В русской исторической традиции принято различать две революции 1917 года — февральскую и октябрьскую. Однако по своему характеру и последствиям лишь первая из них по-настоящему соответствует понятию революции. Февральское восстание возникло стихийно, хотя не без участия политических сил, и завершилось крахом монархии. Это событие стало моментом редкого национального единодушия: созданное Временное правительство пользовалось широкой общественной поддержкой, воспринималось как легитимная власть и олицетворяло надежду на обновление страны.
Октябрьские события отличались противоположной логикой. Здесь не было спонтанного взрыва народного недовольства — имел место сознательно организованный заговор, осуществлённый дисциплинированной группой большевиков. По своей сути это был государственный переворот, в ходе которого меньшинство захватило власть, прикрываясь декорациями народной воли. В отличие от февральской революции, где улица действительно играла решающую роль, в октябре массы использовались как ширма, а реальное участие народа сводилось к минимуму. Для легитимации переворота создавалась видимость демократического процесса, но фактическое руководство осуществлялось из узкого круга партийной элиты. Так в революционную политику вошли приёмы, больше уместные на поле боя: тайные операции, заговоры, военные структуры.
Большевистский захват власти развивался в две фазы. В первой, продолжавшейся с апреля по июль, Ленин делал ставку на повторение февральского сценария: вывести народ на улицы, создать атмосферу революционного давления, а затем, опираясь на Советы, передать власть партии. Но эта стратегия провалилась. Июльские события едва не привели к полному краху большевистской организации. После этого партия была вынуждена на время уйти в тень.
Вторая фаза, начавшаяся в августе, оказалась более осторожной и продуманной. В отсутствие Ленина, скрывавшегося в Финляндии, Троцкий взял на себя руководство и отказался от уличной мобилизации. Вместо этого началась тщательная подготовка к захвату власти, внешне замаскированная под работу Советов. Был созван съезд, формально представлявший народ, но на деле — не легитимный. Параллельно шло планомерное формирование боевых частей, которые должны были занять ключевые объекты столицы. Операция была оформлена как временная передача власти Советам, но реально означала начало однопартийного правления. Так большевики использовали институты революционной демократии как оболочку для установления новой, централизованной и исключающей оппозицию власти.
***
Когда в феврале 1917 года в России началась революция, Ленин находился в Швейцарии — в политическом изгнании, оторванный от родины и погружённый в местные социалистические распри. Его деятельность в Цюрихе носила скорее беспокойный, чем системный характер: он издавал памфлеты, вступал в полемику, читал классиков, пытался влиять на швейцарских социалистов, заражая их своей нетерпимой манерой мышления. Когда, с опозданием в несколько дней, до него дошли известия о революции, он испытал одновременно восторг и мучительное раздражение — революция шла без него. События застали его врасплох, а отсутствие прямого участия вызывало у него почти физическое чувство беспомощности.
Он лихорадочно искал пути возвращения в Россию. Планы варьировались от бесплодных дипломатических запросов на британскую визу до фантазии о пересечении границ под видом глухонемого шведа. Ни одно из этих решений не было реалистичным. В итоге Ленин ухватился за идею, которую высказал Мартов: договориться с Германией о безопасном транзите через её территорию в обмен на интернированных пленных. То, что лидер русских радикалов решился вступить в негласную сделку с правительством воюющего государства, показывало, насколько решительно он был настроен вернуться в Россию, невзирая на возможные обвинения в предательстве.
Даже находясь за границей, Ленин стремился влиять на курс революции. Он телеграфировал соратникам в Петроград, настаивая на немедленном вооружении рабочих, отказе от какой-либо поддержки Временного правительства и полном недоверии к его представителям — особенно Керенскому. Эти указания были продиктованы не анализом конкретных шагов правительства, о которых Ленин знал слишком мало, а исходили из его априорного намерения не позволить никакой иной политической силе укрепиться у власти. Он сразу исходил из того, что только большевики должны заполнить освободившееся пространство, а все прочие — не союзники, а препятствия.
Однако на момент этих указаний большевистская партия находилась в полном упадке. Война, репрессии и аресты привели к тому, что весной 1917 года партия не располагала ни ресурсами, ни кадрами. Петроградский комитет был арестован ещё до конца февраля, ключевые лидеры находились в заключении или ссылке. Сведения из конца 1916 года показывают, что партийная работа была практически парализована — всюду действовали полицейские агенты, а подпольные ячейки еле выживали. Большевики не играли никакой заметной роли в начале февральских событий — они не инициировали забастовки, не вели массовую агитацию, не координировали действия. В армии у них почти не было сторонников, а среди рабочих их поддержка уступала меньшевикам и эсерам. Их участие сводилось к раздаче листовок и изготовлению транспарантов.
Тем не менее, уже в начале марта освобождённый из тюрьмы Петроградский комитет начал восстанавливать структуру партии. Было создано бюро, выпущен первый номер «Правды», учреждён Военный комитет для агитации среди солдат. Партийные органы заняли здание бывшего особняка балерины Кшесинской, ставшее временным штабом революционного руководства. Это не было ещё полноценной силой, но уже было нечто большее, чем просто остатки разгромленной подпольной сети. Организационный инстинкт и политическая хватка постепенно возвращали большевикам дееспособность.
Однако пока Ленин оставался за границей, руководство в партии фактически осуществлялось другими. В марте 1917 года ленинская линия в России не доминировала. Центральный комитет ограничивался критикой правительства как представителя буржуазии, но не призывал к его свержению. Петроградский комитет даже рекомендовал оказывать правительству поддержку — «постольку-поскольку» оно выражало интересы масс. Большевики практически не отличались в тот момент от меньшевиков или эсеров — ни в тактике, ни в риторике.
Положение закрепилось, когда в Петроград прибыли из ссылки Каменев, Сталин и Муранов. Эти старшие партийцы взяли на себя руководство и начали выстраивать политику на сближение с умеренными социалистами. Они отвергали ленинскую линию, проводившуюся на Циммервальдской и Кинтальской конференциях, где Ленин настаивал на превращении мировой войны в гражданскую. Вместо этого они призывали к миру, переговорам, объединению левых сил. Появление Коллонтай с ленинскими «Письмами издалека», где вновь выдвигались лозунги вооружения рабочих и недоверия правительству, было встречено в Петрограде с недоверием. Первая часть письма всё же была напечатана, но с купюрами, устранявшими наиболее радикальные призывы. Остальные даже не стали публиковать.
Даже на Всероссийской конференции партии в конце марта Сталин выступил с предложением не отказываться от контактов с правительством, а взять его под контроль и действовать вместе с «прогрессивными силами». Это предложение получило одобрение делегатов. Всё это показывает: до возвращения Ленина партия не имела единой идеологической основы, на которую могла бы полагаться в действиях. Напротив, она шла за тем, кто в данный момент оказывался у руля. Как только появился Ленин, курс партии разительно изменился. Следовательно, единственным цементирующим началом в партии была не система взглядов, а фигура самого вождя — та непреклонная воля, вокруг которой каждый раз и собиралась сила.
***
К весне 1917 года Германия оказалась в критическом положении. Военная стратегия не давала плодов, и всё сильнее становилось понимание: единственный путь к победе — расколоть союзников. Среди всех участников Антанты Россия казалась наиболее уязвимой. Немецкие стратеги пришли к выводу, что дестабилизация России изнутри может обернуться её выходом из войны. Этот расчёт стал основой новой политической тактики: ставка на радикалов, чьи лозунги против «империалистической бойни» и призывы к гражданской войне сулили хаос и паралич на Восточном фронте.
