После Октябрьской революции главной задачей большевиков стало удержание и распространение власти на территории всей страны. Однако добиться этого в условиях продолжающейся войны было невозможно. Ленин ясно понимал: если не заключить мир с Германией, у власти не удержаться. Армия, насквозь крестьянская, была истощена и вымотана, её терпение на исходе. Мир нужен был срочно — как передышка, чтобы собрать силы, наладить управление и создать свою армию.
В декабре 1917 года, когда большинство большевиков отвергало предложенные Германией условия, Ленин настаивал на их принятии. Он считал, что выбора нет: подписание мира — единственный способ выжить и закрепить власть. Его оппоненты, среди которых было немало убеждённых интернационалистов, видели в этом шаге предательство мировой революции и социалистических идеалов. Они верили, что советская власть выстоит лишь в случае революции в Западной Европе, и были готовы жертвовать настоящим ради надежды на будущее. Ленин, в отличие от них, исходил из обратного: выстоять в одной стране — уже шанс. Пусть и временный. Так партия оказалась расколота между теми, кто готов был заключить «постыдный» мир ради выживания, и теми, кто ставил идею выше тактики.
Этот спор стал первой ареной, на которой большевики вырабатывали собственный подход к внешней политике, одновременно отвергая старый мир и вынужденно вступая с ним в диалог.
Дипломатия, к которой им пришлось обратиться, имела многовековую историю. Она зародилась в эпоху итальянских городов-государств, распространилась по Европе и к XVII веку оформилась в систему международного права. Её основа — признание права государств на существование, соблюдение правил общения между правительствами и честность в договорённостях. Даже войны велись с оглядкой на дипломатические нормы — с целью минимизировать разрушения и быстрее вернуться к миру. Эта система строилась на идеях естественного права, развиваемых ещё стоиками, и предполагала существование единого христианского мира, где даже колонии воспринимались как часть одной цивилизации. За пределами Европы международное право почти не применялось — это воспринималось как само собой разумеющееся.
Для большевиков все эти нормы были олицетворением враждебного, буржуазного мира, который они собирались уничтожить. Их цель была иной: не уладить конфликты, а превратить их в триггер революции. Прямое обращение к массам, минуя правительства, стало основным инструментом их стратегии. Дипломатическая честность воспринималась как моральная слабость, допустимая только внутри революционного движения. Во внешних отношениях, как и на войне, правит логика: кто победит — тот и прав.
Поначалу большевики надеялись, что революция перекинется на Европу. Каждое известие о забастовке воспринималось как предвестие грядущих восстаний. Газеты ежедневно сообщали о новых очагах революции: Германия, Финляндия, Франция. Пока жила эта надежда, внешняя политика не представлялась важной: главной задачей оставалось разжигание революционного пожара.
Но весной 1918 года стало ясно, что этот пожар не разгорается. Восстания подавлялись, массы продолжали подчиняться, а революция в России оставалась в одиночестве. Перед большевиками встала необходимость выстраивать новую внешнюю политику — не революционную риторику, а стратегию выживания. Проблема заключалась в том, что ни теоретическое наследие Маркса, ни опыт Парижской коммуны не давали ответов на вопрос, как должен действовать социалистический режим в качестве субъекта международных отношений.
Главное противоречие большевиков заключалось в двойственной роли: они одновременно были правителями государства и провозглашали себя авангардом мировой революции. В первом качестве им приходилось вести переговоры, подписывать договоры и защищать суверенитет страны. Во втором — они отрицали легитимность всех буржуазных правительств и призывали народы к восстанию против них. Эту двойственность невозможно было устранить, но её можно было обыграть — и большевики нашли способ.
Решением стало формальное разделение функций между государством и партией. Для контактов с внешним миром был создан комиссариат иностранных дел, укомплектованный проверенными кадрами, которые на публике вели себя как обычные дипломаты. Полпреды заседали в зданиях бывших посольств, носили фраки, соблюдали протокол. В то же время партия через Коминтерн и других агентов занималась подрывной деятельностью в тех странах, с которыми государство вело официальные переговоры.
Смыслом этого разделения было следующее: советское правительство не отвечает за действия партии. Даже если вся печать в стране под контролем большевиков, это не мешает утверждать, что антигерманская пропаганда — дело частных лиц. Так в сентябре 1918 года, отвечая на протест Берлина, советский комиссариат иностранных дел притворялся, будто свобода печати существует, а вмешиваться в неё нельзя.
Но когда иностранные державы пытались вести себя так же — обращаться, например, к Духонину, а не к Совнаркому, — большевики резко протестовали. Принцип невмешательства они активно использовали как щит против давления, даже если сами нарушали его постоянно и сознательно.
Таким образом, с первых месяцев своего существования советская дипломатия обретала свою особую форму: снаружи — обёртка традиционной дипломатии, внутри — аппарат революционного вмешательства. Эта форма, ставшая привычной для СССР на десятилетия, родилась из необходимости выживания, приспособления и идеологической двойственности, в которой большевики научились жить, не считая её противоречием.
***
Ленин, хотя и стремился к немедленным переговорам с Германией, не мог позволить себе открытого сближения с врагом России. По стране уже тогда ходили слухи, что он — германский агент. Поэтому вместо прямого обращения к Четверному союзу он сделал вид, будто инициирует переговоры со всеми воюющими державами. На деле Ленин вовсе не стремился к общему миру: такой сценарий лишил бы его шанса превратить войну в революционный катаклизм. Октябрьский переворот был, среди прочего, поспешным шагом, предпринятым из опасения, что мир будет заключён без участия большевиков. Теперь, когда все мирные предложения — от папы, Рейхстага и президента Вильсона — оказались проигнорированы, Ленин был уверен: союзники отвергнут и его инициативу. Это и дало ему возможность разыграть свою партию.
Принятый Вторым съездом Советов «Декрет о мире» предлагал трёхмесячное перемирие и сопровождался призывом к трудящимся Европы восстать и поддержать процесс мира и освобождения от эксплуатации. Но подлинной целью этого документа была не дипломатия в классическом смысле, а политическая провокация — попытка дискредитировать буржуазные правительства и разжечь недовольство внутри их стран. Это был первый акт новой дипломатии, в которой слово становилось орудием подрыва. Союзники отклонили предложение без промедления, после чего Троцкий уведомил Центральный Комитет о готовности России начать переговоры — но уже с Германией.
