После двух мягких зим зима 1916–1917 года в России оказалась жестокой, почти аномальной: в Петрограде средняя температура в первые месяцы нового года опустилась до −12 °C, что было в три раза ниже прошлогоднего показателя. В Москве стужа доходила до −16,7 °C. Мороз сковал движение: крестьянки не решались ехать в город, железные дороги погрязли в сугробах, локомотивы замерзали и требовали растопки часами. В условиях войны изношенная транспортная система просто не выдерживала: на середину февраля работала лишь часть довоенного железнодорожного оборудования, и около 60 тысяч вагонов с продовольствием и топливом застряли на путях. Это было каждое восьмое грузовое звено страны.
Транспортный коллапс ударил по северным городам, прежде всего по Петрограду. Запасы хлеба вроде бы были — 9 тысяч тонн муки, как утверждал генерал Хабалов, хранились на складах. Но из-за нехватки топлива остановились пекарни. Горожане бросились скупать хлеб, разнесся слух о нормировании — и полки опустели. Люди стояли ночами в очередях на пронизывающем ветру. Очереди обостряли раздражение: вспыхивали ссоры и драки. Даже полиция жаловалась на голод. Заводы, лишенные топлива, прекращали работу. 21 февраля остановился Путиловский — крупнейший промышленный гигант, выбросив на улицы десятки тысяч рабочих.
На этом фоне царь Николай II решает покинуть Петроград и отправиться в Ставку — к генералу Алексееву. Министр внутренних дел Протопопов уверяет, что тыл в надежных руках. Через день после отъезда государя начались беспорядки, которые не утихали до его отречения. Времена требовали быстрой реакции, но управление городом оказалось в руках малокомпетентных людей. Генерал Беляев, получивший среди коллег прозвище «мертвая голова», и генерал Хабалов, чиновник с академическим, а не полевым опытом, не справлялись с ситуацией.
Внезапно ударившие морозы отступили, и Петроград ожил: температура поднялась выше нуля. Люди, истосковавшиеся по солнцу, заполнили улицы. На следующий день после отъезда царя, 23 февраля (8 марта), женщины вышли на улицы с требованиями хлеба и равноправия. Процессия прошла по Невскому. Одновременно бастовали до 128 тысяч рабочих. Пока демонстрации сохраняли экономический характер, власти старались избегать силовых мер. Но поступали тревожные сигналы: казаки отказывались разгонять толпу. Страх применить оружие был обоснован — политические последствия могли оказаться необратимыми.
Параллельно звучали нападки на правительство в Таврическом дворце: Милюков, Керенский, Чхеидзе и Пуришкевич обвиняли и требовали, усиливая общественное напряжение. 24 февраля на улицах оказалось уже до 200 тысяч рабочих. Власти выставили заслоны на мостах, но люди переходили Неву по льду. Демонстрации принимали более отчетливый политический характер. Радикальная интеллигенция — социал-демократы-межрайонцы — стремилась направить бунт в русло революции. Толпа громила магазины, звучали лозунги «Долой самодержавие!» и «Долой войну!». Казаки по-прежнему отказывались выполнять приказы.
Вечером состоялось экстренное совещание с участием министров и Думы, на котором Петроградской городской думе наконец передали контроль над распределением продовольствия. Но 25 февраля протесты только усилились. Люди шли под красными флагами, звучала «Марсельеза», громили полицейские участки, на Невском убили нескольких гражданских. Радикалы захватывали районы, объявляя их «свободными». Императрица видела происходящее как «хулиганское движение», уверяя, что в холод всё бы стихло. Она полагала, что Дума должна просто «вести себя хорошо», и всё пройдет.
Меньшевики обсуждали возможность созыва Совета рабочих, но в целом интеллигенция лишь постфактум осознала революционную природу происходящего. Большевик Шляпников отреагировал скептично: «Дадут хлеба — и всё уляжется». Однако вечером 25 февраля Николай II отправил телеграмму с требованием подавить беспорядки военной силой. Он, как и генералы в Ставке, не осознавал масштабов происходящего — благодаря Протопопову, приказавшему смягчать донесения. Хабалов заверял, что ситуация управляемая.
Получив приказ, Хабалов издал распоряжение: запрещались собрания, войскам предписывалось стрелять, бастующие рабочие подлежали отправке на фронт. Эти меры только усилили напряжение. Императрица, напротив, предостерегала от стрельбы, советуя нормировать продовольствие и милитаризовать заводы. Ночь с 25 на 26 февраля прошла в условиях утраты контроля: в рабочие кварталы, особенно на Выборгской стороне, власть уже не проникала.
