала декреты как оружие пропаганды. У большевиков не было ни рычагов исполнения, ни гарантий, что власть продержится — поэтому декреты скорее служили декларациями намерений, учебными моделями для грядущих поколений революционеров. Из-за этого они отличались небрежностью, расплывчатостью, риторикой. Только спустя три месяца Ленин начал относиться к законотворчеству серьёзно: в январе 1918 года он обязал наркоматы согласовывать законопроекты с комиссариатом юстиции. Постепенно старые бюрократы, взятые на службу, начали возвращать формальной стороне советской власти видимость порядка. Законы стали длиннее, сложнее, юридически вывереннее. Административная форма прежнего государства постепенно, как панцирь, обволакивала суть новой диктатуры.
***
Чтобы окончательно ликвидировать остатки легитимной демократии и утвердиться у власти, большевикам оставалось устранить последнее, но принципиально важное препятствие — Учредительное собрание. Это был первый в истории России общенациональный орган, избранный на основе всеобщего, равного и прямого избирательного права. Его созыв был не только юридическим актом, но и символом надежды, связанной с Февральской революцией. Любая попытка сорвать его работу воспринималась бы как откровенная узурпация власти и прямое предательство революционного мандата.
Парадоксально, но до Октябрьского переворота большевики сами были самыми шумными защитниками идеи Учредительного собрания. Они обвиняли Временное правительство в затягивании выборов, обещали, что только Советы могут довести страну до выборов, и представляли себя как защитников воли народа. Эта риторика, столь убедительно звучавшая летом и осенью 1917 года, теперь стала для них ловушкой. Они не могли просто отменить выборы — им пришлось в них участвовать, активно агитировать, изображать приверженность процедурам, которые вскоре собирались отвергнуть.
Понимая, что итоги голосования, скорее всего, не будут в их пользу, большевики начали готовиться к атаке. В Петрограде с 1 ноября было введено военное положение, запрещены митинги и собрания. Декрет о печати стал инструментом, направленным на подавление политических конкурентов. Несмотря на эти меры, выборы прошли по всей стране. Голосование было активным, особенно в деревне, где крестьяне часто отдавали голоса за эсеров, не деля их на «левых» и «правых».
Результаты выборов подтвердили худшие опасения большевиков. Победу с большим отрывом одержали эсеры, набравшие более 40 % голосов. Большевики получили 24 %, третье место заняли меньшевики. Национальные партии — украинские эсеры, грузинские меньшевики, армянские и азербайджанские националисты — собрали около 13 %. Даже либеральные кадеты, хотя и получили лишь 5 % в целом по стране, продемонстрировали силу в городах, особенно в Москве и Петрограде, где соперничали с большевиками за первенство.
Для Ленина эти цифры стали тревожным сигналом. Большинство населения не поддержало ни большевистскую программу, ни их методы. Даже крестьянство, ради которого был принят Декрет о земле, не дало им голосов. Обвиняя эсеров в том, что их раскол произошёл слишком поздно и избиратели не имели возможности выбрать между «правыми» и «левыми», Ленин пытался объяснить поражение, но и там, где левые эсеры участвовали в выборах отдельно, их поддержка была ничтожной. Большевики не могли рассчитывать на легитимное большинство в Собрании: из 715 мест они получили 175, даже с союзниками — около 30 %.
Однако были и обнадеживающие моменты. Большевики уверенно победили в крупнейших промышленных центрах и гарнизонах, обеспечив себе опору в Петрограде, Москве и на фронте. Именно эти территории стали впоследствии базой для мобилизации в Гражданской войне. Солдаты, уставшие от войны, отдавали предпочтение партии, обещавшей немедленный мир. Ленин видел в этих гарнизонах «ударный кулак» революции, способный подавить любое сопротивление.
Совнарком отложил открытие Учредительного собрания, сославшись на невозможность собрать кворум. На деле оттяжка времени позволяла подготовиться к разгрому парламента. Было решено собрать параллельный Третий съезд Советов, наполненный сторонниками большевиков и левыми эсерами. Одновременно в Петроград стягивались вооружённые отряды, преимущественно матросы и латышские стрелки. Провинциальным Советам велено искать нарушения в выборах, чтобы оспорить легитимность результатов.
