§ 1. Общие положения, касающиеся структуры социального агрегата
Общество — это не просто масса людей, но сложная система, состоящая из множества групп: семейных, религиозных, правовых, профессиональных и других. Эти группы — словно органы и ткани, из которых складывается социальное тело. Каждый человек принадлежит сразу к нескольким из них, и совокупность таких принадлежностей формирует его положение в обществе — его «социальные координаты». Это положение определяет, с кем он взаимодействует, как воспринимает себя и мир, как себя ведёт.
Эта система не статична. Люди постоянно переходят из одной группы в другую: из одной профессии в другую, из одного социального слоя в следующий, из одной идеологии в противоположную. Эти перемещения, подобно ручьям, вливаются в разные социальные «пруды», меняя их объём, состав и внутреннюю структуру. Так происходит естественная циркуляция индивидов, поддерживающая живость и устойчивость общества.
Однако в нормальные времена эти процессы подчинены определённому порядку. Существуют социальные механизмы отбора, фильтрации и распределения, которые регулируют, кто может попасть в ту или иную группу, на каких условиях и с какими последствиями. Эта система «социального размещения» обеспечивает устойчивость и сохраняет характерную структуру общества — его форму, ритм, стиль. Как нормальное кровообращение не меняет облик организма, так и обычные социальные перемещения не нарушают базовую архитектуру общества.
Именно поэтому в мирное время общественная структура кажется устойчивой и предсказуемой. Объёмы групп меняются, но не резко; социальные роли обновляются, но не хаотично; новые образования возникают, но редко взамен полностью исчезнувших старых. Общество сохраняет свою форму — как организм, который обновляется, но не перестаёт быть самим собой.
Именно на фоне этого «мирного пейзажа» особенно резкими и разрушительными выглядят те изменения, которые происходят во время революций. Чтобы понять масштаб и суть этих изменений, нужно сначала увидеть, насколько упорядоченной была жизнь до них. Революция разрывает внутренние связи, уничтожает систему фильтров, разрушает органы отбора и подбора — и тогда начинается не просто движение, а стихийный, лавинообразный сдвиг, который мы рассмотрим далее.
§ 2. Деформация структуры агрегатов в периоды революции
Революция не только взрывает экономику, политику и демографию — она коренным образом деформирует саму структуру общества, превращая стройную социальную архитектуру в хаотическую массу. В мирные времена общество сохраняет форму, несмотря на движение: люди переходят из группы в группу, но делают это в пределах устойчивой системы, где каждый слой, как орган, выполняет свою функцию. Во время революции это равновесие рушится.
Первая стадия революционной деформации — фаза «мути». Словно тело, охваченное параличом, общество теряет форму: линии между группами стираются, привычные социальные каналы — семейные, профессиональные, религиозные — размываются, а регулирующий механизм отбора и размещения перестаёт действовать. Люди начинают метаться по социальной структуре без порядка: интеллигент становится грузчиком, священник — агитатором, крестьянин — судьёй. Циркуляция, которая прежде шла по выверенным путям, превращается в лавину: перемещения без фильтра, без критериев, без цели. Общество превращается в хаос: распадаются связи, роли, группы — всё перемешано, как муравейник после удара палкой.
Во второй фазе революции происходит обратный процесс — воссоздание структуры. Постепенно хаос начинает организовываться: появляются новые центры силы, формируются классы, появляются механизмы распределения и иерархии. Однако важно понимать: даже если на фасаде новое, внутри — много от старого. Изменились жильцы и названия, но само здание — с прежней планировкой. Новая структура похожа на дореволюционную: элиты сменились, но иерархия осталась, лишь слегка переделанная.
Чтобы понять, в чём именно революционная деформация отличается от обычной социальной динамики, нужно выделить шесть характерных черт.
Во-первых, темп изменений резко возрастает. Если раньше за поколение человек мог пройти одну-две социальные ступени, теперь он перемещается стремительно: вчера — батрак, сегодня — комендант, завтра — труп. Эти сдвиги захватывают не отдельных людей, а целые массы.
Во-вторых, меняется масштаб. Группы не просто колеблются — одни исчезают, другие разбухают в разы. Партийная система, например, может полностью обнулиться, а затем вырасти из новых, непривычных элементов.
В-третьих, с необычайной скоростью образуются новые группы. Не просто обновляются старые — возникают новые формы социальной организации: от революционных комитетов до кооперативов, от вооружённых дружин до сетей политической лояльности.
В-четвёртых, исчезает прежний механизм отбора. Кто раньше становился учителем, судьёй, лидером? Образованный, уважаемый, подготовленный. В революции — тот, кто громче, кто опаснее, кто быстрее подстроился. Результатом становится размещение людей в системе координат не по компетенции, а по случаю. Это не просто сдвиг — это разрушение самой логики общественного устройства.
В-пятых, начинается частичный «возврат». После периода мути структура стабилизируется, роли закрепляются, и часто наблюдается возвращение к старым моделям: восстанавливаются иерархии, прежние механизмы фильтрации, возвращается старая терминология, пусть и в обновлённой упаковке. Однако полностью к прошлому не вернуться — и всё же форма социальной жизни вновь приобретает черты устойчивости.
В-шестых, важнейшее последствие — изменение поведения. Перемещение в социальной структуре — это не только смена работы или статуса. Это смена мышления, самоощущения, стиля жизни. Человек, выброшенный из своей привычной среды и помещённый в другую, меняется сам. Если раньше он был подчинённым, а теперь командует — меняется его душевная организация. Если его восхождение не закреплено ни образованием, ни традицией, он становится тревожным, агрессивным, или, наоборот, циничным и прагматичным.
Так революция производит «перегруппировку душ» вместе с перемещением тел. Положение в «социальных координатах» меняется быстро, но вместе с этим меняется и психология целых слоёв населения. Устойчивые моральные структуры уступают месту мозаике временных ценностей. Люди привыкают к смене ролей, к потере опоры, к бесконечному манёвру. И это — одна из самых глубоких, но часто незамечаемых травм, которые наносит революция.