Для Германии падение России было почти чудом. Её положение напоминало события 1763 года, когда Россия неожиданно вышла из Семилетней войны, спасая Пруссию от разгрома. Теперь — то же самое: Россия выводится из войны, и Германия получает возможность перебросить армию на Западный фронт. Генерал Людендорф немедленно начал готовить весеннее наступление 1918 года. Он поддержал курс Рихарда фон Кюльмана, главы германской дипломатии, активно работавшего на сближение с большевиками.
На первый взгляд, все козыри были у Германии: регулярная армия, централизованная власть, признание в мире. У большевиков — разрозненные отряды, слабая легитимность, хаос. Но по факту положение Четверного союза было критическим. Экономика на грани коллапса. Австро-Венгрия едва держалась: её министр сообщал, что страна не доживёт до нового урожая. В Германии хлеба хватало лишь до весны. Поддержка войны в народе падала. Большевистские призывы к миру вызывали живой отклик: и простые солдаты, и социал-демократы, и правительственные чиновники боялись срыва переговоров. Один из лидеров германских социалистов Шейдеманн прямо говорил, что провал мира с Россией может стать концом Империи. В таких условиях мир был необходим обеим сторонам: не только Ленину, но и Кайзеру.
При этом у большевиков было мощное преимущество — понимание противника. Годы эмиграции, участие в западных социалистических кругах, знание языков — всё это дало им ясное представление о внутренних разломах в немецком обществе. Они знали, кого стравить с кем: генералов с фабрикантами, левых с правыми, рабочих с государством. Немцы же мало что понимали в своих новых визави. Большевики казались им кучкой неорганизованных идеалистов. Иногда — наивными, иногда — удобными. Их недооценивали. А тем временем большевики сознательно разыгрывали роль слабых и уступчивых, подогревая аппетиты Германии, чтобы выиграть время и сохранить контроль.
Немецкая политика по отношению к России — Russlandpolitik — имела и стратегический, и идеологический характер. Германия, отставшая в колониальной гонке, видела в России последний шанс на империю. Не имея доступа к ресурсам заморских территорий, она смотрела на восток. Политики, банкиры, военные считали, что Россия должна быть ослаблена и раздроблена. Это позволило бы аннексировать Прибалтику, создать пояс подконтрольных протекторатов — Польшу, Украину, Грузию — и отодвинуть Россию за Урал. Параллельно немецкий капитал должен был получить доступ к руде, зерну, шахтам — и в идеале превратить Россию в экономическую зависимость.
В этом плане большевики были партнёром мечты. Никто другой не был так готов к уступкам, так неспособен к сопротивлению и так ловко разрушал государственные структуры. Их некомпетентность и радикализм обеспечивали то, чего Германия желала: ослабление России до состояния перманентного кризиса. Потому в Берлине всё чаще звучали голоса, призывающие не только не устранять большевиков, но всеми силами поддерживать их. Адмирал Хинце и публицист Рорбах прямо говорили: большевики делают за нас работу по разрушению русского потенциала. Поддержка им — это не дружба, а инструмент расчленения геополитического соперника.
***
Когда Германия и Австро-Венгрия с готовностью приняли идею мирных переговоров, в Петрограде началась яростная борьба мнений. Внутри большевистской партии не было единства: одни, во главе с Лениным, настаивали на немедленном заключении мира почти на любых условиях; другие, включая Бухарина и вскоре Троцкого, рассматривали переговоры как арену для подстрекательства к революции в Европе.
Ленин, часто оставаясь в меньшинстве и временами буквально один, придерживался трезвого и мрачного взгляда на ситуацию. Он, как и его оппоненты, надеялся на мировую революцию, но не переоценивал шансы её скорого наступления. В отличие от них, он отдавал себе отчёт в способности буржуазных правительств Европы удерживать контроль и подавлять волнения. Он видел, что в России уже бушует гражданская война, в то время как в Европе революционный огонь только тлеет. Возможно, он недооценил степень ослабления стран Четверного союза, — но он ясно понимал, что Россия на грани краха. Без мира Советская власть могла быть уничтожена — будь то изнутри или извне. Чтобы её укрепить, нужны были организация, ресурсы, армия — и всё это было возможно лишь в условиях временного мира, каким бы унизительным он ни оказался. И хотя это означало временное предательство идеалов интернационализма, Ленин считал, что пока не будет спасена революция в России, она не сможет спасти никого другого.
Противоположная позиция, выраженная Бухариным, основывалась на глубоком недоверии к намерениям Германии. Если заключить мир, утверждали его сторонники, немцы не позволят использовать передышку: они отрежут Россию от её важнейших ресурсов — хлеба, угля, нефти — и оккупируют территории с половиной населения страны. Кроме того, они начнут активно поддерживать контрреволюционные силы. Новая армия, необходимая Советам, не сможет быть создана в условиях пассивности: она должна родиться в огне борьбы. Если нужно, можно даже оставить столицу и отступить вглубь страны — Россия велика, есть куда отходить. И пусть народ устал от войны и не желает умирать за лозунги, — но ужасы оккупации и насилие вторжения пробудят в нём волю к сопротивлению. Из этого сопротивления родится настоящая народная армия, готовая воевать за революцию. Победа такой революции — не только военная, но и моральная — вдохновит рабочих всего мира, поднимет их на борьбу, и тогда рухнет весь империалистический порядок.
Это столкновение взглядов — между тактическим реализмом Ленина и революционным максимализмом его противников — в начале 1918 года вылилось в острый кризис, поставивший под вопрос не только стратегию большевиков, но и саму целостность их власти.
***
Когда страны Четверного союза быстро откликнулись на большевистский призыв к миру, внутри самой России начались формальные переговоры. 15 (28) ноября 1917 года большевики вновь предложили начать переговоры, объявив, что поскольку державы Антанты не ответили на «Декрет о мире», Россия готова вести диалог с Германией и Австрией. Германия, ожидавшая этого, приняла предложение незамедлительно.
Русская делегация выехала в Брест-Литовск 18 ноября (1 декабря), возглавляемая А.А. Иоффе, бывшим меньшевиком и другом Троцкого. Помимо Каменева, в состав вошли представители от рабочих, солдат и крестьян — жест, адресованный массам. Примечательно, что в тот же самый момент, когда поезд делегации двигался на восток, большевистская пресса продолжала призывать германские войска к мятежу.