Против этой кампании выступили социалистические партии и различные профессиональные объединения, сформировав Союз защиты Учредительного собрания. Тем не менее, первый удар пришёлся не по Собранию, а по избирательной комиссии — «Всевыбору». Её члены были арестованы, а структура переформатирована под контролем ЧК. Это позволило большевикам контролировать информацию о результатах голосования.
Несмотря на давление, сторонники Собрания настаивали на его открытии 28 ноября. В Таврическом дворце собрались депутаты, несмотря на окружение дворца войсками. Появились массовые демонстрации с лозунгами «Вся власть Учредительному собранию». Хотя солдаты и не препятствовали демонстрантам, атмосфера всё больше напоминала осаду. На следующий день депутатов не пустили внутрь. Эти события стали генеральной репетицией будущего насильственного разгона.
Продолжая наступление, большевики обрушились на кадетскую партию. Редакции их газет подверглись разгромам. 28 ноября Ленин подписал указ об аресте «вождей гражданской войны против революции», фактически объявив кадетов вне закона. Это был первый случай запрета политической партии в советской России. Известные кадетские лидеры были арестованы, двое — Шингарев и Кокошкин — убиты в больнице. Этот акт открыл череду политических репрессий, а также показал: большевики намерены и дальше избирательно устранять оппозицию, не рискуя сразу вступать в открытую войну со всеми несогласными.
Ни меньшевики, ни эсеры не протестовали против этого запрета. Их равнодушие стало зловещим предвестием того, как поэтапно будет разрушена вся система партийной политики в России. Большевики выигрывали время, расчищая поле перед финальным ударом по Учредительному собранию.
***
Ближайшие соратники Ленина колебались: что делать с Учредительным собранием — разогнать его силой или попытаться использовать? Некоторые, как Бухарин, предлагали сделать Собрание формальностью: изгнать кадетов, объявить свою фракцию революционным Конвентом, а остальных — арестовать. Сталин счел такой план нереалистичным. Ленин предложил иную тактику — допустить открытие, но поставить такие условия, при которых Собрание лишалось бы реальной независимости. Он надеялся изменить его состав через процедуру отзыва депутатов, представляя это как подлинное проявление демократии. Однако такой маневр требовал времени, а Собрание могло за это время принять нежелательные решения.
12 декабря Ленин окончательно определился. В «Правде» вышли его «Тезисы об Учредительном собрании». Они были одновременно политическим приговором и идеологическим обоснованием репрессии. Ленин утверждал, что условия, в которых проводились выборы, устарели: страна изменилась, социалисты разделились, а классовая борьба обострилась. Сам факт выборов, прошедших всего за две недели до написания статьи, был проигнорирован. Ленин просто объявил, что результаты больше не отражают волю народа. Учредительное собрание он обвинил в пособничестве «контрреволюции», а всякое уважение к его мандату — в государственной измене. Логика была проста: если избранные представители не подчиняются Совнаркому, значит, они подлежат уничтожению.
На Собрание были поставлены ультимативные условия: депутаты должны были признать диктатуру большевиков и согласиться на произвольную ротацию состава. В противном случае, предупреждал Ленин, конфликт будет решаться «революционным путем». Одновременно Совнарком назначил Третий съезд Советов на 8 января — он должен был стать новой витриной «народной воли», уже полностью подконтрольной большевикам.
Официальная позиция закрепилась 3 января: ЦИК большевистским большинством провозгласил лозунг «Вся власть Учредительному собранию» маской контрреволюции. Публика уже знала, что большевики готовят силовой разгон. В ответ оппозиция активизировалась. Союз защиты Учредительного собрания начал мобилизацию: агитация в казармах и на заводах, петиции в защиту собрания, массовая печатная пропаганда. Основной посыл был прост: Учредительное собрание — единственный легитимный орган власти, способный дать России демократическую конституцию.