§ 3. Изменение состава групп, скорость, массовость и характер циркуляции
Одной из наиболее ярких и разрушительных сторон революции становится бурная, почти взрывная циркуляция людей между социальными слоями и профессиями. Это не просто перемещения — это землетрясение, переворачивающее весь социальный ландшафт. Если в мирное время восхождение или падение человека в обществе — процесс постепенный, часто межпоколенческий, то в революции изменения происходят стремительно и охватывают целые массы. Люди мгновенно перескакивают через социальные ступени, раньше требовавшие десятилетий.
Скорость этой циркуляции измеряется тем, насколько далеко человек уходит от исходной социальной позиции за короткое время. Один прыгает с низов пирамиды на самый верх, другой срывается в бездну. Особенно это заметно в группах, где структура и иерархия были чётко выстроены: от бедняка до богача, от рядового до генерала. В революции путь от батрака до председателя губкома — вопрос месяцев. Измеримая длина этого пути становится эквивалентом социальной турбулентности.
Масштаб перемещений также необычайный. Тысячи, сотни тысяч людей одновременно сменяют классовую, профессиональную, имущественную и правовую принадлежность. Это не просто массовый сдвиг — это всеобщая перекройка. Профессора становятся грузчиками, бывшие сельчане — прокурорами. Привилегии и унижения меняются местами.
Исследование, проведённое Сорокиным и его учениками в Петрограде в начале 1920-х годов, показало, что в среднем каждый человек за три с половиной года сменил пять профессий. Даже для динамичной Америки такая цифра аномальна, а для России — взрыв. Примеры говорят красноречивее статистики: бывший сенатор за пару лет стал заключённым, фотографом, учителем, лавочником, машинистом, а юный деревенский парень — красноармейцем, офицером, партийным функционером, прокурором, студентом. Эти биографии напоминают водоворот: чем сильнее революция, тем выше и глубже бросает она людей.
Подобные сдвиги затронули все ключевые сферы: имущественную, правовую, профессиональную. Командные вершины, прежде занятые дворянством и бюрократией, после февральской революции достались интеллигенции и среднему классу, а затем, с октябрьским переворотом — крестьянам, рабочим, люмпенам, бедноте. Положение перевернулось: низ стал верхом. Классическое «кто был ничем, тот стал всем» стало реальностью. Имущественные перевороты шли в том же ключе: национализация и экспроприация сделали богатых нищими, а нищих — номинальными хозяевами заводов, лавок, земельных участков. Но общий уровень обеднения был таков, что часто и «новые богачи» были беднее вчерашних нищих.
Катастрофические перемены произошли и в сфере профессий. Умственный труд — преподавание, наука, инженерия — оказался вытеснен физическим трудом, потому что интеллигенция, утратив доступ к ресурсам, часто вынуждена была браться за землекопные работы, дрова, носилки. И наоборот: люди, далёкие от образования и культуры, заняли посты комиссаров, управляющих, пропагандистов. Этот обмен ролями был не только случайным, но часто трагическим: ни одна из сторон не была подготовлена к новому месту.
Но наступил второй этап — обратное движение. С завершением разрушительной фазы революции и переходом к стабилизации, стало ясно: хаотические перемещения не принесли желаемого результата. Многие, оказавшиеся наверху, не справились. Те, кого революция сбросила вниз — старая интеллигенция, офицеры, организаторы — снова начали подниматься. Возврат шёл на всех уровнях: в армии бывшие генералы заняли штабные должности, в промышленности на смену рабочим-управленцам пришли специалисты, инженеры, бывшие владельцы предприятий.
Примеры говорят об этом предельно ясно. В трестах к 1923 году большинство руководящих должностей занимали не рабочие, а «спецы», то есть представители дореволюционных кадров. Среди 1306 руководителей предприятий — лишь 39% имели рабочее происхождение. В ЧК и других органах вновь оказались люди, имевшие опыт работы в царской охранке. Даже в новой буржуазии всё заметнее становилось присутствие старых торговцев и предпринимателей, сменивших лексикон и форму собственности, но не свою сущность.
Этот обратный поток демонстрирует фундаментальную закономерность: революционная циркуляция нестабильна. Она выносит наверх неподготовленных, и те быстро падают. Постепенно, через ошибки, отбор и необходимость функционировать, общество начинает восстанавливать логику распределения ролей, пусть и под новыми вывесками. Старые кадры возвращаются, правда, в изменённом контексте, адаптированные и вынужденные играть по новым правилам.
Таким образом, революция в области социальной циркуляции похожа на бурный прилив: она всё заливает, смывает, меняет местами, а потом, когда вода отступает, многое оказывается там же, где и было, только потрепанным и изменённым. Буря не создаёт новый порядок — она дезорганизует старый, после чего жизнь, нужда и здравый смысл возвращают структуру, похожую на прежнюю. Революция не отменяет иерархий — она временно меняет их содержание.
Во время революции социальный агрегат переживает не просто обновление, но нечто гораздо более глубокое: бурную, хаотичную и всеобъемлющую циркуляцию, затрагивающую почти все формы принадлежности человека — к классу, профессии, религии, государству, партии, территории и даже семье. Эти процессы в обычное время текут медленно, подобно реке. В революцию они превращаются в бурлящий поток, сметающий всё на своём пути.
Социальные группы, каркас общества, наполняются новыми участниками, зачастую прямо противоположными прежним. Люди, «ставшие всем», спустя несколько лет снова оказываются «ничем». Те, кто поднялся из низов благодаря хаосу первых лет, всё чаще вытесняются теми, кого революция некогда низвергла. Возникает впечатление, что круг замкнулся. Некоторые новые элементы, особенно представители национальных меньшинств (в частности, еврейские слои), успели прочно укорениться в новых позициях, но в целом происходит возврат к прежнему распределению, хотя и в изменённой форме.
Такая динамика не ограничивается профессиональной или имущественной сферой. Аналогичные катаклизмы происходят и в других плоскостях социальной жизни. Массовый распад браков и новое их заключение ускорили междусемейную циркуляцию. Люди, оказавшиеся в браках по идеологическим, практическим или вынужденным причинам, быстро расставались и начинали новые союзы, часто столь же непрочные.