Переговоры открылись 20 ноября (3 декабря) в здании бывшего русского офицерского клуба. Германскую делегацию возглавлял Рихард фон Кюльман, дипломат с опытом общения с Лениным. Уже 23 ноября (6 декабря) был заключён краткий перемирный договор на 11 дней, вскоре продлённый до 1 (14) января 1918 года. Официально — чтобы дать шанс державам Антанты присоединиться к переговорам, но обе стороны прекрасно понимали, что этого не произойдёт. Кюльман прямо писал канцлеру, что выдвинутые Германией условия были столь унизительными, что союзники их не примут. Реальная причина затяжки — подготовка к основным переговорам и времени для манёвра. Германия, несмотря на перемирие, уже тогда начала перебрасывать дивизии на Западный фронт.
Желание большевиков наладить отношения с Германией выражалось и в том, что вскоре после перемирия в Петроград прибыла немецкая делегация под руководством графа фон Мирбаха. Официальной целью был обмен пленными и восстановление культурных и экономических связей. Ленин лично принял Мирбаха 15 (28) декабря. Именно эта делегация передала в Берлин первые объективные сведения о положении в Советской России. Среди прочего, Германия узнала о планах отказа большевиков от выплаты внешнего долга. В ответ германский Госбанк разработал схему, позволяющую минимизировать ущерб для Германии и максимизировать потери Антанты. Один из предложенных вариантов заключался в аннулировании только тех заимствований, которые были сделаны после 1905 года — как раз тогда, когда Германия выдала России основную часть кредитов.
Сами переговоры в Бресте возобновились 9 (22) декабря. Германскую делегацию по-прежнему возглавлял Кюльман, австрийскую — министр иностранных дел граф Чернин. К переговорам присоединились представители Болгарии и Турции. Германия потребовала признания отделения Польши, Курляндии и Литвы — регионов, уже находившихся под её контролем. Делегация прибыла с намерением заключить соглашение быстро, надеясь завершить процесс к Рождеству. Но она столкнулась с неожиданным сопротивлением. Иоффе, следуя установке тянуть время, выдвигал расплывчатые контрпредложения, говорил о мире «без аннексий и контрибуций», и настаивал на «праве народов на самоопределение» — лозунге, направленном в том числе и на колонии союзников.
Русская делегация вела себя как победители, будто условия диктуют они. Это сразу вызвало тревогу у немцев, которые начали сомневаться в искренности намерений большевиков. Обстановка переговоров была почти театральной: в зале — одетые с иголочки дипломаты Четверного союза, штабные офицеры, эксперты, бумаги, ордена; напротив — русские в мятой одежде, курящие трубки и говорящие скупо, разве что развёрнуто — о морали и философии. Один из наблюдателей сравнивал это с переговорами городских нотариусов с деревенскими учителями.
Неожиданно, в рождественском настроении, Чернин предложил уступить все территории, занятые Австрией, если державы Антанты согласятся на мирные переговоры. Это вызвало раздражение в Берлине: Германия надеялась на военное решение на Западе и не стремилась идти на уступки. В ответ на требования России предоставить народам Польши и других оккупированных территорий право на самоопределение, Кюльман ядовито заметил, что эти народы уже воспользовались этим правом, покинув Россию.
Официальные переговоры были отложены 15 (28) декабря, но закулисные заседания комиссий по экономике и праву продолжались. В Берлине тем временем начали расти сомнения: не используют ли русские переговоры лишь как прикрытие для подрывной работы в Европе? Сомнения усилились, когда германская разведка перехватила письмо Троцкого, в котором тот прямо писал, что Россия не намерена заключать сепаратный мир, а просто тянет время, чтобы подготовить мобилизацию международного социализма. В довершение к этому Советское правительство официально выделило два миллиона рублей на поддержку иностранных социалистических групп, а Иоффе потребовал, чтобы Германия, как и Россия, опубликовала переговорные протоколы — шаг, очевидно направленный на пропаганду среди немецких рабочих.
Всё это встревожило германское военное руководство. 7 января (25 декабря) Гинденбург написал кайзеру, обвиняя дипломатов в слабости. Переговоры с русскими, утверждал он, производят впечатление, будто Германия отчаянно нуждается в мире, что уже отражается на боевом духе. Его особенно беспокоила волна «братаний» между русскими и немецкими солдатами, поощряемая большевиками. Он призвал к немедленным решительным действиям: Германия должна двигаться на восток, чтобы укрепить позиции на Западе.
Кайзер согласился. Поддержка армии перевесила осторожность дипломатов. С этого момента условия мира перестали обсуждаться. Германия начала их диктовать.
***
Когда страны Четверного союза быстро откликнулись на большевистский призыв к миру, внутри самой России начались формальные переговоры. 15 (28) ноября 1917 года большевики вновь предложили начать переговоры, объявив, что поскольку державы Антанты не ответили на «Декрет о мире», Россия готова вести диалог с Германией и Австрией. Германия, ожидавшая этого, приняла предложение незамедлительно.
Русская делегация выехала в Брест-Литовск 18 ноября (1 декабря), возглавляемая А.А. Иоффе, бывшим меньшевиком и другом Троцкого. Помимо Каменева, в состав вошли представители от рабочих, солдат и крестьян — жест, адресованный массам. Примечательно, что в тот же самый момент, когда поезд делегации двигался на восток, большевистская пресса продолжала призывать германские войска к мятежу.
Переговоры открылись 20 ноября (3 декабря) в здании бывшего русского офицерского клуба. Германскую делегацию возглавлял Рихард фон Кюльман, дипломат с опытом общения с Лениным. Уже 23 ноября (6 декабря) был заключён краткий перемирный договор на 11 дней, вскоре продлённый до 1 (14) января 1918 года. Официально — чтобы дать шанс державам Антанты присоединиться к переговорам, но обе стороны прекрасно понимали, что этого не произойдёт. Кюльман прямо писал канцлеру, что выдвинутые Германией условия были столь унизительными, что союзники их не примут. Реальная причина затяжки — подготовка к основным переговорам и времени для манёвра. Германия, несмотря на перемирие, уже тогда начала перебрасывать дивизии на Западный фронт.
Желание большевиков наладить отношения с Германией выражалось и в том, что вскоре после перемирия в Петроград прибыла немецкая делегация под руководством графа фон Мирбаха. Официальной целью был обмен пленными и восстановление культурных и экономических связей. Ленин лично принял Мирбаха 15 (28) декабря. Именно эта делегация передала в Берлин первые объективные сведения о положении в Советской России. Среди прочего, Германия узнала о планах отказа большевиков от выплаты внешнего долга. В ответ германский Госбанк разработал схему, позволяющую минимизировать ущерб для Германии и максимизировать потери Антанты. Один из предложенных вариантов заключался в аннулировании только тех заимствований, которые были сделаны после 1905 года — как раз тогда, когда Германия выдала России основную часть кредитов.