Главной фигурой в этом плане стал Ленин. Ещё два года назад он отказался от контактов с Парвусом, бывшим марксистом, а ныне агентом, совмещавшим разведку с бизнесом. Но в 1917 году всё изменилось. Парвус обосновался в Копенгагене, где прикрывал свою деятельность торговой компанией и фиктивным научным институтом. Через своего доверенного — Ганецкого — он поддерживал контакт с Лениным. Убеждая немецкое руководство, Парвус утверждал: достаточно позволить Ленину вернуться в Россию, и он не только обрушит Временное правительство, но и заключит с Германией сепаратный мир. Ленин казался ему идеальным разрушителем: фанатик, без компромиссов, чуждый умеренности и готовый действовать.
Идея была принята. Послы в Швейцарии и Дании согласованно настаивали на том, чтобы Германия оказала содействие радикальным левым. Канцлер Бетман-Гольвег дал согласие. Переговоры о транзите через Германию велись весной 1917 года при посредничестве швейцарских социалистов — сначала Роберта Гримма, потом Фрица Платтена. Ленин, остро чувствовавший возможные обвинения в предательстве, выдвинул ряд условий: экстерриториальность поезда, отсутствие паспортного контроля, полная неприкосновенность для пассажиров. Эти детали, подчёркивающие его осторожность, говорили о том, что он прекрасно понимал компрометирующий характер своей договорённости с враждебным государством.
С немецкой стороны переговоры вёл МИД при участии министра Кюльмана, а не военные, вопреки более поздней легенде о причастности Людендорфа. Германия даже выделила пять миллионов марок на «работу в России» — не столько на проезд, сколько на подрывную политическую деятельность. Это была часть общей стратегии: в каждой стране врагов — от Франции до Италии — ставка делалась на внутреннюю смуту, агенты влияния, прессу и подрыв легитимности правительств.
27 марта (9 апреля) группа из 32 русских эмигрантов, включая Ленина, Крупскую, Зиновьева, Арманд и Радека, отправилась из Цюриха. Они пересекли Германию, сопровождались охраной, проехали через Берлин и прибыли в шведский Треллеборг, откуда отправились в Стокгольм. Там их встречал Парвус, но Ленин, зная цену репутации, избег контакта, отправив на встречу Радека — австрийского подданного, формально не подверженного обвинению в измене. Итог их беседы неизвестен, но вскоре Парвус отбыл в Берлин, где встречался с министром Циммерманом. Это позволяет предположить, что речь шла о каналах и механизме финансирования большевистской деятельности. Документов не сохранилось, но логика событий позволяет уверенно утверждать: Парвус играл роль посредника между немецким правительством и Лениным.
Русское консульство в Стокгольме подготовило визы, и 3 (16) апреля Ленин прибыл в Петроград. Его приезд совпал с закрытием Всероссийской большевистской конференции. Встреча на Финляндском вокзале была тщательно организована: оркестр, гвардия, речь Чхеидзе от имени Советов. Затем — поездка в особняк Кшесинской, ставший штаб-квартирой большевиков. Ночью Ленин выступил с речью, которую очевидец Суханов описал как громовую и изумительную, неожиданную даже для его сторонников. Сила этой речи заключалась не только в радикализме, но и в абсолютной решимости. Ленин заявлял: Временное правительство должно уйти, и как можно скорее. Весь смысл происходящего он видел в переходе к новой, социалистической фазе революции.
На следующий день Ленин зачитал свои знаменитые «Апрельские тезисы». Это была политическая программа, построенная на отрицании всего, что считалось тогда уместным: никаких компромиссов, никаких переговоров, никакой поддержки войне. Вся власть — Советам. Земля — народу, банки — под контроль. Демобилизация армии, национализация собственности, новый Интернационал. Речь шла не о медленном переходе, а о немедленном демонтаже существующего порядка.
Эти предложения вызвали шок даже в среде большевиков. Редакция «Правды» отказалась печатать статью, ссылаясь на техническую неисправность. Центральный Комитет отверг тезисы. Каменев открыто критиковал ленинскую аналогию с Парижской Коммуной; Сталин считал программу схематичной. Когда текст всё же был опубликован 7 апреля, он сопровождался комментарием Каменева: редакция не разделяет этих взглядов. Даже Петроградский комитет проголосовал против тезисов — 13 против 2. В провинции реакция была столь же холодной: большевики в Киеве и Саратове заявили, что Ленин утратил связь с реальностью.
Тем не менее, из Берлина пришёл телеграф: «Он действует именно так, как нам нужно». Для Германии этого было достаточно. Ленин, в момент полного отторжения своей программы соратниками, уже начинал превращать её в доминирующую политическую силу страны.
***
Ленин, несмотря на обилие написанных им текстов, оставался человеком скрытным. Его речи и статьи служили не для раскрытия внутренних размышлений, а как инструмент пропаганды — для мобилизации сторонников и деморализации врагов. Даже ближайшим соратникам он редко открывался. Это была позиция главнокомандующего в войне — не столько политической, сколько военной — где замыслы держат в секрете до момента реализации. Чтобы понять его подлинные цели, приходится двигаться от действий к их логике, от фактов — к намерениям.
В одном Ленин был последователен: он не верил в постепенное развитие революции, не принимал идеи «двоевластия» и отвергал концепцию двухфазной революции, разделяемую меньшевиками и эсерами. Его целью было единоличное захватывание власти, как только появится малейшая возможность. И эта возможность, по его мнению, была реальна. Он хорошо знал, что политическая элита, пришедшая к власти после свержения царя, неспособна действовать решительно. Эти «тигры-вегетарианцы» (по формулировке Клемансо), по Ленину, умели лишь говорить, но не брать на себя ответственность. А сам он готов был сделать именно это — взять власть и удержать её. Тем более, что под патиной общественного согласия в стране зрели острые конфликты: продовольственный кризис, крестьянские волнения, национальные распри. В этих условиях большевики, считал он, должны открыто дистанцироваться и от Временного правительства, и от умеренных социалистов, чтобы стать единственной силой, готовой к управлению.
Понимая популярность демократических лозунгов, Ленин не мог в 1917 году напрямую заявить: «Вся власть — большевикам». Такого призыва не поддержала бы ни одна значимая политическая группа. Поэтому он выдвинул формулу «Вся власть — Советам», хотя прекрасно знал, что в тот момент Советы контролировались эсерами и меньшевиками. Однако большевики верили, что смогут подчинить Советы себе, не встречая серьёзного сопротивления. Настоящим препятствием было не левое большинство в Советах, а Временное правительство, обладавшее военной силой и ещё некоторой поддержкой крестьян и среднего класса. Но стоило заменить это правительство Советами, пусть формально, — и можно было беспрепятственно сдвигать страну влево, манипулируя тревогой перед «контрреволюцией».
Ленин смотрел на политику как на войну. В этом он следовал Клаузевицу, считая, что в политике нет места компромиссу — есть только уничтожение противника. Его революционная тактика включала два ключевых приёма: разоружение врага (в прямом и переносном смысле) и разрушение институтов власти. При этом он воспринимал буквально идею «классовой войны»: не как метафору, а как инструкцию к гражданскому конфликту. Если социалисты Запада еще верили в мирную борьбу, Ленин — нет. Он видел в революции не просто смену власти, а полноценную фронтовую кампанию, где классы — это армии, а баррикады — временные рубежи на вертикальной линии противостояния.
Своё стремление к тотальному переделу Ленин обосновывал Марксом, особенно его анализом Парижской Коммуны. Маркс утверждал: революционеры ошибаются, когда просто захватывают власть, но сохраняют прежние государственные механизмы. Их нужно не использовать, а уничтожить. Эти слова стали для Ленина откровением. Он строил свою программу на идее «сломать бюрократическую машину» и создавал доктрину тотального переустройства государства, при котором новая власть должна проникать во все аспекты жизни.