Политические принадлежности тоже стали предметом легкой смены. За короткие годы люди прошли путь от монархистов до анархистов, от кадетов до большевиков, а затем — к усталому внепартийному равнодушию. Масштаб, с которым проходила партийная миграция, был поразительным, особенно в стране с традиционно слабой партийной культурой. Схожие скачки наблюдались и в смене подданства. Миллионы, волей или неволей, оказывались гражданами разных государств — России, Польши, Латвии, Украины, а кто-то вообще становился апатридом, человеком без родины, привязанным только к печати Лиги Наций.
Не обошла циркуляция и религиозную сферу. Масса людей, потерявших веру, стала атеистами или же мигрировала в новые религиозные движения: к баптистам, католикам, сектантам. К началу 1920-х годов этот процесс пошёл в обратную сторону. Престиж Православной церкви, вопреки гонениям, вырос. Ударив по ней, власть невольно сделала её символом сопротивления, и к ней потянулись не только верующие, но и разочарованные атеисты, интеллигенция, крестьяне и рабочие. Вернувшись в лоно церкви, они «разбавляли» её старые ряды новым порывом и новым типом веры.
Территориальная циркуляция тоже достигла масштабов, несопоставимых с прежними временами. Несмотря на паралич транспортной инфраструктуры, массы людей двигались через страну и за её пределы. Эвакуации, мобилизации, бегство от голода и насилия превратили Россию в страну бродяг, изгнанников и переселенцев. Миллионы покинули города, миллионы вернулись, переселялись из одного региона в другой, бежали за границу. Из оседлого общества Россия превратилась в гигантский муравейник, теряющий прежние точки устойчивости.
Сходные явления характерны не только для русской революции. Египет, Рим, Франция, Германия — примеры из истории подтверждают общий закон: любая крупная революция влечёт за собой колоссальную перегруппировку всех социальных ролей. Древнеегипетские тексты фиксируют переворачивание социальных структур: бедные становятся богатыми, рабы — господами, цари — изгоями. Профессиональные и имущественные пирамиды рушатся, власть и собственность обретают новые руки. В Риме, в конце республики, правящие слои сменялись почти с каждым новым диктатором — от Суллы к Цезарю, от Мария к Августу. Социальная турбулентность приводила к тому, что даже из рабов и преступников вырастали сенаторы, а старые элиты исчезали или ассимилировались в новых слоях.
Эта логика повторялась и в революциях более поздних веков. Французская революция 1789 года за считанные месяцы стерла аристократию с командных высот и вознесла третье сословие, которое, в свою очередь, уступило место ещё более низким социальным элементам. В этой революции особенно отчётливо видна стадийность: каждый новый виток перераспределения социальной власти сменялся обратным движением — от термидора к директории, от директории к консульству и далее — к реставрации. На фоне политических переворотов происходили колоссальные религиозные, имущественные, профессиональные перемещения. Из простолюдинов становились министры, из юнкеров — маршалы, из священников — атеисты, из эмигрантов — главари новой буржуазии.
Подобные закономерности характерны и для английской революции XVII века, и для Парижской коммуны 1871 года, и для более «поверхностных» волн 1848 года. Разница между ними не в характере процессов, а в их глубине и продолжительности. Где революция была глубокой и сопровождалась массовым насилием, там и масштабы циркуляции были огромными. Где изменения ограничивались политическими манёврами — они не затрагивали «социальный скелет» общества.
Таким образом, революция — это момент ускорения времени. Те перемены, на которые в обычных условиях уходят десятилетия, совершаются за годы, иногда за месяцы. Это — не развитие, а сдвиг, не рост, а скачок. Она разрушает прежние равновесия, ломает устоявшиеся связи между индивидом и социальной группой, но и не даёт построить новые до конца. Поэтому вторая фаза революции почти неизбежно сопровождается обратной циркуляцией: как прилив отходит назад, так и общество отходит от революционного обострения, частично восстанавливая старую иерархию, но уже с новыми лицами.
Это общий закон всех больших социальных переворотов. История революций — это, в сущности, чередование фаз разрушения и попыток восстановления. И в этом колебании — весь драматизм человеческих обществ, стремящихся к справедливости, но неизменно возвращающихся к необходимости порядка.
§ 4. Изменение объемов социальных групп
В периоды революций социальная структура теряет устойчивость не только за счёт перемещения людей между слоями, но и вследствие масштабного изменения объёмов самих социальных групп. Их численность резко колеблется: одни группы разрастаются до предела, другие сжимаются до исчезновения. Возникают новые, прежде не существовавшие, иные исчезают бесследно. Так формируется новый «рельеф» общества, в котором границы между слоями сдвигаются, а прежний «морфологический каркас» разрушается.
В русской революции эти процессы особенно наглядны. В профессиональной сфере почти полностью исчезли предприниматели, владельцы торговых и промышленных предприятий. Торговцы как класс были ликвидированы. Индустриальный пролетариат, в чьё имя, казалось бы, совершалась революция, сократился более чем наполовину. Наконец, взрывным образом выросла армия чиновников. К 1920 году Москва превратилась в город бюрократии: более половины населения — советские служащие, ещё четверть — те, кто их обслуживает. На двух чиновников-исполнителей приходилось один, а порой и несколько контролёров.
Это сопровождалось исчезновением множества свободных профессий и деградацией профессиональной дифференциации. Интеллигенция, не нужная больше в прежнем качестве, становилась «универсалами»: каждый шил, колол дрова, писал, чинил, преподавал, служил в лавке — в зависимости от обстоятельств. Общество теряло структуру разделения труда, замещая её грубым самовыживанием.
Но с началом 1920-х годов начался противоположный процесс. Возродились профессии предпринимателей, инженеров, техников, бухгалтеров. Резко снизилось число чиновников. НЭП не только допустил частную инициативу, но и оживил профессию как форму социальной специализации. На смену «энциклопедизму» пришла вновь растущая профессиональная дифференциация.
То же произошло и в имущественной пирамиде. В ранний революционный период произошло почти полное её сплющивание. Конфискации, национализация, уравнительные меры — всё это отсекло верхние слои пирамиды. Даже внутри низов шло активное уравнивание: разница между чернорабочими и квалифицированными сведена в 1918 году до соотношения 175:100. В крестьянстве также исчезли крайние слои: крупные и безземельные хозяйства сокращались, однолошадные фермеры становились «нормой».