Но в этот момент сказался главный просчет социалистической оппозиции. Они не решались выступать против большевиков с оружием, опасаясь раскола в левом лагере. Им казалось, что диктатура Совнаркома — лишь временное отклонение, вызванное хаосом революции, и что большевики в итоге согласятся на коалицию с другими социалистическими партиями. Отсюда — стратегическая парализация: нарастающее недовольство, но без готовности к решительным действиям.
Даже когда возник план организовать вооружённую демонстрацию 5 января, инициаторы, такие как эсер Фёдор Онипко, натолкнулись на отказ ЦК партии. Не желая проливать кровь, эсеры запретили и покушение на Ленина, и уличную вооружённую акцию. Солдаты, готовые поддержать сопротивление, отказались участвовать в демонстрации без оружия. Они прекрасно понимали, что большевики стрелять не постесняются, и не желали быть мишенями.
В отличие от своих противников, Ленин действовал без колебаний. Он понимал, что попытка сохранить в стране хотя бы один независимый орган власти — это угроза его диктатуре. Поэтому разгон Собрания готовился, как военная операция. В казармы были направлены агитаторы, распространявшие миф, что Собрание — орудие буржуазии. Но убедить гарнизоны открыто выступить против Собрания большевики не смогли. Они не осудили его, а лишь заявили, что поддержат только в случае сотрудничества с Советами.
Настоящая ставка делалась на проверенные штыки — матросов, красногвардейцев и, особенно, латышских стрелков. Последние, по словам Ленина, были «нужны для решимости», потому что «мужик может колебаться». Именно с этого момента началось их постоянное участие в подавлении внутренней оппозиции в России.
Вечером 4 января в городе было объявлено военное положение. Все митинги были запрещены, у Таврического дворца установлены пулемёты. Ленин поручил формировать Чрезвычайную военную комиссию. Одновременно на заводах и фабриках большевики встречали резкое недовольство: даже те рабочие, кто голосовал за них, не могли понять, почему партия революции стремится разогнать демократически избранный парламент.
Ближе к 5 января большевистская пресса резко усилила давление. Угрожали «гиенами капитала», обвиняли Керенского и Савинкова в попытке контрреволюционного переворота, а сам день называли «решающим боем с врагами народа». Страна готовилась к столкновению, в котором демократия могла рассчитывать только на собственную наивность и большевистскую милость, которой не было.
***
5 января 1918 года, в день, когда должно было открыться первое и единственное заседание Учредительного собрания, Петроград напоминал осаждённую крепость. Окрестности Таврического дворца были наполнены войсками, орудиями, пулемётами, боевыми кухнями и нервной, вооружённой до зубов охраной. Вооружённые матросы и латышские стрелки прочёсывали улицы, проверяли документы и досматривали каждого, кто пытался пройти. Всё было готово не к парламентскому заседанию, а к отражению или нанесению удара. Ленин, находившийся в ложе над залом, не скрывал тревоги: он ждал вестей с улиц, где, несмотря на запрет, разворачивались демонстрации в поддержку Учредительного собрания.
Демонстрация была подготовлена Союзом защиты Учредительного собрания: шествие должно было мирно пройти по городу с лозунгом «Вся власть Учредительному собранию». Однако сила массового выступления была подорвана отсутствием поддержки со стороны армии и рабочих. На улицы вышли преимущественно студенты, служащие и представители интеллигенции. И хотя общее число участников достигло десятков тысяч, их быстро рассеяли пулемётным огнём. На Литейном проспекте, у Кирочной и Шпалерной улиц большевистские войска открыли стрельбу по невооружённой толпе. Демонстрация была разогнана, лозунги сорваны и сожжены, а её участники — преследуемы.
Это была первая с 1905 года резня мирных демонстрантов в столице. Момент был предельно символическим: как и двенадцать лет назад, погибших похоронили на Преображенском кладбище 9 января, в день Кровавого воскресенья. На венках было написано: «Жертвам самодержцев из Смольного». В своих статьях Максим Горький провёл прямую параллель между новой и старой тиранией.
Когда стало ясно, что улицы под контролем, и демонстранты не окажут серьёзного сопротивления, Ленин дал команду открыть заседание. В зале присутствовали 463 депутата. Большинство — эсеры, 136 — большевики, 40 — левые эсеры. Заседание началось под свист, выкрики и ругань большевиков и охраны, переполнявших балконы и коридоры. Атмосфера была напряжённой, почти военной. Среди охраны многие были пьяны, вооружены, некоторые направляли винтовки на ораторов.