Утром 26 февраля город был блокирован войсками, мосты подняты. До полудня было тихо, но затем рабочие снова пошли по льду к центру. На Знаменской площади, при отказе разойтись, рота Волынского полка открыла огонь — 40 убитых. Вечером в столице наступило относительное спокойствие, власти полагали, что порядок восстановлен. Петербургская элита праздновала: в доме княгини Радзивилл шел бал. Французский посол сравнил происходящее с Парижем перед революцией 1789 года.
В ту же ночь царь распорядился отложить заседания Думы. Но казавшееся затишьем было обманчивым. На следующее утро начался мятеж Петроградского гарнизона — событие столь масштабное и внезапное, что объяснить его без знания внутреннего состояния войск невозможно. Гарнизон состоял из резервистов и отставников, временно собранных в учебные батальоны гвардии, но численность этих частей была запредельной: в казармах на 20 тысяч солдат размещались 160 тысяч. Среди них было много мужчин за 30 и даже за 40, раздражённых и униженных: им нельзя было ездить внутри трамвая, офицеры обращались к ним на «ты». Солдаты, по сути, ничем не отличались от тех же рабочих, которых им теперь предлагали расстреливать.
Родзянко, наблюдавший события вблизи, писал о буре, которую никто не ожидал. Солдаты начали с того, что заявили мужицкие требования: «земли и воли», «долой династию», «долой офицеров». Начались самосуды, и к мятежу быстро примкнули рабочие. За сутки Петроградский гарнизон оказался охвачен восстанием. В считанные дни самодержавие рухнуло, и Николай II вернулся в столицу уже не как царь, а как частное лицо под охраной.
***
Февральская революция вошла в историю как восстание рабочих, но в действительности решающим был мятеж солдат — бывших крестьян, оказавшихся в переполненных казармах в самом сердце столицы. По выражению одного из современников, это было как «раскладывание костров вокруг порохового погреба». Имперская власть полностью зависела от армии: полиция и казаки, численно слабые и плохо вооружённые, не могли сдержать народные потоки. К тому же у многих казаков не было даже нагайки. Николай II, уверенный, что «армия его спасёт», на деле оказался в ловушке: солдаты не были настроены стрелять в толпу. Молодые, еще не обтесанные службой, они по-прежнему жили гражданскими чувствами и не хотели стрелять в людей, похожих на самих себя. Поведение казаков и солдат говорило наблюдателям о том, что они скорее ищут повод, чтобы перейти на сторону восставших, чем подавлять их.
Охранка в своих последних донесениях подтвердила: движение возникло стихийно, вызванное голодом, и быстро переросло в революцию, потому что армия не препятствовала толпе, а порой мешала полиции. Солдаты чувствовали, что за их действия не последует наказания, и это осознание — почти мгновенно — разрушило хрупкое равновесие.
Царские генералы, вместо того чтобы действовать, как, например, Тьер в 1871 году, который при первых признаках братания солдат с толпой отвёл войска из Парижа, — просто наблюдали. Вечером 26 февраля рабочие рассказали солдатам Павловского полка о расстреле на Знаменской площади. Возмущённые, те захватили оружие, вышли на улицы, но остались без командира: их молодой офицер был ранен. Остальные части к ним не присоединились, и на ночь группа разошлась по казармам, оставив девятнадцать зачинщиков под арестом. Тем не менее трещина в дисциплине уже была необратимой.
Утро 27 февраля стало поворотным моментом. Солдаты Павловского полка митинговали всю ночь и приняли решение не подчиняться приказам стрелять в людей. К ним присоединились Литовский и Преображенский полки. Начались нападения на полицейские участки и казармы жандармов, освободили узников Петропавловской крепости, начался захват броневиков, мародёрство, расправы над полицейскими. Толпа ворвалась в охранное отделение, уничтожала архивы, оружие расхищалось, магазины и дома подвергались грабежу. Над Зимним дворцом взвилось красное знамя.
Гарнизон — в основном крестьянские новобранцы — моментально распался: из 160 тысяч человек половина перешла на сторону мятежников, другая — осталась пассивной. У Хабалова было не более двух тысяч бойцов, на которых он мог рассчитывать. Лишь несколько зданий оставались под контролем власти. Бунт развивался так стремительно, что предотвратить его уже было невозможно. Это был не организованный мятеж армейских частей, как случалось в других странах, а дикий, иррациональный всплеск насилия, типичный для русской традиции — стихийный, беспощадный, без чёткой цели. Как только исчезла угроза наказания, многолетнее подчинение и страх растворились, а вместе с ними — и остатки дисциплины.