Сами переговоры в Бресте возобновились 9 (22) декабря. Германскую делегацию по-прежнему возглавлял Кюльман, австрийскую — министр иностранных дел граф Чернин. К переговорам присоединились представители Болгарии и Турции. Германия потребовала признания отделения Польши, Курляндии и Литвы — регионов, уже находившихся под её контролем. Делегация прибыла с намерением заключить соглашение быстро, надеясь завершить процесс к Рождеству. Но она столкнулась с неожиданным сопротивлением. Иоффе, следуя установке тянуть время, выдвигал расплывчатые контрпредложения, говорил о мире «без аннексий и контрибуций», и настаивал на «праве народов на самоопределение» — лозунге, направленном в том числе и на колонии союзников.
Русская делегация вела себя как победители, будто условия диктуют они. Это сразу вызвало тревогу у немцев, которые начали сомневаться в искренности намерений большевиков. Обстановка переговоров была почти театральной: в зале — одетые с иголочки дипломаты Четверного союза, штабные офицеры, эксперты, бумаги, ордена; напротив — русские в мятой одежде, курящие трубки и говорящие скупо, разве что развёрнуто — о морали и философии. Один из наблюдателей сравнивал это с переговорами городских нотариусов с деревенскими учителями.
Неожиданно, в рождественском настроении, Чернин предложил уступить все территории, занятые Австрией, если державы Антанты согласятся на мирные переговоры. Это вызвало раздражение в Берлине: Германия надеялась на военное решение на Западе и не стремилась идти на уступки. В ответ на требования России предоставить народам Польши и других оккупированных территорий право на самоопределение, Кюльман ядовито заметил, что эти народы уже воспользовались этим правом, покинув Россию.
Официальные переговоры были отложены 15 (28) декабря, но закулисные заседания комиссий по экономике и праву продолжались. В Берлине тем временем начали расти сомнения: не используют ли русские переговоры лишь как прикрытие для подрывной работы в Европе? Сомнения усилились, когда германская разведка перехватила письмо Троцкого, в котором тот прямо писал, что Россия не намерена заключать сепаратный мир, а просто тянет время, чтобы подготовить мобилизацию международного социализма. В довершение к этому Советское правительство официально выделило два миллиона рублей на поддержку иностранных социалистических групп, а Иоффе потребовал, чтобы Германия, как и Россия, опубликовала переговорные протоколы — шаг, очевидно направленный на пропаганду среди немецких рабочих.
Всё это встревожило германское военное руководство. 7 января (25 декабря) Гинденбург написал кайзеру, обвиняя дипломатов в слабости. Переговоры с русскими, утверждал он, производят впечатление, будто Германия отчаянно нуждается в мире, что уже отражается на боевом духе. Его особенно беспокоила волна «братаний» между русскими и немецкими солдатами, поощряемая большевиками. Он призвал к немедленным решительным действиям: Германия должна двигаться на восток, чтобы укрепить позиции на Западе.
Кайзер согласился. Поддержка армии перевесила осторожность дипломатов. С этого момента условия мира перестали обсуждаться. Германия начала их диктовать.
***
Решение Троцкого выйти из войны без подписания мира поставило германское руководство в тупик. Стало очевидно: русские использовали переговоры как прикрытие для революционной пропаганды. Но что теперь делать? Продолжать переговоры, оказавшиеся пустой формальностью? Оказать давление, применив силу? Или вообще попытаться свергнуть большевиков, заменив их более покладистыми?
Дипломаты советовали сохранять хладнокровие. Кюльман, в частности, опасался, что продолжение военных действий на Восточном фронте вызовет недовольство немецких рабочих. Мирные настроения в стране были сильны, а сам факт возобновления войны подорвёт позиции правительства. Он также опасался, что Австро-Венгрия может отказаться от войны вовсе. Но среди военных таких опасений почти не было: они стремились к полной ясности на востоке, особенно перед запланированным весенним наступлением на Западном фронте. Чтобы перебросить войска и использовать украинские ресурсы, Германия должна была быть уверена в полной нейтрализации России.
Информация, поступавшая из России, убеждала в нестабильности большевистского режима. Адмирал Вальтер фон Кайзерлинк, прибывший в Петроград вместе с фон Мирбахом, слал тревожные донесения. Он видел в Советской власти «безумие у власти» — режим, созданный евреями и для евреев, смертельную угрозу европейской цивилизации. Он предлагал отодвинуть русско-германскую границу далеко на восток, чтобы обезопасить Германию, а заодно и перенести в Россию часть германской промышленности — словно бы начав новую «колонизацию».
Другие отчёты были схожи по тону. Ленин, утверждали они, был крайне непопулярен, и его жизнь охраняли лучше, чем жизнь любого царя. Большевиков поддерживали лишь латышские стрелки; если переманить их, власть большевиков рухнет. Эти данные производили впечатление на кайзера, и он склонялся к точке зрения генералитета.
На совещании в Бад-Гомбурге 13 февраля дипломатическая и военная линии столкнулись лоб в лоб. Кюльман настаивал на осторожности. Он считал, что оккупация Петрограда не решит проблему, а лишь подогреет революционные настроения. Лучше всего, говорил он, если свержение большевиков произойдёт руками самих русских, при скрытой поддержке Германии. Его поддержал вице-канцлер Пайер, ссылавшийся на усталость народа и невозможность вести затяжную войну на два фронта.
Но Гинденбург настаивал: если не нанести решающий удар на Востоке, война на Западе рискует затянуться. Кайзер согласился с генералами. Он заявил, что Троцкий приехал не для заключения мира, а для пропаганды, что он действует с согласия Антанты. Германия и Англия, по его словам, должны объединиться против большевизма, как против общего врага. Кайзер перешёл к антисемитской риторике: большевики, мол, связаны с мировой еврейской сетью — масонством — и русский народ отдан на их «месть».
По итогам совещания было решено: перемирие продлится до 17 февраля, после чего германская армия возобновит наступление. Первоначально рассматривался план свержения большевиков, но из-за возражений гражданских властей от него отказались. Задача осталась неясной: Германия колебалась между стремлением навязать мир и желанием устранить большевиков. Ни тогда, ни позже она так и не определила, что важнее — территориальные приобретения или создание в России приемлемого политического режима.