Он не мыслил революцию как российскую. Россия была для него лишь первым пунктом в глобальной цепочке. Важно было не трансформировать страну, а сделать её стартовой площадкой для всемирной революции. Об этом он говорил и шведским социалистам: российский пролетариат получил лишь «великую честь» начать процесс, который должен будет охватить весь мир. Саму Россию он считал слишком отсталой, чтобы сразу построить в ней социализм, но вполне подходящей для того, чтобы разжечь пожар мировой революции.
Эта сдержанность, с которой он говорил о своих замыслах, имела двойную цель: скрыть их от противников и оставить себе путь к отступлению в случае провала. Но план его, как ни парадоксально, вполне поддаётся реконструкции. Он заключался в следующем: сначала — систематическая кампания по очернению Временного правительства, обвиняя его во всех бедах — от инфляции до предательства. Чем более невероятны были обвинения, тем легче они укоренялись среди обнищавшего и дезориентированного населения.
Затем — череда уличных выступлений, на первый взгляд спонтанных, но на деле тщательно спланированных. Ленин перенёс в революционную тактику принцип наполеоновской tiraillerie — выманивания противника на огонь с целью выявить его слабые места. Сначала шли массы, под лозунгами и песнями, за ними — боевые отряды, готовые перехватить инициативу. Если же демонстрации захлебывались, их можно было выдать за волю народа, а репрессии со стороны властей — за подавление демократии. Так было в апреле, июне и особенно в июле 1917 года. Ленин ни разу не возглавлял акции открыто, всегда оставаясь в тени, откуда управлял событиями, будто бы подчиняясь спонтанной воле толпы.
Управление массами было важнейшим инструментом. Ленин, возможно интуитивно, следовал наблюдениям Гюстава Ле Бона о психологии толпы: индивид в толпе теряет критичность, становится восприимчивым к внушению, особенно если оно окрашено абстрактными и «высокими» образами — свобода, народ, революция. Толпа любит фанатиков, нуждается в фигуре, которую можно обожествить, вождя, наделённого магическим ореолом. И Ленин играл эту роль с полной отдачей.
Всё это превращало политику в театр мобилизации. Даже провалённая попытка воспринималась как шаг вперёд, способ поддержать напряжённость масс. В разговоре с Лепешинским Ленин откровенно признал: даже если революция не удастся, постоянная мобилизация масс не повредит. Она сохраняет боевой дух и готовность к новому всплеску. Так прошли три месяца после его возвращения в Россию: непрерывные попытки расшатать Временное правительство, вызывать дезорганизацию, поощрять неповиновение в армии, захват фабрик, земли, автономии. Плана в привычном смысле не было — был расчёт на уязвимость системы и вера, что кризис неизбежно приведёт к её падению.
Примечательно, что при всей агрессивности этой тактики физическое насилие почти не применялось до октября. Оно было отложено на потом. Главной целью было психологическое завоевание власти — убедить противника, что он уже проиграл. Ленин строил свою революцию по принципу, сформулированному Наполеоном: «Битва выигрывается в умах прежде, чем начнётся». Именно в этом — а не в численности отрядов или мощи оружия — заключалась главная причина октябрьской победы. Власть была захвачена почти без выстрелов, но после месяцев, в течение которых противник уже внутренне признал свою обречённость.
***
Апрель 1917 года стал моментом, когда большевики впервые предприняли попытку захватить власть. Поводом послужил политический кризис, связанный с внешнеполитическим курсом России. Еще в конце марта Исполком Советов потребовал от Временного правительства отказаться от территориальных претензий, сформулированных Милюковым. В ответ 27 марта была обнародована декларация, в которой Россия объявляла целью войны «длительный мир» и «самоопределение наций» — уступка, на время успокоившая социалистов.
Но спокойствие было недолгим. Вернувшийся из Швейцарии лидер эсеров Виктор Чернов, участвовавший в Циммервальдских конференциях и подозреваемый в связях с германскими источниками финансирования, инициировал новую волну давления на правительство. Он требовал отставки Милюкова и настаивал, чтобы декларация от 27 марта была представлена союзникам как официальная позиция России. Керенский, стремясь ослабить позиции Милюкова, поддержал это требование. Правительство пошло на компромисс: декларация направлялась союзникам, но сопровождалась разъяснением, что Россия не собирается выходить из войны и остается верна союзническим обязательствам.
Когда эта дипломатическая нота появилась в печати 20 апреля, она вызвала бурю негодования в социалистической среде. Основной упрёк касался не продолжения войны, а неясности формулировок, допускавших мысль о завоевательных целях. В тот же день Исполком Советов объявил, что «революционная демократия» не позволит проливать кровь ради аннексий. Однако прежде чем конфликт был разрешён, улицы Петрограда уже наполнились возмущёнными толпами.
Первыми вышли военные. Лейтенант Линде, социалист, патриот и участник разработки Приказа №1, призвал своих солдат — в том числе Финляндский полк — выступить с протестом против Милюкова. Хотя он был сторонником продолжения войны, его возмутило двусмысленное поведение правительства. Он не осознавал, что его действия означали фактический мятеж. Вооружённые части гарнизона направились к Мариинскому дворцу, требуя отставки министра.
Временное правительство в этот момент находилось в другом месте. Генерал Корнилов, ответственный за порядок в столице, предложил подавить выступление силой, но получил решительный отказ. Кабинет, во главе с Керенским, верил, что обойдётся без насилия. Это был первый случай, когда власть, столкнувшись с прямым вызовом, уклонилась от применения силы. Этот момент не остался незамеченным — ни для Ленина, ни для Корнилова.
Большевики вначале были застигнуты врасплох, но быстро перехватили инициативу. Несмотря на позднейшие утверждения о спонтанности акций, уже утром 20 апреля Ленин написал резолюцию, в которой осуждал Временное правительство как «империалистическое» и призывал Советы взять власть. Этот текст стал идейным обоснованием демонстраций, хотя официально его авторство долго скрывали. Вечером Центральный Комитет собрался на срочное заседание, и вскоре на улицах появились новые колонны — теперь уже с лозунгами «Долой Временное правительство!» и «Вся власть Советам!». Возникли первые вооружённые столкновения между сторонниками и противниками большевиков.
Утром 21 апреля Центральный Комитет вновь собрался. Было решено разослать агитаторов по заводам и казармам, чтобы мобилизовать массы. Однако призыв поддержали лишь несколько мелких заводов, крупнейшие предприятия остались равнодушны. Лишь около тысячи рабочих откликнулись — ничтожная доля трудящихся Петрограда.
Тем не менее, большевики готовились к насилию. Военная организация потребовала из Кронштадта отправить в Петроград отряд матросов — известных своими радикальными и анархическими настроениями. Их прибытие означало бы начало беспорядков, и приказ о доставке свидетельствует: Ленин готовился к силовому сценарию, несмотря на заявления о «мирной разведке».
Днём 21 апреля вооружённые отряды большевистской «фабричной милиции» с ружьями двинулись в центр города. На Казанской площади они столкнулись с демонстрацией в поддержку правительства. Завязалась драка, прозвучали выстрелы, погибли люди. Это было первое уличное столкновение после февральской революции. Сам Ленин в этот момент предпочёл остаться дома.
Корнилов снова предложил ввести войска и артиллерию. На этот раз его остановил Исполком Советов, заявивший, что порядок можно восстановить убеждением. Была выпущена инструкция: любые действия армии теперь должны были санкционироваться Исполкомом, что окончательно подорвало авторитет военного командования. Корнилов подал в отставку и вскоре уехал на фронт. Исполком же выпустил прокламацию, объявив, что демонстрации запрещены, а те, кто попытается вывести людей с оружием на улицы, будут объявлены врагами революции.
Большевики потерпели поражение. Демонстрантов оказалось мало, они не встретили массовой поддержки. В Москве, где аналогичные акции продолжались дольше, всё закончилось тем, что антибольшевистская толпа разогнала протестующих. Когда стало ясно, что путч провалился, большевики отмежевались от произошедшего. Центральный Комитет 22 апреля принял резолюцию, написанную, по-видимому, Каменевым, в которой осуждал «преждевременные» лозунги и призывал к подчинению Советам. Вся вина была возложена на Петроградский комитет.