Но это уравнивание не имело ничего общего с прогрессивной справедливостью. Это было уравнивание через всеобщее обнищание. Верхушку обрубили, но низам не дали вырасти. Страна превратилась в горизонтально уравненную массу с небольшой группой новой верхушки, быстро набравшей силу благодаря своему положению во власти.
С началом НЭПа начался рост новой имущественной стратификации. Появились нэпманы, зажиточные крестьяне, спекулянты, организаторы новой торговли. На фоне всеобщей разрухи и бедности их богатство бросалось в глаза. И снова деревня дала кулаков, город — «новых буржуев». Общество стало напоминать трапецию, стремящуюся вновь стать пирамидой.
Ещё более очевидна эта динамика в области объемно-правовой стратификации — то есть распределения власти, привилегий, доступа к управлению. До революции привилегированные сословия были немногочисленны: дворянство, купечество, чиновничество. Революция физически уничтожила этих носителей прежнего порядка и заменивших их представителей насчитывалось в разы больше. Коммунисты, заменившие дворян, составили новую «верхушку», но её объём в 1920-х годах превышал дореволюционное число дворян вдвое. Аппарат чиновничества, вместо сокращения, вздулся до размеров, невиданных ранее: на одного жителя приходилось в десятки раз больше служащих, чем при царизме.
Парадоксальным образом революция, провозгласившая борьбу с бюрократией, сама породила бюрократическое государство-Левиафан. Комиссары, секретари, ревизоры, делопроизводители, чекисты, инструктора, агитаторы — все они составили новый привилегированный класс, обладавший абсолютной властью над остальным населением. При этом законность, ограничивавшая действия дореволюционных властей, была отменена. Новая элита пользовалась не просто преимуществами, а ничем не ограниченной властью над «гражданами», превращёнными в бесправных подданных.
Тем не менее и здесь, с 1922 года, начинается процесс частичной нормализации: права простого человека формализуются, произвол управителей ослабляется, аппарат «сокращается», и новая правящая группа также переживает отбор и обновление.
Таким образом, революция не просто сдвигает индивидов между социальными группами — она радикально меняет сами группы: их размер, функцию, статус. Она трансформирует форму общества: пирамиды сужаются, расширяются, деформируются, исчезают и снова возникают. И всё это происходит с необычайной скоростью — то, на что в обычных условиях ушли бы десятилетия, совершается за считанные годы. Но за этой скоростью — не развитие, а скорее — лихорадочный, болезненный ритм разрушения и несостоявшихся утопий, на руинах которых спустя некоторое время снова вырастает привычная — пусть и переименованная — социальная структура.
Революция, как социальный катаклизм, затрагивает не только содержание групп, но и их численность, их пропорции, саму конфигурацию социального тела. Это не просто перемещение индивидов между слоями, а фундаментальное переделывание всей морфологии общества. Старые группы сжимаются, исчезают или раздуты до нелепых масштабов, возникают новые, ранее не существовавшие. Общество утрачивает прежнюю структуру, становится аморфным, мутным, лишённым очертаний — до тех пор, пока новый порядок не восстановит ясность.
Так было в России. После революции территория страны сократилась на 710 тысяч квадратных верст, а население — почти на 29 миллионов: они стали гражданами новых государств. В партийной структуре изменения были ещё более разительны. В считаные месяцы исчезли монархисты, октябристы и промышленники. Их место заняли социалисты. Партия социалистов-революционеров за считанные недели выросла из полуподпольной группы в миллионную силу, которая летом 1917 года победила на выборах. Но уже осенью её смела другая волна — большевики. Они, будучи ещё весной микроскопической фракцией, к осени стали хозяевами власти. Остальные партии исчезли, коммунисты остались одни, но с 1921 года и их численность пошла на убыль. На этом фоне начали оформляться зачатки новых форм партийности — за рамками старых лозунгов, в новых политических формах.
Аналогичная картина наблюдалась и в структуре других социальных групп. Разрослись чиновничьи слои, превратившись в массовую прослойку, охватившую до трети населения. Рабочие — символ диктатуры пролетариата — сократились более чем вдвое. Торговцы, предприниматели, свободные профессионалы исчезли почти полностью. Их место заняли либо «всеспособные» чиновники, либо лица без определённой профессии, исполнявшие десятки ролей в зависимости от ситуации. Всё это привело к потере прежнего «архитектурного рельефа» общества — группы превратились в пузыри, без границ и постоянства.
Похожее обесформление происходило и во Франции в 1789–1795 гг. Привилегированные сословия — около 270 тысяч человек, включая десятки тысяч клириков — были уничтожены или изгнаны. Их места заняли люди из других слоёв, но количественно — в иных пропорциях. Имущество церкви в почти 3 миллиарда ливров было конфисковано и распределено, в основном — неравномерно и недолговечно. Крестьянство, составлявшее основную массу, стало более имущественно и юридически свободным, но другие слои, особенно городская беднота и рабочие, наоборот, деградировали. Пирамида власти и богатства сплющилась, но на её вершине всё же вырос новый, тонкий шпиль — новая элита, более узкая, но столь же привилегированная, как и прежняя.
Государственная структура Франции тоже трансформировалась. Вначале территория и число подданных уменьшились — вследствие отделения провинций. Но затем, за короткий период, Франция превратилась в экспансионистское государство, расширившее свои границы. Партийный ландшафт менялся стремительно: исчезали роялисты, вырастали фельяны, жирондисты, якобинцы, анархисты. Каждый этап революции приносил новую конфигурацию — с уничтожением предыдущей. То же происходило в религиозной, профессиональной, административной структуре.
Такая «муть» — полное размытие форм, колебание численности, сдвиг границ — типична для всех крупных революций. В Английской революции XVII века то же самое: исчезновение старой аристократии, массовый подъём религиозных и политических сект, перекройка государственной структуры, изменение имущественных и профессиональных слоёв. В Русской смуте XVII века — аналогичный процесс: исчезновение старых боярских домов, гибель духовенства, выход новых сил на авансцену и затем обратное движение — восстановление монархии и старого порядка, но уже в новых лицах.
Античные революции также дают подобные примеры: в Египте — как показывал Ипувер — обескровливание прежних слоёв, массовый подъём рабов, передел собственности, взрыв административной структуры. В Риме — исчезновение патрицианских родов, приход к власти вольноотпущенников, пролетариев и иностранцев, смена партий, сект и политических союзов, исчезновение старого гражданства и появление новых форм правового и имущественного статуса.