Ночной мятеж Павловского полка стал искрой. Хабалов ограничился арестами, отвергнув предложение Беляева отдать зачинщиков под суд и казнить. Это промедление стало роковым. Троцкий, человек другой жесткости, впоследствии описывал такую ситуацию как решающий момент, в котором либо офицер стреляет первым — и солдаты следуют за ним, либо армия распадается, а восставшие сминают оборону. Вечером 26 февраля царская власть не нашла в себе решимости стрелять в своих же — и тем самым потеряла опору.
Николай II по-прежнему не понимал, насколько ситуация критична. Когда ему передали первую телеграмму Родзянко о распаде порядка, он решил, что тот преувеличивает. Когда пришло второе, более отчаянное сообщение, царь отмахнулся от него с иронией. Но уже в тот же день к нему пришли сообщения, которым он доверял куда больше: Хабалов признал, что солдаты отказываются исполнять приказы, а императрица призвала к уступкам. Михаил Романов предложил созвать ответственное перед Думой правительство под председательством Львова, намекая на возможность регентства.
К 14:00 27 февраля стало ясно: даже верные министры не могли больше управлять ситуацией. Голицын сообщил, что Совет министров уходит в отставку, армия в столице не подчиняется, и рекомендовал назначить нового военного коменданта. Беляев подтвердил, что Петроград утратил управляемость. Самым личным и пронзительным стало сообщение от обер-гофмаршала Бенкендорфа, спрашивавшего, следует ли эвакуировать царскую семью, дети которой болели корью. Царь отказался от эвакуации и решил выехать сам. Так, в ночь с 27 на 28 февраля, он распорядился подготовить поезд, чтобы вернуться в Царское Село — к жене и детям, уже в пылающую страну, где самодержавие было в шаге от краха.
***
Николай II, наконец, понял, что в Петрограде назревает серьёзная угроза, но, как и Людовик XVI в июле 1789 года, всё ещё считал, что перед ним восстание, а не революция. Его представления о контроле сохранялись: он отказался передать власть думскому кабинету, оставив министров на своих местах, но всё же согласился назначить военного диктатора. Выбор пал на генерала Николая Иванова, ветерана галицийской кампании и бывшего жандарма, которому предстояло защитить Царское Село, взять под контроль столицу и подчинить себе министров.
План подавления мятежа был масштабным: на помощь Иванову с фронта должны были прибыть восемь боевых полков с пулемётными командами. Отправленный из Могилёва батальон георгиевских кавалеров, солдат, отличившихся на фронте, выехал 28 февраля утром. Сам Иванов последовал за ними днём. Однако сам он не питал особой уверенности в исходе: надёжность солдат была под вопросом, а доверие к успеху миссии — неустойчиво. Несмотря на то что только Петроград был охвачен восстанием, а в остальной стране царил порядок, этот шанс остался неиспользованным. Политики убедили генералов, что только уступки Думе могут восстановить стабильность. В действительности же такие уступки обрушили всю конструкцию власти: солдатский бунт стал народной революцией.
Показательно, насколько быстро Петроградский гарнизон утратил дисциплину. На первом заседании Совета рабочих и солдатских депутатов 28 февраля солдаты поздравляли друг друга с «победой народа», а при первых звуках выстрелов за окнами, собрание моментально превратилось в хаотичную панику. Солдаты выбивали окна, стремясь бежать из зала. Это было не войско, а испуганная, непредсказуемая масса.
Царский поезд выехал из Могилёва утром 28 февраля. Чтобы не помешать действиям Иванова, он пошёл окольным путём — через Вязьму и Бологое. Этот маршрут стал судьбоносным: 2 марта, когда Николая вынудили отречься, императрица находилась в Царском Селе, а не рядом с ним. Она была уверена, что, будь она рядом, он нашёл бы в себе силы отказаться от уступок.
Сначала путешествие царского поезда шло спокойно. Но ночью 1 марта свитский поезд остановился в Малой Вишере: поступило сообщение, что пути заняты «недружелюбно настроенными» солдатами. Николая разбудили, было принято решение отступить на запад — в Псков, к штабу Северного фронта. Именно здесь начинался заключительный акт. Генерал Рузский, человек образованный, убеждённый противник самодержавия, встретил царя хмурым, больным и политически настроенным. У него давно были конфликты с Протопоповым, и теперь он воспользовался ситуацией. С первых минут пребывания Николая в Пскове Рузский стремился убедить его в необходимости уступок, а затем и отречения.
Ожидалось прибытие Родзянко, который должен был дать отчёт о положении в столице, но Совет министров запретил ему покидать Петроград. Это стало известно в Пскове вечером того же дня. Николай всё ещё не осознавал, насколько он оторван от управления страной. К 1 марта реальная борьба уже шла не между царём и Думой, а между Думой и новым центром власти — Петроградским Советом. Власть ускользнула. Система, десятилетиями держимая на покорности, в считанные дни растаяла, как лёд весной.