Ленин оправдывался: «Мы хотели произвести только мирную разведку сил». Однако эта «разведка» включала призыв к вооружённому выступлению. Попытка свалить Временное правительство обернулась провалом, но дала важный опыт. Сам Ленин, несмотря на неудачу, был воодушевлён. Он понял главное: правительство и Советы не решатся применить силу. Это означало, что следующий удар может быть решающим. И потому апрель, хотя и не принёс большевикам власти, стал шагом к победе — психологической, организационной и, в глазах Ленина, стратегически обнадёживающей.
***
Апрельские беспорядки, завершившиеся провалом попытки большевистского переворота, не только вскрыли уязвимость Временного правительства, но и привели к первому острому правительственному кризису. Всего спустя два месяца после свержения самодержавия стало ясно: страна стремительно погружается в хаос, а объяснить это уже нельзя ни прежней властью, ни старой бюрократией. 26 апреля правительство выступило с отчаянным обращением, признав собственную неспособность управлять и призвав к сотрудничеству «творческие силы страны» — то есть социалистов, до этого державшихся в стороне от власти.
Сначала Исполком Советов, опасаясь утратить поддержку масс, отказался откликнуться на этот зов. Но уже к концу апреля, после отставки военного министра Гучкова, стало понятно, что прежняя конструкция власти исчерпала себя. Гучков, человек правых убеждений, объяснял свой уход тем, что Россия перестала быть управляемой. Он видел единственный шанс на стабилизацию в привлечении военных и предпринимателей. Однако социалисты такой альянс считали невозможным и отвергли.
30 апреля Милюков, ключевая фигура либеральной политики, также подал в отставку. Исполком был вынужден пересмотреть позицию. Без одобрения общего собрания Советов, 1 мая большинство в Исполкоме (за исключением большевиков и интернационалистов Мартова) проголосовало за участие социалистов в правительстве. Это решение оправдывалось логикой меньшевистского центра: либо социалистические силы войдут в кабинет, чтобы спасти революцию, либо они дадут дорогу хаосу. Церетели утверждал, что Советы не могут взять власть в одиночку — крестьянство, представляющее подавляющее большинство населения, не поддержит такой шаг. Меньшевик Войтинский говорил откровеннее: лозунг «Вся власть Советам» оттолкнёт массы, стоящие правее Советов.
На переговорах между представителями правительства и Исполкома обсуждались условия коалиции. Социалисты требовали изменения внешнеполитического курса, немедленного начала аграрной реформы, демократизации армии, подготовки к Учредительному собранию. Правительство, в свою очередь, добивалось признания своего исключительного права на командование войсками и применение силы. Компромисс был достигнут в ночь на 5 мая. Так родилось коалиционное правительство, в котором объединились либералы и социалисты. Премьером остался князь Львов — фигура скорее символическая, чем деятельная. Гучков и Милюков ушли, а их посты заняли новые люди: Терещенко, неизвестный и неопытный кадет, стал министром иностранных дел; Керенский возглавил военное министерство. Чернов получил портфель министра земледелия, Церетели — министра почт и телеграфов. Всего в новое правительство вошло шесть социалистов. Кабинет просуществовал всего два месяца.
На первый взгляд, коалиция принесла долгожданное единство. Формально была преодолена двусмысленность «двоевластия», при котором трудно было сказать, кто в стране на самом деле распоряжается. Создание совместного правительства выглядело как шаг к национальной консолидации. В этом можно было увидеть признак взросления революционной интеллигенции, готовой взять на себя бремя ответственности.
Но успех оказался иллюзорным. Войдя в правительство, социалисты потеряли роль оппозиции, а значит — и возможность критиковать происходящее извне. Их лозунги, когда-то вдохновлявшие массы, теперь звучали из уст тех, кто отвечал за каждый провал. На этом фоне большевики, отказавшиеся участвовать в коалиции, оказались единственной силой, не запятнавшей себя связями с властью. Они становились голосом «настоящей» революции, от лица которой теперь могли осуждать и либералов, и умеренных социалистов как предателей идеалов.
Таким образом, новая коалиция не решила старые проблемы, а лишь изменила их форму. По выражению историка Крейна Бринтона, это классическая ситуация: умеренные революционеры, встав у власти, начинают терять доверие. Слишком мягкие для правых, слишком нерешительные для левых, они застревают между двумя силами, не удовлетворяя ни одну. Стремясь казаться центром, они постепенно теряют и авторитет, и инициативу, открывая путь тем, кто действует решительнее. В России 1917 года такой силой становились большевики.
***
Весной и летом 1917 года партия большевиков по-прежнему оставалась меньшинством в революционном лагере. На Первом Всероссийском съезде Советов в июне она имела всего 105 делегатов против 285 у эсеров и 248 у меньшевиков. Но численное превосходство не означало реального влияния. Обстоятельства стали складываться в пользу тех, кто действовал с большей решимостью и идеологической последовательностью — то есть в пользу большевиков.
Одним из их ключевых преимуществ было то, что они доходили до логического завершения тех идей, которые умеренные социалисты не осмеливались довести до конца. Если власть в стране, как говорили эсеры и меньшевики, действительно принадлежала буржуазии, почему они, имея Советы, не устранили эту буржуазию? Если война — империалистическая, почему ее продолжали вести? Большевики, в отличие от них, последовательно настаивали: «Вся власть Советам» и «Долой войну». Эти лозунги были просты, логичны и — в конечном счёте — соответствовали той картине мира, которую социалисты уже внедрили в массовое сознание. Они обнажали внутреннее противоречие позиции умеренных и ставили их в тупик.
Еще одно, куда более фундаментальное преимущество большевиков — их полное безразличие к судьбе России как целого. В то время как либералы, социалисты и военные пытались удержать страну от распада, большевики спокойно смотрели на развал. Для них Россия была не целью, а инструментом. Всё, что способствовало разрушению старых структур — от дезорганизации армии до распада административного контроля и стихийных захватов земли — было на руку партии, которая стремилась к власти не для управления страной, а для запуска мировой революции. Там, где остальные пытались сохранить остатки порядка, большевики становились голосом анархии — и именно этим приобретали влияние.
В разладе между центральной и местной властью они также нашли свою нишу. После образования коалиционного правительства авторитет Петроградского Совета ослаб, тогда как влияние местных Советов росло. То же происходило в профсоюзном движении. Центральные профсоюзы, в которых доминировали меньшевики, теряли связь с регионами; рабочие начали покидать их ряды, переходя в фабричные комитеты, которые создавались непосредственно на предприятиях. Эти комитеты сначала занимались производственными вопросами, но с ухудшением экономической ситуации быстро радикализировались. Возникала новая форма власти — самоуправление на местах, децентрализованное, стихийное и уязвимое для большевистской пропаганды. Меньшевики мечтали объединить фабкомы в централизованные профсоюзы, но этим только подчеркивали свою оторванность от реальности. Большевики же, не одобряя анархо-синдикализма, всё же поддерживали фабкомы — как временный инструмент борьбы за власть. Они проводили конференции, расширяли влияние, добились доминирования в этих структурах.
Параллельно большевики строили собственные вооружённые силы. Отказавшись вводить своих сторонников в официальную народную милицию, они создавали параллельную структуру — сначала «рабочую милицию», затем — Красную гвардию. Формально это выглядело как охрана фабрик и защита революционных завоеваний, на деле же — это была основа для будущего боевого аппарата партии. К лету Красная гвардия превратилась в заметную силу, хотя и не достигла той дисциплины и устойчивости, на которую рассчитывал Ленин. Всё же она была альтернативой государственным структурам — и этого было достаточно.