В конечном счёте взяла верх самая простая и древняя логика — логика захвата. Германия решила действовать силой. Не потому, что это был единственный путь, а потому, что среди множества противоречивых целей только одна — территориальная жадность — выглядела как ясная стратегия.
***
После того как Германия возобновила наступление 17 февраля 1918 года, большевики, опасаясь свержения, резко активизировали контакты с союзниками. В течение двух недель, предшествовавших ратификации Брестского мира, Ленин, Троцкий и их окружение, охваченные тревогой, начали искать спасения там, где ещё недавно видели злейших врагов. Они взывали к Франции, Британии и другим державам с призывом о помощи — и, вопреки ожиданиям, получили положительный отклик.
Особенно благожелательной оказалась Франция. Её руководство прекратило поддержку Добровольческой армии генерала Алексеева на юге России — ту самую армию, которую до недавнего времени надеялись использовать против Германии. Генерал Анри Ниссель, только что назначенный главой французской военной миссии, предложил не помогать «контрреволюционным» силам, и этот курс был принят. Нисселю было поручено наладить контакты с большевиками. Британский представитель Локкарт также высказывался против поддержки Добровольческой армии, считая, что именно большевики, как бы парадоксально это ни звучало, являются главной антигерманской силой в России.
21 февраля, в разгар кризиса, Троцкий через французского социалиста Садуля задал прямой вопрос: готова ли Франция оказать военную помощь для отражения германского наступления? Ответ последовал быстро и положительно. В тот же день Нуланс, посол Франции в России, телеграфировал Троцкому: в сопротивлении Германии Советская Россия может рассчитывать на военную и финансовую поддержку Франции. Ниссель пообещал направить военных советников и предоставил подробный меморандум с рекомендациями, как организовать оборону.
22 февраля этот вопрос был вынесен на обсуждение в Центральном Комитете. Троцкий представил французские предложения и призвал их принять. Ленин, отсутствовавший на заседании, прислал свою лаконичную поддержку: он не возражал против получения «картошки и оружия от разбойников англо-французского империализма». Решение было принято с минимальным перевесом — шесть голосов против пяти. Противниками выступили Бухарин и его сторонники, настаивавшие на продолжении «революционной войны». Потерпев поражение, Бухарин заявил о своём выходе из ЦК и редакции «Правды», но в действительности остался на своих постах.
После этого резолюция была утверждена и Совнаркомом, несмотря на протесты левых эсеров. Троцкий немедленно проинформировал Садуля о готовности принять помощь и пригласил генерала Нисселя на совещание в Смольный. Там шло обсуждение создания новых вооружённых сил с участием бывших царских офицеров. Ниссель полагал, что, обратившись к их патриотическим чувствам, большевики смогут добиться их поддержки — шаг, немыслимый ещё несколькими неделями ранее.
Эта резкая переориентация демонстрировала, насколько серьезно большевики опасались немецкой угрозы. В условиях, когда Германия, по совету Людендорфа и Гинденбурга, могла предпринять военный поход на Петроград, альтернатива была ясна: либо обратиться за помощью к бывшим врагам, либо потерять власть. Советское руководство понимало, что союзники готовы закрыть глаза на идеологию большевиков, если те вновь откроют Восточный фронт и допустят иностранные войска на свою территорию.
Наступление Германии и угроза свержения буквально вытолкнули большевиков в объятия Антанты. Сотрудничество зашло так далеко, что Ленин отправил в Париж Каменева в качестве неофициального дипломатического представителя. Каменев, добравшийся до французской границы через Лондон, прибыл туда уже после заключения Брестского мира. Франция отказала ему во въезде. На обратном пути его задержали немецкие власти, и он провёл в заключении четыре месяца.
Этот эпизод показал, насколько гибкой и прагматичной могла быть внешняя политика большевиков: за несколько недель они прошли путь от классового презрения к буржуазным державам до попыток выстроить с ними союз — ради выживания.
***
Когда в ночь с 22 на 23 февраля 1918 года Центральный Комитет и Совнарком приняли решение обратиться за помощью к союзникам, из Берлина прибыл долгожданный — и устрашающий — ответ. Германия больше не ограничивалась требованиями, выдвинутыми до срыва переговоров: теперь она настаивала на передаче всех оккупированных территорий, включая те, что были заняты за последнюю неделю, а также на признании независимости Украины и Финляндии, полной демобилизации российской армии и ряде экономических уступок. Форма этой ноты была ультимативной: 48 часов на ответ, ещё 72 — на подписание договора.
Большевистское руководство на два дня погрузилось в лихорадочные заседания. Ленин, вновь оказавшийся в меньшинстве, выступил с безапелляционным требованием: ультиматум нужно принять. Он не оставлял сомнений: отказ от мира — это конец не только революции, но и самой Советской власти. Чтобы склонить партию к капитуляции, Ленин прибегнул к последнему средству — пригрозил уйти с постов в правительстве и в партии. Эта угроза подействовала. Каждый понимал: без Ленина рухнет всё.
На заседании ЦК, где присутствовало пятнадцать человек, Ленин представил три резолюции: принять германский ультиматум, начать подготовку к будущей революционной войне и учесть мнение советов крупнейших городов. Первую резолюцию поддержали семь членов, четыре выступили против, остальные воздержались. Вопрос был решён. Бухарин и трое его сторонников снова заявили об отставке, сохранив при этом возможность агитировать против мира.
Решение требовало утверждения Центральным исполнительным комитетом. Ленин, не сомневаясь в исходе, приказал радиостанции в Царском Селе держать канал связи с Германией открытым. Вечером, на заседании Исполкома, он выступил с докладом. Противники покинули зал или воздержались. В итоге — 116 голосов за, 85 против, 26 воздержались. Этого хватило, чтобы Ленин от имени ЦИК отправил Германию телеграмму с безоговорочным согласием на условия мира.
Утром 24 февраля ЦК собрался вновь, чтобы назначить делегацию для поездки в Брест. Никто не хотел брать на себя ответственность за подписание договора, который уже воспринимался как национальное унижение. Иоффе отказался. Троцкий, сложивший с себя все полномочия, ушёл в тень. Началась своего рода игра в «горячий стул»: Зиновьев предложил Сокольникова, тот в ответ — Зиновьева. В итоге Сокольникова уговорили возглавить делегацию, в которую вошли Петровский, Чичерин, Карахан. Делегация выехала 24 февраля.