Даже при отсутствии полной статистики очевидно, что речь идёт не об отдельных изменениях, а о всеобъемлющем разрушении и переустройстве социальной морфологии. Так же как при землетрясении меняется не просто ландшафт, а сама структура земной коры, революция трансформирует сам каркас общества: она не только перемешивает людей между этажами, но и перестраивает этажи сами по себе — иногда до неузнаваемости.
§ 5. «Диссоциация» ненормальных кумулятивных групп и образование новых
Каждое общество — это не просто совокупность людей, но система переплетённых групп, к которым люди принадлежат одновременно. Эти группы могут быть простыми — например, по профессии или религии, — а могут быть сложными, кумулятивными: объединяющими людей сразу по нескольким признакам — имущественному положению, правам, профессии, степени влияния и так далее. Такие сложные образования напоминают многослойные узоры, сплетённые из нитей разных социально значимых признаков. Но не все сочетания устойчивы.
В «нормальных» кумуляциях признаки согласуются: богатство соседствует с привилегиями, бедность — с бесправием. Эти структуры долговечны и прочны. Однако история знает немало «ненормальных» кумуляций, когда, например, бедные обладают привилегиями, а богатые обделены правами. Такие группы нестабильны: они раздражают логику социальной иерархии, вызывают напряжение, и рано или поздно распадаются. Этот распад — реакция на деформацию структуры, подобно тому как нарыв требует вскрытия. И революция становится инструментом такой реакции, разрезающим ткань общества в месте гноящегося противоречия.
Античный Рим эпохи перед выступлением братьев Гракхов — образцовый случай. Аристократия, теряя богатство и во многом утрачивая общественную функцию, сохраняла непропорциональные привилегии. Напротив, всадническое сословие — богатая буржуазия — оставалась политически бесправной. К тому же аристократия не только отказывалась открыться «новым людям», но и постепенно деградировала. Такая «ненормальная» кумуляция — бедных привилегированных и богатых бесправных — обрекла систему на конфликт. Сначала дело ограничилось попытками буржуазии добиться места в элите. Но неспособность и той, и другой группы предложить жизнеспособную модель привела к втягиванию в борьбу других слоёв — пролетариев, крестьян, рабов. В итоге, после целого века революций и диктатур, ненормальные группы были уничтожены, а на их месте появились новые, устойчивые: богатые стали правящими, правящие — богатыми.
Английская революция XVII века — аналогичная схема. Старое придворное дворянство сохраняло огромные привилегии, несмотря на явное имущественное превосходство и политическое значение городской буржуазии, фермеров и провинциального дворянства. Эти слои «выросли, но не повысились». Это и стало поводом к борьбе. Революция привела к временному возвышению низших слоёв, но в конце концов завершилась образованием более «нормальных» кумулятивных групп, где богатство, власть и общественная роль снова совпали.
Франция перед революцией 1789 года: третье сословие — энергичная, образованная, богатая буржуазия — находилось в состоянии социального ничтожества. Аристократия и верхушка духовенства, напротив, беднели и теряли значение, но сохраняли почти абсолютные привилегии. Так появлялись ненормальные сочетания: обедневшие дворяне — всесильные, богатые буржуа — бесправны. Напряжение росло, пока не прорвалось революцией. Борьба закончилась тем, что буржуазия заняла место элиты, обретя власть и право на богатство, а дворянство оказалось лишено старого статуса. Новая структура общества вновь вернула относительное соответствие между положением и содержанием.
Россия накануне революции — тот же паттерн. Дворянство, хотя и оставалось монополистом власти и привилегий, теряло своё экономическое основание: земля уходила, доходы падали, влияние ослабевало. Буржуазия — особенно торгово-промышленная — становилась экономически могущественной, но оставалась без доступа к управлению страной. Революция 1905 года лишь отчасти уравновесила положение. 1917 год довёл процесс до логического завершения: старые элиты были сброшены, буржуазия ненадолго заняла командные посты, но революция пошла дальше, захлестнув её саму. Тем не менее и здесь конечный результат был один и тот же: исчезновение ненормальных кумулятивных групп и образование новых, более устойчивых. Те, кто остался наверху, уже не принадлежали к элите по рождению, но либо к новой партийной номенклатуре, либо к буржуазии, сумевшей адаптироваться. Смысл был не в происхождении, а в способности удержаться в новом порядке, сочетающем богатство, власть и функциональную роль.
Эта логика применима ко всем крупным революциям. Они, как хирургическая операция, разрезают общество, уничтожая ненормальные и дисфункциональные образования. Правда, делают это без наркоза, часто с избыточной жестокостью, порой калеча всё тело. Но в основе — всё та же цель: устранение логических и структурных противоречий между статусом, функцией и реальной позицией в обществе.
Революция в этом смысле — не просто бунт или кризис, а инструмент глубокой социальной коррекции. Её задача — восстановить соответствие между слоями, сбалансировать богатство и власть, вернуть социальной пирамиде устойчивость. Пусть цена оказывается высокой, но результат — появление нового порядка, более логически стройного и структурно жизнеспособного.
§ 6. Изменение механизма отбора и размещения индивидов в агрегате
Механизм отбора и размещения индивидов в социальной структуре — это тонкий и сложный аппарат, задачей которого является как можно более точное распределение людей по функциям и ролям в соответствии с их способностями, особенно природными. В нормальное время он работает несовершенно, но в целом устойчиво: институты образования, конкуренции, профессионального отбора, социального подъёма и санкций позволяют отделять пригодных от непригодных и удерживать общественный организм в работоспособном состоянии. Этот механизм — не идеальная машина, но, как правило, он фильтрует таланты и ограждает ключевые посты от случайных людей. Его порча приводит к деградации социальных функций: учит тот, кто сам не умеет, управляет тот, кто не способен, судит тот, кто не различает справедливость и волю власти.
В предреволюционные периоды этот механизм дает сбои: он засоряется привилегиями, наследием, протекцией, принадлежностью к правильному классу или касте, вытесняя способности. Это ведёт к тому, что в момент революционного взрыва он не просто ломается — он исчезает, заменяясь хаосом. Именно так начинается первый период революции: с обрушения прежней системы отбора и возникновения вакуума, в который хлынет поток неподготовленных и случайных людей.