Особое внимание уделялось армии. Через Военную организацию велась агитация в гарнизонах и прифронтовых частях. Хотя реальных сторонников у большевиков среди солдат было немного, они умело играли на недовольстве, сеяли сомнения, снижали готовность выполнять приказы. Газеты, листовки, агитаторы в казармах и окопах не призывали открыто к мятежу, но подводили к выводу, что армия не должна подчиняться «буржуазному правительству» и участвовать в подавлении «братских рабочих». В итоге армия становилась пассивной, нейтральной силой, что в условиях переворота играло на руку именно большевикам.
Большевистская пропаганда переживала бурный рост. Из полуподпольной прессы они превратились в медиамашину с десятками газет и сотнями тысяч экземпляров ежедневного тиража. «Правда» достигла 85 тысяч, «Солдатская правда» — 75 тысяч. Расширялась сеть изданий: брошюры, листовки, региональные и профессиональные газеты. Это была по сути фабрика идей, в которой печатное слово действовало как медленное, но постоянное оружие. В изданиях избегали прямых призывов к насилию или отказу от службы, но через образы и аналогии внушалось: правительство лжёт, война — преступление, истинный враг — внутри страны.
Эта мощная деятельность требовала колоссальных ресурсов. Источником их была Германия. Документы и признания участников показывают, что значительная часть финансовой поддержки поступала от германского МИДа. Схема финансирования была тщательно замаскирована. Через нейтральную Швецию деньги попадали в руки большевистских агентов. Там их обналичивали через фиктивные фирмы и посредников — например, через Якова Ганецкого, М. Козловского и Евгению Суменсон, официально связанную с фармацевтическим бизнесом. Счета открывались в шведских и российских банках, средства переводились под видом торговых сделок. По свидетельству одной из участниц схемы, только через Суменсон прошло около 750 тысяч рублей. Помимо прямого финансирования, немцы даже подделывали российские банкноты и ввозили их тайно в страну. Эти фальшивки в большом количестве обнаруживались у большевистских агентов и сочувствующих им солдат.
Ленин лично не занимался этими операциями, но не мог быть в неведении. Переписка с Ганецким и Радеком показывает, что он ожидал поступления средств и жаловался на их отсутствие. Его подпись стояла под письмами, в которых он просил «дополнительные материалы» — очевидный эвфемизм. Несмотря на конспирацию, часть корреспонденции была перехвачена на границе, что позже стало одним из аргументов обвинения в июльские дни.
Таким образом, к лету 1917 года большевики сумели создать свою мини-государственность: собственную прессу, вооружённые отряды, влияние в самоуправляющихся органах на местах, агентуру в армии и денежные потоки из-за рубежа. Всё это позволяло им быть независимыми от Временного правительства, наращивать влияние и готовить новый удар. И пока другие пытались удержать разваливающееся здание, большевики методично готовились снести его до основания — чтобы строить по собственному проекту.
***
Став министром обороны, Керенский поставил перед собой амбициозную задачу — спасти революционную демократию через возрождение дисциплины в армии и успешное наступление на фронте. Он полагал, что только военная победа способна восстановить порядок, вдохновить солдат, укрепить международный авторитет России и вернуть внутренний политический баланс. Это наступление, запланированное на 12 июня, носило теперь не только военный, но и политический характер: оно должно было утвердить за Временным правительством право на власть. Французам даже обещали, что после успеха наступления правительство возьмётся за подавление мятежных гарнизонов.
Ради этой цели Керенский не жалел усилий: он отправил в отставку опытного, но слишком осторожного генерала Алексеева и назначил вместо него Брусилова, героя предыдущей кампании. Он усилил дисциплину, наделив офицеров большими полномочиями, и ввёл политических комиссаров — посредников между армией и государством. Но главное — он поехал на фронт. Его поездки превращались в массовые патриотические ритуалы, почти религиозные по форме. Солдаты бросали ему медали и деньги, обнимали, шли за его машиной, будто за пророком. Один из очевидцев писал, что он хотел слиться с народом телесно, без кафедры и барьера — только воздух между ним и массами, наполненный током взаимного обожания.
И всё же эффект от этих поездок быстро таял. Керенского стали называть не командующим, а «верховным уговаривающим». Солдаты были измотаны, морально обескровлены, и не понимали, зачем воевать, если в тылу — новая, свободная жизнь. Социалисты из Советов, чьему мнению армия доверяла больше всего, сами разрывались между пацифизмом и лояльностью к правительству, издавая двусмысленные резолюции, которые невозможно было объяснить ни с моральной, ни с логической точки зрения.
Большевики же видели в надвигающемся наступлении момент слабости — и шанс. Военная организация партии предложила провести вооружённую демонстрацию. По сути это была попытка государственного переворота: на 10 июня планировалось вывести на улицы до 40 тысяч вооружённых солдат и красногвардейцев. Они должны были двинуться к Мариинскому дворцу, вызвать оттуда министров и устроить театрализованный «народный гнев» в ответ на их выступления. Если ситуация позволяла, правительство предполагалось арестовать, а затем, в зависимости от реакции столицы, большевики намеревались провозгласить себя новой властью. Всё это совпадало по времени с проходившим в Петрограде Первым всероссийским съездом Советов — и было направлено на то, чтобы поставить съезд перед свершившимся фактом.
Но внутри партии разгорелась борьба. Каменев и Зиновьев — постоянные оппоненты ленинского радикализма — настаивали, что переворот не подготовлен и обречён. «Ленин предлагает революцию, — говорил Ногин. — Но у нас нет на это сил». Однако Ленин и его сторонники были решительно настроены. Они не сомневались, что армия и фабричные рабочие, деморализованные и растерянные, в нужный момент не встанут на защиту правительства.
Петроградский Совет и сам съезд ничего не знали. Только 9 июня, за день до выступления, информация просочилась в массы — в виде большевистских листовок и агитации в казармах. В ответ Советы организовали экстренное голосование, запретив демонстрацию и отправив своих агитаторов разубеждать рабочих и солдат. Большевики отступили. Они отменили выступление, решив не идти в лобовую атаку на съезд и вместо этого согласились участвовать в намеченной Советом мирной манифестации 18 июня. Но их решимость и организация произвели сильное впечатление.
На следующий день, 11 июня, социалисты провели собрание, чтобы осмыслить произошедшее. Фёдор Дан предложил мягкую резолюцию: запрет на демонстрации без ведома Совета и вывод из Советов нарушителей. Церетели, потрясённый случившимся, потребовал большего. В страстной речи он прямо обвинил большевиков в заговоре и заявил, что их нужно разоружить, пока не поздно: «Заговор был обезврежен, но он повторится. Это уже не социализм, это попытка захвата власти».
Однако большинство отвергло его предложения. Один за другим выступающие признавали опасность, но предпочитали видеть в большевиках часть общего социалистического лагеря, пусть и радикальную. Лишь Мартов — в прошлом соратник Ленина — отреагировал с особой яростью, сочтя действия Церетели ударом по рабочему движению. В результате была принята резолюция Дана — мягкая, компромиссная, по сути — капитулянтская. Никто не решился изгнать большевиков из Советов или отобрать у них оружие.
Это малодушие стало сигналом для большевиков. На следующий день «Правда» выступила с программным заявлением: они не признают за Советом права ограничивать их действия — ни сейчас, ни в будущем, даже если сам Совет станет государством. Если Совет попробует наложить запрет на их агитацию, они готовы отправиться в тюрьмы, но не уступят. Это было не просто заявление — это было объявление политической независимости от Совета, и, в конечном счете, от всякой законности, кроме собственной.
Так попытка подавить июньский путч завершилась провалом — не потому, что демонстрация не состоялась, а потому, что те, кто считали себя защитниками революции, не смогли или не захотели отличить врагов от союзников. Большевики поняли это первыми — и продолжили наступление.