Даже ближайшие соратники Ленина не приняли это решение безропотно. В тот же день Московское областное бюро партии единогласно осудило Брестский мир и выразило недоверие Центральному Комитету. Для многих в партии мир был не компромиссом, а изменой.
Тем временем, несмотря на капитуляцию, германская армия продолжала наступление. 24 февраля она взяла Дерпт и Псков, подошла на 250 километров к Петрограду. 25 февраля пал Ревель (ныне Таллин), затем Борисов. Делегация уже ехала в Брест, когда 28 февраля австрийцы заняли Бердичев, 1 марта немцы — Гомель, Чернигов и Могилёв. А 2 марта германские самолёты сбросили бомбы на Петроград.
События разворачивались с пугающей скоростью. Советская власть капитулировала, но Германия, словно не заметив этого, продолжала свой марш. Большевики спасали власть, но не могли быть уверены, что её спасение будет принято врагом.
***
После германского ультиматума Ленин не стал испытывать судьбу: он был убеждён, что немцы намерены занять Петроград, и распорядился перенести столицу в Москву. Паника охватила город. Комиссариаты начали эвакуацию ещё до официальных приказов. Французская военная миссия, с которой большевики недавно наладили контакты, помогла организовать транспортировку материальных средств. На улицах царили хаос и страх: станции были переполнены, транспорта не хватало, электричество исчезло, школы и больницы закрылись, город погрузился в состояние полуразрухи. В «Новой жизни» 9 марта появилось откровенное описание бегства — неорганизованного, тревожного, почти стихийного.
Ленин, лично покинувший Петроград ночью с 10 на 11 марта в сопровождении жены и Бонч-Бруевича, ехал в обстановке глубочайшей секретности. Поезд охраняли латышские стрелки. По пути им встретился эшелон с дезертирами, и из-за опасений пришлось остановиться и разоружить его. Прибыв в Москву поздно вечером, Ленин оказался встречен... только собственной сестрой. Никакого официального приема, никакой охраны у вокзала — вождь революции прибыл в новую столицу почти как беглец.
Для размещения правительственных структур были реквизированы московские особняки. Сам Ленин обосновался в Кремле, который вскоре стал символом не только власти, но и страха: его укреплённые стены и охрана латышей создавали впечатление осаждённой крепости. За ними, в недоверии и тревоге, укрылись и народные комиссары, и партийное руководство. Из Кремля страна отныне управлялась — впервые с конца XVII века.
Хотя переезд был объявлен временным, он оказался окончательным. Решение символизировало разрыв не только с Петроградом, но и с самим петровским курсом на Европу. Власть вернулась в древнюю столицу, и это отчасти знаменовало отказ от европейского вектора, от прогресса по западному образцу. Для нового режима Кремль стал и цитаделью, и убежищем. Как заметил один наблюдатель, это было бы сродни тому, как если бы премьер-министр Великобритании вдруг перебрался в Тауэр, чтобы управлять страной под охраной наёмников.
Пока Москва осваивала роль центра, 1 марта русская делегация прибыла в Брест. Два дня спустя, не вступая в переговоры, она подписала текст, составленный Германией. Условия были беспрецедентно жесткими — куда более суровыми, чем позже оказался Версальский договор для самой Германии. Россия теряла территории, завоёванные за 250 лет, отступая к границам допетровской Московии. Уходили Польша, Финляндия, Прибалтика, часть Закавказья, Украина признавалась независимой. В совокупности — 750 тысяч квадратных километров, вдвое больше площади Германской империи. Германия, проигравшая войну в 1918 году, позже будет возмущаться условиями Версаля, но Брест-Литовский мир, подписанный при полной беззащитности России, был настоящей аннексией.
Это были не просто земли — это был центр демографии и экономики страны. С ними уходила четверть населения, треть городских жителей, значительная часть промышленности, транспорта, угля и руды. Но не это было самым унизительным. В экономическом приложении скрывалась ещё более тяжёлая утрата.
Германия и её союзники получали почти неограниченные экономические привилегии: освобождение от декретов о национализации, неприкосновенность собственности, право свободно вести бизнес, инвестировать, вывозить имущество без пошлин. Владельцы донационализированных предприятий подлежали компенсации, держатели бумаг — восстановлению прав. Германия становилась фактическим совладельцем России: в то время как большевики пытались строить социализм, германские подданные получали право управлять частным сектором, не подчиняясь ни декретам, ни государственным структурам.
Кроме того, Россия отказывалась от революционной агитации за границей, обещала демобилизовать армию и флот, не вмешиваться в дела Афганистана и Персии. Брестский договор превращал независимую страну в экономически подчинённую территорию — полуколонию.
Когда правительство обнародовало текст договора — не сразу, опасаясь реакции — он вызвал шок. По всей стране, во всех политических кругах, от монархистов до анархистов, волна возмущения была одинаково яростной. Граф Мирбах, германский посол, отмечал, что даже самые убеждённые противники большевиков не готовы были принять такую цену за избавление от них. Для большинства русских этот договор был хуже диктатуры, которую он должен был «смягчить».
Ни одно российское правительство прежде не уступало столько, и ни одно не давало иностранной державе таких привилегий. Брестский мир стал символом национального унижения, а Ленин — фигурой, вызывающей проклятия со всех сторон. Он оказался в изоляции и внутри страны, и в глазах мировой социалистической среды. Россия предала интернационализм, отказалась от борьбы, подчинилась империалистам — таково было восприятие.
Тем временем, в Петрограде упорно ходили слухи: Германия требует возврата банков прежним владельцам, будет восстановлена частная собственность, начнётся денационализация. Эти слухи усиливали ощущение, что революция продана — и скоро отменена.
Формально договор подлежал ратификации на съезде Советов. Его открытие было назначено на 14 марта. Страна, отступившая до стен своей древней столицы, должна была теперь официально признать своё подчинение.
***
После германского ультиматума Ленин не стал испытывать судьбу: он был убеждён, что немцы намерены занять Петроград, и распорядился перенести столицу в Москву. Паника охватила город. Комиссариаты начали эвакуацию ещё до официальных приказов. Французская военная миссия, с которой большевики недавно наладили контакты, помогла организовать транспортировку материальных средств. На улицах царили хаос и страх: станции были переполнены, транспорта не хватало, электричество исчезло, школы и больницы закрылись, город погрузился в состояние полуразрухи. В «Новой жизни» 9 марта появилось откровенное описание бегства — неорганизованного, тревожного, почти стихийного.