В революции критерии профессиональной пригодности уступают место революционной преданности. Местами отбора становятся не экзамены, а лозунги; не опыт, а идеологическая лояльность. Люди без малейших знаний в управлении становятся министрами, директорам заводов, судьями. Инженеров и организаторов объявляют классовыми врагами и увольняют. На смену им приходят активисты, у которых главным «дипломом» служит участие в митинге, расстреле или доносе.
Эта ситуация не является уникальной для России. Но именно русская революция особенно ярко показывает, к чему приводит разрушение механизма отбора. Десятки миллионов людей оказывались в ролях, к которым не имели ни подготовки, ни способностей. На предприятиях заводами управляли неграмотные, в судах заседали неспециалисты, университеты заполнились «красными профессорами», не имевшими научной подготовки. Необученные педагоги учили детей, искажаемый смысл образования подменялся идеологическим натаскиванием. Сами коммунисты были вынуждены признать: безграмотность и некомпетентность вызывают хаос в управлении, экономике, правосудии, образовании.
К 1921 году, когда экономическая катастрофа достигла критического предела, начался обратный процесс — восстановление нормального механизма отбора. «Чистка» выскочек, поиск специалистов, возвращение профессионалов на руководящие посты стали вынужденной реакцией. Ленин не без цинизма признавал: грядущий финансовый кризис поможет «выбросить» бестолковых коммунистов с хозяйственных позиций — не партийной волей, а финансовой необходимостью. Только теперь начали возвращать инженеров, экономистов, учёных, которых ранее исключили как классово чуждых. Их профессиональные качества начали снова приобретать значение. Но даже в этот момент доля малограмотных и непригодных лиц оставалась высокой: согласно данным 1923 года, среди 1306 руководителей предприятий лишь 22% имели высшее образование, а почти 9% были полностью непригодны к своей должности по оценке самих коммунистов.
Та же логика прослеживается и в революциях других стран. Во время Парижской Коммуны 1871 года к власти пришли случайные, часто недееспособные люди — красильщики, механики, поэты. Им не хватало военного плана, административного опыта, знаний. На вопрос парижан «кто все эти люди?» не было внятного ответа. И не могло быть: подмена отбора энергией и лозунгами не создала способных управленцев. Через считаные недели после захвата власти система стала рассыпаться под собственным весом некомпетентности.
В 1848 году аналогичная ситуация наблюдалась и во Франции, и в Германии. Временные правительства и революционные комитеты формировались из лиц, чьё единственное достоинство заключалось в их оппозиционности. Они стремились заменить собой старую элиту, но без опыта, знаний и способностей — только на волне уличного давления. Во Франкфуртском парламенте Германия наблюдала парад словоблудия, деклараций и риторики, за которыми не стояло ни организации, ни стратегии. Вскоре пошли первые отставки, затем — государственный откат к прежним порядкам, и уже к 1851 году революция окончательно уступила место реставрации с новой, профессионализированной элитой.
Классическая ошибка всех революционных режимов — попытка мгновенно вырастить элиту «нового типа» с помощью пропаганды, а не отбора. Но способности не заменяются энтузиазмом, профессионализм не подменяется идейностью, а структурные роли не могут быть заполнены кем угодно. Именно поэтому каждый революционный всплеск, вызвав волну авантюризма, неизбежно натыкается на необходимость обратного хода — восстановление механизмов, позволяющих вновь различать между талантами и профанами.
Таким образом, изменение механизма отбора в периоды революций не просто влечёт за собой хаос, но и само становится симптомом глубокой социальной болезни. В этом смысле революция подобна приступу лихорадки: она сбивает прежнюю температуру, уничтожает систему терморегуляции, бросает организм в жар или озноб, но в конце концов — требует возвращения к равновесию. Парадокс революции в том, что, разрушая старую иерархию, она невольно формирует новую — и неизбежно возвращается к принципу отбора по способностям. Потому что без этого ни одно общество жить не может.
В каждом революционном перевороте крушение прежнего механизма отбора и размещения людей в системе власти и профессий приводит к взрывной дезорганизации. Старые элиты, как правило, удаляются одномоментно и без разбора: за принадлежность к «не тем» партиям, классам, убеждениям. В первые недели, месяцы, а иногда и годы революции на ключевые позиции выдвигаются активные, но случайные, неподготовленные или недееспособные личности. Эта волна, неизбежная в вихре революционного взрыва, позднее закономерно сменяется обратной: начинается очищение от неспособных, восстановление профессионализма, возврат компетентных, пусть и ранее изгнанных.
Так было, например, во Франции. После террора якобинцев, с приходом Термидора, начинается возврат вытесненных депутатов-жирондистов. Новая Конституция вводит имущественный ценз, придающий политическое преимущество умеренным и буржуазии. На выборах в органы власти всё чаще проходят лица, не отличавшиеся радикализмом: бывшие фельяны, чиновники старого режима, даже агенты Людовика XVIII. Позднее Наполеон завершит этот процесс, окончательно утвердив отбор по критерию эффективности, деловитости и способности к управлению. То же самое происходило и в религиозной, профессиональной, административной сферах.
Английская революция шла схожим путём. В разгаре революционного подъема происходят массовые увольнения: судей, олдерменов, чиновников — часто исключительно компетентных. Кульминацией спонтанного, неразумного отбора становится состав Бербонского парламента, в котором заседали малоподготовленные и непригодные. С приходом протектората Кромвеля начинается новая фаза. Его Совет формируется из людей деловых, прагматичных, опытных. Они противостоят фанатикам и не заинтересованы в дальнейших потрясениях. Именно таких людей, по замечанию Гардинера, поднимает на поверхность всякая революция, когда исчерпана фаза буйства и наступает необходимость восстановления порядка. В этом смысле Кромвель и Наполеон выступают не разрушителями, а архитекторами нового государства, опирающимися на профессионализм.
История чётко показывает: как бы ни различались революции по культурному, историческому или социальному контексту, все они проходят похожий путь. Русская революция — типична. Она демонстрирует все стадии: от уничтожения прежнего аппарата отбора до спонтанного, некомпетентного замещения и последующего возвращения к отбору по способности.