***
Русское июньское наступление 1917 года стало последней, отчаянной попыткой Временного правительства вернуть себе контроль над страной и доказать свою состоятельность. Кампания была тщательно подготовлена: армия получила вооружение и боеприпасы от союзников, основной удар наносился на Южном фронте с целью взять Львов, в столице Галиции. Именно там генерал Корнилов, командовавший Восьмой армией, показал себя самым энергичным и боеспособным командиром. Наступательные действия были синхронно проведены и на других фронтах. Поначалу всё шло по плану — армия двинулась вперёд, артиллерия отработала точно, в стране наметился всплеск патриотических настроений. Даже большевики на этот раз не решились выступить открыто против кампании: Ленин и Троцкий не осудили резолюции в поддержку наступления, принятой съездом Советов.
Однако эффект был кратким. Уже спустя два дня войска начали отказываться от дальнейших приказов: солдаты решили, что они исполнили долг перед Родиной, и больше воевать не обязаны. К 6 июля, когда немцы предприняли контратаку, русская армия обратилась в бегство. С появлением немецких частей на линии фронта началось паническое отступление. Солдаты дезертировали, занимались грабежами и отказывались сражаться. Таким образом, наступление, задуманное как пролог к возрождению военной силы России, стало последним её актом.
После июля армия фактически перестала существовать как организованная сила. Война для России, по существу, была проиграна. Это позволяет подвести итоги её людским потерям. Официальная российская статистика конца войны, хотя и неполная, говорит о 775 тысячах погибших. Позднейшие исследования увеличивают эту цифру до 1,3 миллиона, включая умерших от ран. Это соизмеримо с потерями Франции или Австро-Венгрии, но всё же заметно ниже, чем у Германии. Но по числу попавших в плен Россия не имела равных. Почти 4 миллиона российских солдат оказались в лагерях в Германии и Австрии, что втрое превышает аналогичные потери объединённых армий Великобритании, Франции и самой Германии. Соотношение между погибшими и пленными демонстрировало беспримерную деморализацию: на каждые 100 убитых русских приходилось 300 пленных. Для сравнения: в английской армии на 100 убитых сдавались 20, во французской — 24, в немецкой — 26. Русская армия сдавалась в 12–15 раз чаще, чем армии Запада.
Для Керенского это было крушением не только военных планов, но и политических иллюзий. Наступление должно было сплотить армию и общество вокруг его фигуры и дать Временному правительству шанс навязать стране новый порядок. В результате он оказался дискредитирован: армия отказывалась ему подчиняться, фронт развалился, а народ — разочаровался. От триумфального «вождя революции» осталась только раздражённая, уставшая, запутавшаяся фигура, утратившая поддержку и на правом, и на левом фланге. И именно в этой атмосфере полной деморализации Ленин и его соратники решили перейти к следующей фазе своей стратегии — новой попытке государственного переворота.
***
Июльское восстание 1917 года стало самым опасным и, одновременно, самым неудачным шагом большевиков на пути к захвату власти — провалом, масштаб которого сопоставим с пивным путчем Гитлера в 1923 году. Эта неудача стала настолько токсичной для репутации партии, что впоследствии её лидеры, включая Ленина, прибегли ко лжи, замалчиванию и фальсификациям, чтобы скрыть своё непосредственное участие. Они представляли восстание как стихийную демонстрацию, вышедшую из-под контроля, которую они якобы пытались обуздать, а не возглавить. В действительности всё было иначе.
Поводом для выступления послужил указ Временного правительства о передислокации ряда частей Петроградского гарнизона на фронт. Формально — для подготовки к контрнаступлению, по сути же — для устранения наиболее ненадёжных частей, открыто заражённых большевистской пропагандой. Этот шаг грозил подорвать силовую базу большевиков в столице, и они отреагировали с отчаянием. Началась агрессивная кампания в гарнизоне, особенно в Первом пулемётном полку, главной опоре будущего мятежа.
Полк насчитывал более 11 тысяч солдат и около 300 офицеров, многие из которых были сняты с должностей за дисциплинарные нарушения или некомпетентность. Он располагался на Выборгской стороне — среди радикально настроенных рабочих и анархистов — и уже представлял собой почти автономное вооружённое сообщество. Внутри полка активно действовала большевистская ячейка, в которую входили и младшие офицеры. Они обучались методам агитации и координировали постоянный поток ораторов — большевиков, левых социалистов и анархистов, — разогревавших антиправительственные настроения.
21 июня полк отклонил приказ об отправке на фронт, согласившись выдвинуться только при условии, что правительство очистится от «капиталистов» и передаст власть Советам. В резолюции — по сути ультиматуме — говорилось, что в случае попытки раскассировать полк, он окажет вооружённое сопротивление. Более того, делегаты полка стали рассылать запросы другим частям столицы с призывом к поддержке.
Большевистское руководство, однако, понимало, что момент ещё не созрел. Ленин, Шляпников и другие отдавали себе отчёт, что преждевременное выступление может привести не к власти, а к разгону партии. Поэтому официальные издания вроде «Солдатской правды» призывали к сдержанности и подчёркивали, что только Центральный Комитет вправе санкционировать выступление. Эти призывы впоследствии использовались как доказательство непричастности большевиков к восстанию. На самом деле они свидетельствовали лишь об одном — партия стремилась удержать контроль над процессом, избежать стихийного взрыва и направить его в нужное русло, когда наступит подходящий момент.
Тем временем Первый пулемётный полк, формально подчинившись, всё же отправил на фронт 500 расчётов. Но это не остановило нарастающего недовольства. Напряжённость нарастала и в Кронштадте, где анархисты и большевики также готовились к выступлению. Поводом послужило выселение анархистов из особняка бывшего министра Дурново, который те самовольно захватили. 19 июня правительство послало войска очистить здание. В ответ кронштадтские матросы пригрозили походом на Петроград, чтобы освободить арестованных. Однако и здесь большевики предпочли отложить выступление, опасаясь преждевременного конфликта. Совместно с Советом они сумели временно утихомирить возмущённых моряков.
Но за видимой сдержанностью скрывалась напряжённая подготовка. Агитация в Первом пулемётном полку продолжалась. Большевики разворачивали перед солдатами образ будущего — «вся власть Советам», которые после перевыборов окажутся под контролем большевиков, заключат мир, передадут землю крестьянам и уничтожат буржуазию. Анархисты действовали более примитивно: они призывали «громить» буржуазные улицы столицы, обещая немедленную расправу над врагами революции.
Так постепенно выстраивалась сцена для новой попытки переворота, на этот раз более отчаянной и, как покажет история, — плохо подготовленной. Но с точки зрения большевиков, они не могли позволить себе терять позиции в столице. И если для этого требовалась открытая конфронтация — они были готовы.
***
К началу июля 1917 года большевики оказались в той точке, когда уклоняться от решительных действий стало невозможно, а идти на них — всё ещё было опасно. Внешне партия выглядела сильной: уличные настроения накалялись, Временное правительство теряло авторитет, армия разваливалась, рабочие и солдаты демонстрировали готовность к насилию. Но внутри самой большевистской верхушки царили сомнения. Погром был близок, и никто не мог поручиться, что он не обернётся катастрофой — для страны, но прежде всего для самой партии.
Ленин исчез из Петрограда за несколько дней до событий. По словам Бонч-Бруевича, вечером 29 июня он появился у него на даче под Выборгом, уставший и, как утверждал, нуждающийся в отдыхе. Это поведение было для него нехарактерным — в моменты кризиса он всегда стремился к центру событий. На этот раз всё выглядело иначе. «Конспиративная привычка», которой он оправдывал поездку, не объясняла, почему он избегал участия в подготовке конференции петроградской организации партии, которая должна была открыться через два дня. Куда правдоподобнее гипотеза о том, что Ленин уклонился от публичности, опасаясь ареста. У Временного правительства накопилось достаточно улик, в том числе от французской разведки, о его связях с Германией. Прямых обвинений пока не последовало, но разведка следила за приближёнными Ленина, включая Суменсон, через которую проходили переводы германских денег. Известие о надвигающемся преследовании дошло до Ленина, и он предпочёл переждать в Финляндии.