С самого начала большевики попытались навязать повестку: они предложили Собранию принять «Декларацию прав трудящихся и эксплуатируемых масс». Этот документ, заимствовавший форму у французской революции, был по сути манифестом большевистской диктатуры. В нём признавались декреты Совнаркома о земле, рабочем контроле и национализации банков. Главное же требование состояло в том, чтобы Учредительное собрание отказалось от своей законодательной роли и передало её Советам, то есть — большевикам.
Эта декларация была отвергнута большинством голосов: 237 против 136. После этого большевики покинули заседание, заявив, что собрание находится в руках «контрреволюции». Левые эсеры остались, но вскоре ушли и они. Ленин, который весь вечер следил за происходящим с ложи, не выступил ни с одной речью: он не желал признавать легитимность собрания. ЦК большевиков в этот момент уже собрался в другом зале и проголосовал за окончательный роспуск Учредительного собрания.
Около четырёх утра, когда оставшиеся депутаты продолжали работу, к трибуне вышел матрос Анатолий Железняков. Он объявил, что караул устал и требует покинуть здание. Чернов, председатель Собрания, отказался прекратить заседание, но сил у него уже не было: зал заполнили красногвардейцы, дебаты были окончательно заглушены шумом, свистом и угрозами. Формально заседание было перенесено на вечер следующего дня, но утром 6 января Свердлов и ЦИК опубликовали указ о роспуске Учредительного собрания. Оно было уничтожено без формального разгона — его просто больше не пустили в Таврический дворец.
Большевистская пресса сопровождала событие шквалом агитации. В «Правде» звучали новые обвинения: противники были объявлены «холопами американского доллара» и «убийцами из-за угла». Это был первый раз, когда большевики официально связали своих политических противников с иностранным капиталом, создавая образ «врага народа» в новом, внешне-политическом измерении.
8 января Ленин и его сторонники собрали альтернативу — Третий Всероссийский съезд Советов. В нём 94 % мандатов принадлежали большевикам и левым эсерам. Этот съезд узаконил уже совершённый переворот: он объявил Россию Федерацией Советских Республик, утвердил «Декларацию прав» и придал Совнаркому статус постоянного правительства. Одновременно было утверждено обязательство всеобщей трудовой повинности — впервые на законодательном уровне закрепив неотъемлемый элемент социалистической диктатуры.
Учредительное собрание было устранено не просто как политический орган, а как сама идея представительной демократии. Разгон произошёл в атмосфере фарса, где бессилие гражданского общества встретилось с безоглядной решимостью вооружённой партии. Ленин доказал, что революционная целесообразность для него важнее любого электорального результата. Так была окончательно похоронена республика, рождённая Февральской революцией, и на её месте оформился новый, советский порядок, сочетающий авторитаризм с идеологической декларативностью.
***
Разгон Учредительного собрания 5 января 1918 года оказался поворотным моментом русской революции. Он выявил не только истинные намерения большевиков, но и предел готовности оппозиции к сопротивлению. В отличие от Франции 1789 года, Россия не ответила на этот акт государственного насилия восстанием. Апатия, охватившая общество после года анархии и неопределенности, стала тем фоном, на котором большевики обрели свое подлинное господство. Именно январь, а не октябрь 1917 года, стал началом их диктатуры, поскольку с этого момента исчезли и иллюзии, и надежды на возможный компромисс или демократическое развитие событий. Народ принял новую власть не потому, что разделял её идеалы, а потому, что жаждал элементарного порядка. Даже те, кто презирал большевиков, особенно представители старых сословий, втайне надеялись, что они «разгонят всю эту публику» — от интеллигенции до уличной толпы.