Сравнение можно продолжить на примере гуситской революции, завершившейся компромиссом и подъёмом более умеренных элементов. Табориты, радикалы первого периода, оттеснены. Наступает время переговорщиков и профессиональных администраторов. Или возьмем французские Жакерии, русскую смуту, позднеримские перевороты — везде первая фаза сопровождается хаосом, вторая — восстановлением механизма отбора, притягивающего специалистов. Реставрации — не всегда возвращение старого порядка, но почти всегда — возвращение профессионализма.
Этот процесс можно описать не только в институциональных терминах, но и через психологические типы. Первый период революции выводит на поверхность людей с доминирующими разрушительными импульсами: фанатиков, экстремистов, романтиков-мстителей, преступников, склонных к насилию. Они обладают мощной волей, харизмой, ненавистью к старому порядку, но неспособны к созиданию. Их психика травмирована, часто нестабильна. Они не умеют управлять, но умеют разрушать. В этом смысле революция становится краткой трибуной для тех, кто в нормальной жизни оставался в тени — либо по причине некомпетентности, либо по причине социальной маргинальности.
Вторым типом, поднимаемым революцией, становятся военные. Революция, по сути, гражданская война. Она требует силы, оружия, дисциплины и стратегии. Идеи вскоре уступают место штыкам, а политические лозунги — приказам. Люди, владеющие насилием и способные организовывать его — будь то Цезарь, Наполеон или Кромвель — неминуемо берут власть. Революции, презирающие милитаризм, сами его вызывают. Их дети — солдаты и маршалы, а не философы и поэты.
Наконец, третий тип — это комбинация цинизма и компетентности. Это люди без идеалов, но с холодным расчётом. Они — маневренные, гибкие, приспособленцы, умеющие вовремя сменить сторону и язык. Но среди них встречаются и блестящие администраторы. Их мораль сомнительна, но эффективность — несомненна. Они не верят ни в Бога, ни в революцию, но прекрасно управляют финансами, промышленностью, армией. Именно они чаще всего переживают все фазы революции и сохраняют своё влияние после её завершения.
Парадоксально, но именно этот тип часто оказывается наиболее полезным в период стабилизации. Он менее жесток, чем революционные фанатики, и более компетентен, чем многие солдаты. История показывает, что великие державы часто поднимаются не благодаря идеалистам, а благодаря прагматикам. Порой холодная рациональность Талейрана или Красина оказывается более продуктивной, чем жертвенный максимализм Робеспьера или Бабёфа.
В завершение, революция — это не просто смена власти. Это радикальный разрыв механизма социального отбора. Первый её акт — выброс энергии, эмоций, разрушения. Второй — сползание в хаос. И только третий — возвращение к порядку, восстановление принципа: «каждому — по способности». Именно тогда и начинается настоящая история новой эпохи. И только тогда социальная структура снова становится жизнеспособной.
§ 7. Изменение поведения и психологии перемещенных лиц
Социальная позиция человека — будь то роль рабочего, чиновника, министра или заключённого — глубоко проникает в его психику, формируя установки, реакции, желания. В обычное время это влияние относительно устойчиво, так как человек включён в стабильную систему координат: семья, профессия, класс, вера, партийная принадлежность. Все эти группы вырабатывают ожидания, нормы и поведенческие директивы, и человек, словно через систему токов, подключён к ним и получает из них постоянные импульсы. Его «Я» — это сложный конгломерат «маленьких я», отражающих принадлежность к каждой из этих групп. Гармония между ними порождает цельность и последовательность поведения, а конфликт — раздвоенность и внутренний разлад.
Во время революции вся эта система рушится. Люди массово перемещаются из одного класса в другой, из положения подчинённых — в командные слои, из обездоленных — в привилегированные. Такое физическое и социальное перемещение сопровождается неизбежной трансформацией их психологии, поскольку новое положение требует нового поведения, новых рефлексов, новых «душевных костюмов». Те, кто был грузчиком, становится министром; кто был бунтарём — превращается в охранника порядка; кто проповедовал свободу — ограничивает её. Иначе невозможно: роль диктует поведение, и если человек не примет нового образа действий, он не удержится в новой роли. Либо уйдёт сам, либо будет вытеснен системой.
В первый, хаотичный этап революции — когда старая структура разрушена, а новая ещё не оформилась — эта смена идентичностей вызывает дезориентацию. Люди теряют привычные ориентиры, их «маленькие я» дезорганизуются. Словно марионетки, у которых оборвались нити, они оказываются выброшенными в пространство без координат. Размываются различия между дозволенным и запретным, разрушаются тормозные механизмы психики. Человек, ещё недавно ограниченный культурой, моралью, религией или государством, совершает насилие, воровство, предательство — не потому что стал подлецом, а потому что исчезла прежняя структура, определявшая его границы. Он становится не субъектом, а реакцией на хаос.
Когда революция входит в стадию стабилизации, а агрегат вновь приобретает форму, происходит кристаллизация: каждый начинает обживаться на новом месте, адаптируется к своей новой роли, формирует соответствующие ей поведенческие привычки, эмоции, речевые обороты. Бывший пролетарий, став комиссаром, не только меняет мундир, но и образ мыслей, привычки, моральные установки. Его возмущение угнетением сменяется стремлением подавить. И это не лицемерие, а структурная необходимость: чтобы исполнять функции власти, нужно думать как власть.
Это объясняет феномен «перевёртышей», столь массово наблюдаемый в любой революции. Бывшие монархисты становятся ревностными коммунистами; вчерашние борцы с цензурой сегодня её вводят; люди, отстаивавшие права рабочих, теперь запрещают забастовки. Преобразование происходит по логике положения, а не по нравственному падению. Кто занял роль губернатора, тот и действует как губернатор, независимо от прошлых убеждений. Старые «души» вытесняются, новые занимают их место.
Русская революция дала особенно яркие примеры этой метаморфозы. Именно бывшие крестьяне и рабочие, возглавив органы власти, становились авторами репрессий против деревни и фабрик. Они, вчерашние жертвы жестокой системы, теперь играли её роль, зачастую с ещё большей беспощадностью. Или — другой пример — новые правители, обещавшие свободы, когда были в оппозиции, после прихода к власти превзошли царизм в ограничении этих свобод. Ленин, Троцкий, Зиновьев — их публичные манифесты до революции были полны обещаний равенства и свободы. Власть быстро изменила их поведение: теперь они называли те же свободы контрреволюцией, вводили казни, закрывали газеты, расстреливали за стачки.