Тем временем в Петрограде, в Первом пулемётном полку, вновь назревало восстание. Власти намеревались раскассировать часть подразделений и отправить их на фронт — это воспринималось как попытка разоружить революционные силы. Возмущение вспыхнуло с новой силой. 2 июля большевики провели собрание с полком в Народном доме, где выступали Троцкий и Луначарский. Они обвиняли правительство в военных провалах, осуждали Керенского и призывали к передаче власти Советам. Словесной поддержки оказалось достаточно: солдаты, взвинченные и обозлённые, решили выходить на улицы с оружием в руках.
3 июля анархисты и большевики подогревали толпу. Анархист Блейхман заявлял, что «цель покажет улица», — революция не нуждается в планах. За ним шли большевистские агитаторы, формально требовавшие подчинения Военной организации партии, но де-факто не возражавшие против выступления. Выступление становилось неизбежным. В полку был создан Временный революционный комитет, который стал посылать делегатов в другие части гарнизона и на фабрики. Ответ был смешанным: часть подразделений согласилась участвовать, другие — предпочли нейтралитет или отказались. Даже в самом пулемётном полку только около половины состава поддержала мятеж.
Вечером большевистский ЦК собрался, чтобы решить, как поступать. По словам Сталина, он в это время выступал против восстания. Троцкий подтверждает: руководство сомневалось, боясь провала. В этот момент Ленин находился всё ещё в Финляндии. Версия о его неведении представляется неправдоподобной. Судя по всему, он не только знал о происходящем, но и написал статью «Вся власть Советам», опубликованную на следующий день, — ещё одно свидетельство того, что он оставался вовлечённым в события.
Когда вечером мятежные части начали движение по направлению к Таврическому дворцу, на улицы Петрограда вышли конфискованные автомобили с установленными пулемётами. Происходящее напоминало февраль, но без единого центра. Колонны шли к зданиям Совета и правительства. Начинались стычки, раздавались выстрелы, но не по врагу, а скорее в воздух — от возбуждения, страха и хаоса.
Большевики пытались взять ситуацию под контроль. Они инициировали внеочередное заседание рабочей секции Совета, созвав его так поспешно, что их политические оппоненты не успели прибыть. Благодаря этому манёвру большевики временно получили большинство и приняли резолюцию о передаче власти Советам. Это был акт символический, политический пробный шар, рассчитанный на то, что Исполком поддастся уличному давлению. Но Исполком отказывался брать власть. Ни меньшевики, ни эсеры не собирались свергать правительство руками большевиков и анархистов.
К позднему вечеру 3 июля центральный комитет большевиков собрался в доме Кшесинской. В это время к дому подошли колонны солдат. Появились Невский и Подвойский, призвавшие солдат разойтись — и были освистаны. Это доказывает: руководство ещё колебалось. Они знали, что революция может потерпеть крах, если армия не поддержит восстание. Верных частей было мало, настроение в гарнизоне — неоднозначное, прифронтовые силы — лояльны Временному правительству. И всё же решение было принято: «в случае, если массам не удастся взять власть, отступить с наименьшими потерями». Таков был стратегический манёвр — похожий на «триаллерию» Наполеона: сначала бросить вперёд отряды и посмотреть, выдержит ли противник.
В 11:40 вечера ЦК принял официальное решение призывать к свержению правительства. Формально это было оформлено как призыв к массовой демонстрации, чтобы сохранить иллюзию законности. Во главу манифестации поставили Военную организацию Подвойского. Всю ночь он и его люди обзванивали части, мобилизовали сторонников, уточняли маршруты. Кронштадт получил приказ выслать подкрепление. Ожидался грандиозный прорыв — или унизительный провал.
4 июля «Правда» вышла с дырой на первой странице — текст Зиновьева и Каменева, призывавший к сдержанности, был в спешке изъят. Это говорило о растерянности в руководстве: восстание пошло, но решение об окончательном вступлении в бой было, как всегда у большевиков, оставлено гибким. Ленин, по официальной версии, только утром узнал о происходящем и срочно выехал в Петроград. Однако уже к вечеру 3 июля он, скорее всего, был в курсе, а возможно, и участвовал в принятии ключевых решений.
Вся акция строилась по принципу: «Посмотрим, что будет». Если толпа возьмёт верх, значит, власть — наша. Если провалится — мы ни при чём. Эта двусмысленность была частью ленинского политического метода. Он называл это «смотром революционных сил». Но под оболочкой «смотра» скрывался просчитанный риск. Ленин всегда был готов отступить, чтобы вернуться. И в июле, как и в апреле, он предпочёл сначала проверить, на что способен враг — и только затем решать, бить или ждать.
***
4 июля 1917 года в Петрограде всё было готово к перевороту. Силы сосредоточены, мосты взяты под контроль, типографии и вокзалы захвачены, вооружённые отряды патрулируют улицы, Совет фактически заблокирован. Кронштадтские матросы, Пулемётный полк, Красная гвардия — все стоят под ружьём, лозунги большевиков звучат повсюду. Даже анархисты, ранее склонные к самодеятельности, двигаются в общем русле. Центральный Комитет большевиков в эту ночь принял решение: восстание должно перерасти в захват власти. Всё указывает на то, что следующий шаг — формальное провозглашение нового «Советского» правительства — уже не вопрос возможности, а вопрос часов.
И в этот самый момент — ничего не происходит.
Как это стало возможно?
Правительство ещё накануне знало о грядущем восстании. В спешке оно обратилось за помощью к армейским частям, в первую очередь к Пятой армии. Однако запрашиваемые подкрепления не были высланы: согласие Совета, без которого генералы не решались действовать, получить не удалось. А сам гарнизон Петрограда, за исключением двух тысяч казаков и роты курсантов, не выразил готовности защищать Временное правительство. Генерал Половцев смог собрать символические силы. Утром 4 июля он издал приказ о запрете вооружённых демонстраций, но сдержать вооружённую толпу не мог никто.
В одиннадцать утра центр города был занят мятежниками. Из Кронштадта прибыли отряды моряков — от пяти до шести тысяч человек. Вместо штурма или конфронтации их встретили молчанием. Поразительно, но никто не попытался остановить эту грозную колонну. Вышедшая навстречу эсерка Спиридонова не была услышана. Лозунги у моряков были большевистские, маршрут — тоже: сначала на Таврический дворец, затем — по сигналу — к дому Кшесинской, где разместился штаб большевиков. Ленин, едва прибыв, долго отказывался выходить к матросам, сославшись на недомогание, и лишь под давлением выступил с крайне сдержанной речью. Уже в этом его поведении чувствовалась нерешительность: в прошлом он не упускал ни одной возможности к трибуне.
Как свидетельствовал Суханов со слов Луначарского, на тот момент у Ленина был чёткий план: Таврический дворец должен был быть занят 176-м полком, а ЦИК — арестован. Власть переходила к «Совету» с тремя министрами: Ленин, Троцкий, Луначарский. Первые же декреты — о мире и о земле — закрепляли бы за новым режимом массовую поддержку. Всё выглядело просто, эффектно и решительно. На деле — план остался нереализованным.
Колонна моряков с оркестром и броневиками двигалась по Невскому. Всё шло по сценарию, пока не раздались выстрелы. По колонне открыли огонь. Паника, беспорядочный отстрел, дезорганизация. Потом — перегруппировка, новая попытка продвинуться к Таврическому, но уже без боевого порядка и дисциплины. Когда они добрались до дворца, у ворот стояли солдаты Пулемётного полка, рабочие, кронштадтцы — десятки тысяч человек, разогретых лозунгами, воодушевлённых безнаказанностью. Толпа требовала, чтобы Совет немедленно взял власть. Но Совет колебался.