Молчаливое принятие насилия стало легитимацией силы как формы правления. Разочарование, страдание и отчуждение не породили бунт, а лишь закрепили власть тех, кто взял «палку». И в этом отказе от сопротивления ключевую роль сыграла интеллигенция. Она, вырастив рабочий протест, воспитав крестьянскую сознательность, отказалась довести свою работу до конца. Её принципы оказались неподъемны для практики. Рабочие ждали от неё воли, организации и защиты, но получили советы воздержаться от насилия. Предав Учредительное собрание, интеллигенция предала и саму идею демократической революции, оставив её на произвол судьбы. Троцкий неслучайно насмехался над эсеровскими депутатами, пришедшими в Таврический со свечами и бутербродами, но без оружия: они не хотели войны, а потому проиграли.
Крестьяне вообще остались в стороне. Для них выборы были формальностью, исполненной по велению агитаторов. Что происходило в столице, волость не касалось. У рабочих же — особенно в Петрограде — ожидания были выше. Они голосовали за большевиков, веря, что после выборов Учредительное собрание создаст справедливую власть. Их подписи под петициями, их участие в митингах и резолюциях говорили о разочаровании. Но когда стало ясно, что большевики готовы стрелять, сопротивление быстро сошло на нет. Наиболее сознательные группы попытались организовать независимые представительства — сначала в форме собраний уполномоченных, затем в виде альтернативных Советов. Но без поддержки политических сил, которые продолжали опасаться гражданской войны, это движение угасло.
Большевики поняли главное: решающее большинство их противников не хочет и не готово к насилию. Власть может оставаться в их руках до тех пор, пока они будут готовы стрелять первыми. Этот урок был усвоен быстро и окончательно. Страх стал главным механизмом управления, а подавление — методом убеждения. После 5 января сила перестала быть инструментом последней инстанции — она стала первой.
Однако уже через несколько месяцев большевики столкнулись с новым, не менее опасным вызовом — от тех, кто привёл их к власти: рабочих. Продовольственный кризис, экономический паралич, массовая безработица, холод и голод превратили надежду на «власть рабочих» в горькую иронию. К весне 1918 года Петроград потерял более половины своего рабочего населения. Те, кто остался, начали искать пути выражения недовольства. Возникла новая форма — собрания уполномоченных от заводов. С марта по июнь их встречи становились всё более решительными: они осуждали политику Совнаркома, требовали возвращения к выборам, восстановления Учредительного собрания, свободной торговли хлебом и конца диктатуре.
В ответ большевики шли на экономические уступки, увеличивали пайки, но также применяли репрессии: аресты, обыски, закрытие газет. Когда перевыборы Советов начали приносить успех социалистическим оппонентам — меньшевикам и эсерам, — они были просто отменены, а сами Советы, где большевики оказались в меньшинстве, распущены. Манипуляции с мандатами, подтасовка результатов, административный произвол — всё это стало новой нормой. В Петрограде и Москве рабочие стали открыто заявлять: нынешняя власть не рабочая. Они требовали новой легитимности, новых выборов, новых лидеров. Призывы к политической забастовке стали звучать всё громче.
Но эти попытки вырваться из-под власти партии снова были остановлены. Большевики поняли, что теряют контроль, и ответили традиционно — запретами и насилием. 20 июня был убит Володарский — глава петроградской ЧК, что дало повод для репрессий. Начались аресты рабочих активистов. Были разогнаны рабочие собрания, ликвидированы независимые представительства. Выборы в Петроградский Совет, где большевики проиграли, были пересчитаны так, чтобы восстановить их подавляющее большинство. В тех случаях, где даже это не помогло, применяли прямое давление: избивали оппонентов, запрещали выступать, уничтожали любую альтернативу.
К июлю 1918 года борьба была окончена. Первая в истории революционная политическая забастовка не удалась: рабочие устали, разуверились, испугались. А социалисты, снова, как в январе, отказались поддержать народ действием, надеясь, что сама сила правды заставит большевиков отступить. Этого не случилось.
Таким образом, именно в промежутке между январем и июлем 1918 года в России окончательно оформилась система однопартийной диктатуры. Разгон Учредительного собрания стал не концом, а началом процесса. Оппозиция была устранена, рабочее самоуправление — задавлено, Советы — подчинены. Большевики убедились, что могут править, не спрашивая разрешения. И больше никогда его не спрашивали.