Ленин, лично покинувший Петроград ночью с 10 на 11 марта в сопровождении жены и Бонч-Бруевича, ехал в обстановке глубочайшей секретности. Поезд охраняли латышские стрелки. По пути им встретился эшелон с дезертирами, и из-за опасений пришлось остановиться и разоружить его. Прибыв в Москву поздно вечером, Ленин оказался встречен... только собственной сестрой. Никакого официального приема, никакой охраны у вокзала — вождь революции прибыл в новую столицу почти как беглец.
Для размещения правительственных структур были реквизированы московские особняки. Сам Ленин обосновался в Кремле, который вскоре стал символом не только власти, но и страха: его укреплённые стены и охрана латышей создавали впечатление осаждённой крепости. За ними, в недоверии и тревоге, укрылись и народные комиссары, и партийное руководство. Из Кремля страна отныне управлялась — впервые с конца XVII века.
Хотя переезд был объявлен временным, он оказался окончательным. Решение символизировало разрыв не только с Петроградом, но и с самим петровским курсом на Европу. Власть вернулась в древнюю столицу, и это отчасти знаменовало отказ от европейского вектора, от прогресса по западному образцу. Для нового режима Кремль стал и цитаделью, и убежищем. Как заметил один наблюдатель, это было бы сродни тому, как если бы премьер-министр Великобритании вдруг перебрался в Тауэр, чтобы управлять страной под охраной наёмников.
Пока Москва осваивала роль центра, 1 марта русская делегация прибыла в Брест. Два дня спустя, не вступая в переговоры, она подписала текст, составленный Германией. Условия были беспрецедентно жесткими — куда более суровыми, чем позже оказался Версальский договор для самой Германии. Россия теряла территории, завоёванные за 250 лет, отступая к границам допетровской Московии. Уходили Польша, Финляндия, Прибалтика, часть Закавказья, Украина признавалась независимой. В совокупности — 750 тысяч квадратных километров, вдвое больше площади Германской империи. Германия, проигравшая войну в 1918 году, позже будет возмущаться условиями Версаля, но Брест-Литовский мир, подписанный при полной беззащитности России, был настоящей аннексией.
Это были не просто земли — это был центр демографии и экономики страны. С ними уходила четверть населения, треть городских жителей, значительная часть промышленности, транспорта, угля и руды. Но не это было самым унизительным. В экономическом приложении скрывалась ещё более тяжёлая утрата.
Германия и её союзники получали почти неограниченные экономические привилегии: освобождение от декретов о национализации, неприкосновенность собственности, право свободно вести бизнес, инвестировать, вывозить имущество без пошлин. Владельцы донационализированных предприятий подлежали компенсации, держатели бумаг — восстановлению прав. Германия становилась фактическим совладельцем России: в то время как большевики пытались строить социализм, германские подданные получали право управлять частным сектором, не подчиняясь ни декретам, ни государственным структурам.
Кроме того, Россия отказывалась от революционной агитации за границей, обещала демобилизовать армию и флот, не вмешиваться в дела Афганистана и Персии. Брестский договор превращал независимую страну в экономически подчинённую территорию — полуколонию.
Когда правительство обнародовало текст договора — не сразу, опасаясь реакции — он вызвал шок. По всей стране, во всех политических кругах, от монархистов до анархистов, волна возмущения была одинаково яростной. Граф Мирбах, германский посол, отмечал, что даже самые убеждённые противники большевиков не готовы были принять такую цену за избавление от них. Для большинства русских этот договор был хуже диктатуры, которую он должен был «смягчить».
Ни одно российское правительство прежде не уступало столько, и ни одно не давало иностранной державе таких привилегий. Брестский мир стал символом национального унижения, а Ленин — фигурой, вызывающей проклятия со всех сторон. Он оказался в изоляции и внутри страны, и в глазах мировой социалистической среды. Россия предала интернационализм, отказалась от борьбы, подчинилась империалистам — таково было восприятие.
Тем временем, в Петрограде упорно ходили слухи: Германия требует возврата банков прежним владельцам, будет восстановлена частная собственность, начнётся денационализация. Эти слухи усиливали ощущение, что революция продана — и скоро отменена.
Формально договор подлежал ратификации на съезде Советов. Его открытие было назначено на 14 марта. Страна, отступившая до стен своей древней столицы, должна была теперь официально признать своё подчинение.
***
Чтобы соблюсти видимость легитимности, Брестский мир должен был пройти через процедуру ратификации. Хотя Троцкий и высказывал союзникам сомнения в исходе, в реальности ни у кого не было иллюзий: итог предрешён. Две трети из примерно 1200 делегатов Четвёртого съезда Советов, открывшегося 14 марта, были большевиками. Это было не парламентское представительство, а собрание однопартийных инициированных, и Ленин контролировал большинство.
Сам Ленин, выступая в защиту мира, произнёс две бессвязные, вымученные речи. Говорил он как человек, физически истощённый. За его словами проступало главное: он отчаянно ждал ответа от США и Великобритании на свои запросы о помощи. Он понимал, что после ратификации шансов на поддержку от Антанты почти не останется.
Отношение мировых держав к большевикам в этот период определялось скорее географией, чем идеологией. Германия, сосед и противник, презирала большевиков и одновременно рассчитывала использовать их в своих интересах. Франция и Англия больше всего беспокоились о продолжении войны — их мало волновала природа новой власти в России. США же, далекие от европейских реалий, встретили большевиков с наивным энтузиазмом. Президент Вудро Вильсон видел в них не угрозу, а потенциальных союзников на пути к демократическому миру. Особенно вдохновляющим он считал их позицию на переговорах в Бресте, и это отразилось в его знаменитых «четырнадцати пунктах» — идеологической программе послевоенного устройства.
В январе 1918 года Советская Россия аннулировала все внутренние и внешние долги, тем самым совершив грубое нарушение международного права. Запад воспринял это без особого возмущения — антибольшевистский «крестовый поход» не состоялся. Наоборот, американские дипломаты дали понять: хотя юридически долги не признаны, на практике они не станут требовать их возврата. Более того, Ленину через Ларина передали предложение начать «с чистого листа» и получить крупный промышленный кредит в обмен на золото и концессии — например, на Камчатке.