В это время в зале заседаний произошёл один из ключевых эпизодов дня: попытка ареста министра-эсера Виктора Чернова. Он вышел к митингующим, начал объясняться, его потребовали обыскать, затем силой потащили в автомобиль, заявив, что не отпустят, пока Совет не возьмёт власть. Спасти его смог только Троцкий, появившийся в нужный момент и убедивший кронштадтцев отпустить министра. Это вмешательство одновременно продемонстрировало влияние Троцкого и тот предел, за которым начинался хаос, неуправляемый даже большевистской рукой.
Параллельно происходили действия, свойственные уже не демонстрации, а захвату власти. Были заняты Петропавловская крепость, вокзалы, штаб округа отрезан от Таврического пулемётами, разгромлены типографии антибольшевистских газет, атаковано отделение контрразведки, где хранились компрометирующие Ленина материалы. Улица контролировалась отрядами Военной организации. По мнению газеты «Наш век», Петроград находился в руках большевиков.
Формального шага не хватало. И его подготовка велась: от пятидесяти четырёх фабрик прибыли делегаты, чтобы требовать от Совета передачи власти. Некоторые из них, при поддержке Мартова и Спиридоновой, прорвались в зал заседаний. Совет оказался практически без охраны. Всё указывало на то, что ещё немного — и толпа ворвётся внутрь, спровоцирует захват.
И тут — остановка.
Большевики не ударили. По словам Никитина, бывшего начальника контрразведки, их действия были дезорганизованы: колонны не имели чётких задач, не знали маршрутов, не были связаны между собой. Важнейшие объекты, такие как телефонные станции, арсеналы, продовольственные склады, остались незахваченными. Многое зависело от сигналов, которые не пришли. Было ощущение, что команда вот-вот прозвучит — но не прозвучала.
Решающую роль, вероятно, сыграл сам Ленин. Он, «верховный главнокомандующий», не решился. Зиновьев вспоминал, что Ленин непрестанно размышлял: пора или нет, и всё склонялся к тому, что не пора. Тот, кто в апреле смело потребовал разрыва с умеренными социалистами, кто в июне строил стратегию боевой демонстрации, в июле сдался. Вероятно, на него давила угроза разоблачения: дело о связях с Германией готовилось, и публичное выступление Ленина в роли главы нового правительства могло бы немедленно спровоцировать репрессии и реакцию армии.
Когда всё завершилось, Троцкий признал в камере: «Пожалуй, мы сделали ошибку. Следовало бы попытаться захватить власть». Эти слова были не просто ретроспективной оценкой. Они говорили о другом — о том, что в июле 1917 года, при всей своей подготовленности, многочисленности, силе и поддержке, большевики оказались бессильны в самый решающий момент. И не потому, что у них не было возможности. А потому, что у их вождя не хватило решимости.
***
После того как в ночь на 4 июля 1917 года большевистский путч начал обретать реальность, ситуация Временного правительства стала критической. Толпы, броневики, лозунги и захваченные здания говорили сами за себя. Однако в этот момент произошёл неожиданный разворот, который лишил большевиков инициативы: министр юстиции П.Н. Переверзев обнародовал сведения о связях Ленина с Германией. Вопреки сопротивлению коллег, особенно тех, кто опасался тронуть «лидера рабочего класса», он разослал пресс-релиз и собрал в своей канцелярии офицеров и журналистов, чтобы озвучить свои обвинения. Его решение стало поворотным моментом не столько юридически, сколько эмоционально: оно подорвало моральный авторитет Ленина в глазах войск.
Разоблачения не были полными: Переверзев приберёг убедительные доказательства для суда. Присутствовавший лейтенант Ермоленко дал неубедительные показания о слухах в немецком плену. Более весомыми выглядели упоминания о переводах денег через Стокгольм от Ганецкого, но сам факт участия в пресс-конференции одиозного Алексинского сильно подорвал доверие к обвинениям. Все же эффект был силён. Подразделения, находившиеся в сомнении, резко сменили позицию. Измайловский, Преображенский, Семёновский полки, казаки — начали подходить к Таврическому дворцу, вытесняя мятежников. Толпа рассеялась. Отряды, ранее заполонившие центр города, растаяли. К полуночи площадь перед Советом была пуста.
Решающий удар по восстанию нанёс не военный гений, а кризис доверия, вызванный вопросом: мог ли Ленин действительно быть немецким агентом? Факт его возвращения через Германию только усиливал подозрения. Ленин, узнав о публикации Переверзева, немедленно покинул Таврический дворец. В течение нескольких дней он скрывался, меняя убежища, пока окончательно не исчез из Петрограда, сначала перебравшись в частную квартиру, а затем в финскую деревню. Его бегство вызвало удивление и осуждение даже в собственных рядах: такое поведение вождя, бросившего «мобилизованные массы», воспринималось как дезертирство. Суханов прямо называет это «побегом пастыря».
Тем временем начались аресты. Первым задержали Каменева, которому только случайность спасла жизнь — командующий округом Половцев не только освободил его, но даже дал машину. Вскоре арестовали Суменсон, Козловского, затем ещё около 800 человек. Однако насилия почти не было. Газета «Правда» была разгромлена, штаб в доме Кшесинской — очищен, Петропавловская крепость сдалась. К 6 июля столица снова была под контролем.
Правительство издало ордер на арест Ленина и десяти его соратников по обвинению в мятеже и государственной измене. Однако Совет, опасаясь «контрреволюционной истерии», не только не поддержал расследование, но и активно мешал ему. Исполком распустил первую следственную комиссию — в ней оказалось слишком много евреев, что сразу дало повод обвинить её в симпатиях к Ленину. Другая комиссия не была сформирована. Под давлением Исполкома пресса практически отказалась публиковать материалы, подтверждающие обвинения. Единственной газетой, решившейся на это, оказалось «Живое слово».
Даже после неудавшегося переворота Совет продолжал рассматривать большевиков как своих «заблудших товарищей», а их врагов — как угрозу слева. Меньшевики и эсеры утверждали, что дискредитация Ленина приведёт к дискредитации всей революции. И они, и правительство боялись, что репрессии против большевиков подорвут единство социалистического лагеря и вызовут реакцию справа. Эта тревога не была абсурдной: 7 июля, через день после провала мятежа, Керенский отправил царскую семью в Тобольск, опасаясь, что правые воспользуются ситуацией и предпримут попытку реставрации монархии.
Керенский стал премьером. В Зимнем дворце он сел за письменный стол Александра III, спал на его кровати, и вёл себя, по воспоминаниям современников, как полновластный правитель. Приказал разоружить мятежные части, сократить гарнизон, ограничить доступ большевистской прессы к фронту. Но главного он не сделал: не довёл до конца дело против большевиков. Хотя комиссия министерства юстиции собрала к октябрю 80 томов улик, процесс так и не был начат.
Главной причиной стала не нехватка доказательств, а политическое малодушие. Страх перед монархической контрреволюцией и нежелание портить отношения с Исполкомом, который так и не решился осудить Ленина, парализовали волю правительства. Большевики, в полном замешательстве после неудачи, были спасены нерешительностью своих врагов. Слова Троцкого, произнесённые много позже, стали точной оценкой случившегося: «К счастью, нашим врагам не хватало ни такой последовательности, ни такой решимости».
Тем самым историческая развилка была пройдена. Июльская попытка переворота не увенчалась успехом, но и не стоила большевикам практически ничего. Репрессий не последовало, трибуны для оправданий не были предоставлены, и Ленин, несмотря на бегство и обвинения, уже осенью вернётся с новым планом и новой решимостью. И на этот раз — победит.