Этот процесс не ограничивается Россией. В Парижской коммуне 1871 года в первые недели провозглашались всевозможные свободы. Через месяц свобода слова исчезает, вводятся казни заложников, устанавливается военное правосудие. Вся логика прежних обвинений в адрес «тирании» исчезает, уступая место той же самой практике — только с новым лицом.
Таким образом, революция — это не только социальная перегруппировка, но и великая лаборатория по замене «душ». В ней прежние убеждения обесцениваются, как старая валюта. Революция не требует от людей последовательности, она требует адаптации. Тот, кто не сможет трансформироваться, выпадет из системы. Поэтому критиковать революционеров за «предательство» собственных идей — всё равно что обвинять солдата, что он снял гражданский костюм и надел шинель: изменилась его роль, изменилась и форма, и поведение.
Социологически это объясняется не испорченностью или продажностью, а логикой структуры. Человек — не изолированный разум, а точка пересечения многих групп. Когда меняется совокупность групп, меняется и поведение. Изменение «Я» — не предательство, а проявление глубокой зависимости личности от своей социальной позиции.
История, увы, полна примеров. И если мы хотим понять революцию, нам нужно смотреть не столько на лозунги и декларации, сколько на перемещение людей по социальной лестнице. Именно это перемещение определяет, кем они становятся. И именно оно диктует, как они будут себя вести. Революция создаёт новых людей не в моралистском смысле, а в строгом социологическом. Она переплавляет поведение, как плавильная печь — металл.
История каждой великой революции, если смотреть на неё не сквозь призму лозунгов, а в фокусе социальных перемещений, рисует одну и ту же картину: как только человек поднимается на вершину власти, он начинает говорить и действовать так же, как и его предшественники, которых он недавно сверг. В этом нет парадокса, если помнить: с перемещением в новой системе координат человек обретает новую социальную роль, а вместе с ней — и новую «душу».
Те, кто вчера клеймил тиранов и проповедовал свободу, сегодня сами становятся тиранами. Якобинцы, еще до своего возвышения призывавшие к отмене деспотизма, сами ввели террор, фальсифицировали выборы, вычищали собрания, расправлялись с инакомыслящими, оправдывая всё это новыми идеологиями и апелляцией к «избранному меньшинству». Они стали зеркалом власти, которую критиковали, — только с ещё большей жестокостью и с тем же пренебрежением к воле народа, как это продемонстрировали Робеспьер и Сен-Жюст, решительно отвергавшие саму идею обращения к мнению граждан при решении судьбы короля.
В германской революции 1848 года, как и в революционной Франции, немало примеров, когда лидеры, начинали с крайне радикальных позиций, но, оказавшись у власти, быстро превращались в блюстителей порядка, обуздывая те самые силы, которые сами же разбудили. Из борцов с репрессиями и авторитаризмом они становились их проводниками.
Пример Кромвеля в Англии — один из наиболее наглядных. Он казнил короля за нарушение свобод и неподчинение парламенту, а потом сам разгонял парламенты, навязывал власть своей рукой и готовился к собственному коронованию. Раньше — защитник народного суверенитета, позже — диктатор. И таких, как он, было множество: бывшие пуритане, добивавшиеся свободы совести, став у власти, превратились в гонителей свободы вероисповедания; члены сект, призывавшие к равенству, — в угнетателей инаковерующих.
Точно так же в гуситском движении революционеры, требовавшие свободы трактовки Писания, как только получили власть, начали уничтожать меньшинства, отклоняющиеся от их вероучения. Захватив собственность знати, они стали её новыми хозяевами и столь же ревностно охраняли её, как и прежние владельцы. Их поведение стало точным, вплоть до деталей, повторением того, что они раньше осуждали.
Это не было вопросом лицемерия или индивидуального предательства. Это была неизбежная закономерность. Социальное положение диктует поведение, как русло — форму течения воды. Кто вчера был угнетённым, но сегодня управляет — тот и действует как угнетатель, потому что в его распоряжении — та же институциональная логика, та же необходимость подавлять, контролировать, управлять. Именно это обстоятельство делает массовую «перемену душ» в ходе революций не случайным, а неизбежным явлением.
Конечно, можно искать оправдание: мол, условия вынудили, необходимость заставила, революция находилась в опасности. Но в том-то и дело, что всякая власть — старая или новая — действует под давлением обстоятельств. И как только бывший оппозиционер оказывается на вершине пирамиды, он вынужден действовать по тем же законам, что и его предшественники. Иначе — будет смещён. История знает тысячи примеров, когда бывшие борцы за свободу, оказавшись у власти, становились защитниками насилия, подавления, неравенства, эксплуатации. Причём не просто становились, а с необычайной быстротой и внутренней искренностью.
Революция не просто поднимает людей на новые ступени социальной лестницы, она требует от них быть иными. Она меняет не только положение, но и «душу». И чем больше разрыв между прежним и новым положением, тем резче будет эта метаморфоза. Были бедняки — стали богачами, были борцы — стали министрами, были фанатики свободы — стали полицейскими и тюремщиками.
Эти перемены можно наблюдать не только в руководителях. Они пронизывают всё общество. Бывшие рабочие, ставшие чекистами, начинают подавлять стачки и расстреливать крестьян; бывшие защитники свободы — закрывают газеты и разгоняют собрания; бывшие «жертвы режима» — строят концлагеря. И всё это происходит не по злой воле, а по логике роли.
Такой поворот событий возможен только в обществе, где отсутствует длительная традиция смены социальных позиций, где нет институциональных ограничений власти и где личная мораль не способна противостоять логике новой роли. В странах, где люди приучены менять профессии, где институты сильнее личных амбиций, а публичная мораль укоренена — такие трансформации сглаживаются. В других случаях — они становятся правилом. История революций показывает: новая форма власти почти всегда строится из обломков старой, а новые правители наследуют не только кабинеты, но и мимику, логику, жесты — и, в конце концов, душу — старой власти.