Это укрепило большевиков в уверенности, что капиталисты и социалисты на Западе — не едины, и их можно противопоставить друг другу. Ленин и Троцкий искали в этих трещинах тактические возможности: чтобы выжить, нужно стравливать банкиров с военными, промышленников с политиками, американцев с британцами. При этом собственное население оставалось впроголодь.
Ответ американцев на ноту от 5 марта пришёл 14-го — в день открытия съезда. Робинс передал его Ленину, и тот сразу опубликовал его в «Правде». Документ был уклончив и адресован не правительству, а съезду Советов — вероятно, в попытке обойти проблему признания. США не могли оказать помощи в ближайшее время, но Вильсон выражал сочувствие народу России и обещал поддержать её суверенитет и независимость, «как только представится возможность».
Ответ Великобритании был столь же обтекаем. Для Ленина это стало разочарованием: он рассчитывал на реальные поставки и кредиты, а получил лишь риторику. В ответ он сочинил резолюцию, адресованную не Вильсону, а «американскому народу», в которой выражал благодарность трудящимся США и предсказывал скорую революцию в их стране. Съезд принял её единогласно — и с громким смехом. Зиновьев назвал текст «звонкой пощёчиной» американскому капитализму.
Сам Брестский договор был ратифицирован с относительным комфортом: за проголосовали 724 делегата, больше двух третей. Против — 276, включая почти всех левых эсеров и левых коммунистов. Ещё 118 воздержались. После голосования левые эсеры покинули Совнарком, формально положив конец коалиционной иллюзии. Правда, их представители остались в некоторых учреждениях — например, в ЧК.
Важнейшим результатом съезда стало тайное голосование: съезд наделил Центральный Комитет правом в любой момент разорвать договор с Германией и начать войну. Это был своеобразный выход: признание того, что мир — не обязательство, а отсрочка. Большевики получили от партии и от Советов карт-бланш на манипуляции международными соглашениями. С этого момента внешняя политика Советской России окончательно превратилась в шахматную партию, где правила можно было менять на ходу.
***
Унизительный мир, подписанный в Брест-Литовске, оказался политическим триумфом Ленина. Решающим аргументом в его пользу стало то, что договор вскоре после ратификации рухнул под тяжестью поражения Германии, освободив Россию от своих тяжёлых условий. Большевики разорвали Брестский мир 13 ноября 1918 года, сразу после капитуляции Германии, и это решение, принятое почти с облегчением, возвело авторитет Ленина в партии на небывалую высоту. Он стал фигурой, чьё политическое чутьё не подлежало сомнению: больше ему не приходилось угрожать уходом, чтобы настоять на своём.
Однако последующие события ясно показывают: Ленин не предвидел быстрого краха Германии. В его речах, статьях, внутренних дискуссиях с декабря 1917 по март 1918 года нет даже намёка на то, что поражение Четверного союза — дело ближайшего будущего. Всё его поведение в это время — от стремления к перемирию любой ценой до нервного убеждения соратников — свидетельствует об обратном: он боялся, что Германия слишком сильна и способна навязать России долгосрочную зависимость. И в дальнейшем, вплоть до осени 1918 года, эта уверенность сохранялась. Ленин, Красин и другие руководители открыто выражали уверенность в способности Германии вести войну ещё год или более, подчёркивая её организационную и военную мощь.
Даже когда германская армия уже отступала, Ленин не менял курса. В сентябре 1918 года, всего за неделю до того как Германия запросила мира, советское правительство перевело в Берлин более 300 миллионов марок — часть экономических уступок по Брестскому договору. Москва продолжала соблюдать условия соглашения, которые предоставляли гражданам Германии права на изъятие капитала из России, хотя могла бы воспользоваться ситуацией и приостановить выплаты. Эти шаги были продиктованы не юридическим педантизмом, а политическим расчётом: Ленин продолжал ставить на Германию как на победителя.
Такой подход иллюстрирует глубинную логику советской внешней политики, в которой Брестский мир стал образцом, повторявшимся в разных формах на протяжении десятилетий. Её ключевые принципы были заложены именно тогда.
Первым из них было абсолютное и безоговорочное приоритетное значение удержания власти. Контроль над аппаратом управления и хотя бы частью территории — это минимум, за который можно и нужно платить любую цену: уступить территории, отменить долги, нарушить идеологию. Человеческие жертвы, национальное унижение, моральный износ — ничто из этого не имело самостоятельной ценности по сравнению с задачей сохранения режима.
Второй принцип: после Октября Россия становится сердцем мировой революции, единственным «островом социализма» в мире. Её сохранение — высший долг, а интересы пролетариата в других странах вторичны. Революционное «ядро» теперь — в Москве, и на его сохранение работают все решения, даже если они означают временное предательство интернационализма.
Третий — договор с буржуазным государством никогда не должен рассматриваться как прочный и окончательный. Даже в момент его подписания мир расценивается как тактическое перемирие. Ленин называл международные соглашения «клочками бумаги», которые можно нарушить, как только изменится баланс сил. С его точки зрения, никакой моральной обязанности соблюдать подписанное соглашение не существует, если контекст перестал быть благоприятным. Это означало, что мир — лишь инструмент передышки, а война — форма нормального взаимодействия с внешним миром.
Четвёртый принцип: действовать следует не по эмоциям, а по точной оценке «объективных обстоятельств». Никаких догм и обязательств: если враг силён — отступай и заключай мир; если ослаб — атакуй. В этой логике политика — это просто война другими средствами, а значит, главный инструмент — тактическая гибкость. Ленин подчёркивал необходимость «медленного собирания сил» там, где революционная атака невозможна, и «беспощадного натиска» — когда ситуация благоприятна.
Наконец, пятый, ключевой элемент стратегии — эксплуатация противоречий между врагами. Ленин настойчиво учил искать «трещины» между капиталистами, между правительствами разных стран, между финансовыми и военными кругами. Его целью было не только выживание, но и продвижение революции за счёт соперничества между империалистами. «Разделяй и властвуй» — не просто лозунг, а канонический принцип советской дипломатии, от Бреста до поздней холодной войны.
Тактика, начавшаяся как отчаянное маневрирование в 1918 году, превратилась в устойчивую систему, при которой идеологическое превосходство провозглашалось, а прагматическое приспособление к текущей реальности — практиковалось. Брестский мир стал не только моментом политической зрелости большевиков, но и матрицей, в которой отлилась вся внешнеполитическая стратегия советского государства.