***
Когда мятеж охватил Петроград, центр событий сместился в Таврический дворец, где думские лидеры оказались перед выбором: стать властью или окончательно утратить её. Накануне они узнали, что Николай II повелел прервать сессию Думы. Это открывало уникальную возможность — впервые за долгие годы Дума могла не только критиковать, но и действовать. Улицы звали к решительным мерам. Однако Дума, так долго стоявшая в роли легальной оппозиции, оказалась не готова к моменту, когда власть сама падает в руки.
Формально Николай оставался монархом, и Родзянко предпочёл соблюдать подчинение, отправив царю телеграмму с просьбой разрешить формирование кабинета. Вместо открытого созыва Думы было решено провести «частное совещание» — компромиссное и осторожное. Старейшины опасались, что неповиновение официальной воле монарха может спровоцировать ещё большую анархию. Но и молчание, когда под окнами Таврического собрались двадцать пять тысяч человек, требующих от Думы действий, выглядело предательством. Давление толпы ощущалось физически — Шульгин, описывая это собрание, говорил не только о страхе перед уличной стихией, но и о её почти мифической зловещей сущности: в стены дворца уже проникло дыхание смерти.
Результатом стала половинчатая мера: Дума создала «Временный комитет Государственной думы для водворения порядка», состоявший из представителей Прогрессивного блока, меньшевиков и умеренных националистов. Название отражало психологическое состояние учредителей: они не взяли власть — они сделали вид, что борются за порядок. Политики, умевшие спорить с министрами в стенах легального органа, оказались не в силах принять ответственность в критический час. Как метко писала Гиппиус, они не могли взять власть — только просить, чтобы её им передали. Так революция произошла без них, и они унаследовали её лишь постфактум, «механически», сверху, — не обретя при этом ни силы, ни легитимности.
Считается, что именно нерешительность Думы и отказ объявить себя властью в первые часы революции стали фатальными: они подорвали авторитет Временного правительства, которое в итоге лишилось твёрдой опоры. Однако проблема была не столько в юридической слабости, сколько в психологии: боязнь ответственности парализовала лидеров. Один из очевидцев сравнивал создание Временного комитета с обычной бюрократической процедурой, как будто речь шла не о власти, а о рыболовстве. Некоторые полагали, что это была страховка на случай, если восстание удастся подавить — ведь от столицы уже выехал генерал Иванов с карательным корпусом.
Но власть, несмотря на её эфемерность, стала стекаться к Таврическому дворцу. С 27 февраля толпы шли туда не с оружием, а с верностью. Рабочие, солдаты, офицеры, интеллигенты, даже части, охранявшие императорские резиденции, — все приходили с заверениями в поддержке. Да и жандармы, совсем недавно костяк режима, теперь шагали под красными знаменами и звуки «Марсельезы». 1 марта великий князь Кирилл, командовавший охраной Царского Села, объявил о признании Временного правительства. Тотальное бегство от монархии не объяснялось убеждённостью — только страхом. Шульгин был уверен: офицеры, прежде верные трону, искали у Думы защиты от солдат, над которыми потеряли всякий контроль.
Вечером 27 февраля Временный комитет начал утверждать себя как орган власти: были разосланы телеграммы военным командирам, сообщавшие, что Дума берет на себя функции старого правительства. С этого момента власть становилась фактом. Родзянко, вернувшись от Голицына с отказом царя на формирование кабинета, доложил об этом в комитет. Дальнейшее бездействие означало бы либо хаос, либо перехват власти более радикальной силой — Советом, который в тот же день снова начал действовать. Перед Думой больше не было пространства для отступления.
***
Возрождение Петроградского Совета началось 27 февраля усилиями меньшевиков К.А. Гвоздева и Б.О. Богданова, освобождённых из тюрьмы восставшими. Уже в тот вечер под их руководством было выпущено обращение, призывавшее солдат, рабочих и горожан избрать представителей в Совет. Времени на выборы почти не оставалось, и на первом собрании в Таврическом дворце присутствовало лишь около двухсот пятидесяти человек, из которых полноценными делегатами признали 40–50. Были избраны председатель Совета Чхеидзе и его заместители — Керенский и Скобелев. Несмотря на небольшое число участников, решение было принято: допустить солдатских делегатов, заняться продовольственным вопросом, организовать охрану порядка и создать свой печатный орган — «Известия». Также обсуждался вопрос захвата финансовых учреждений для финансирования Совета.
28 февраля начались выборы делегатов от предприятий и воинских частей. В большинстве победили умеренные социалисты — большевики, эсеры-максималисты и межрайонцы получили не более 10 % мест. Однако из-за хаотичной системы представительства — когда мелкие мастерские и крупные заводы, полки и роты давали одинаковое число делегатов — Совет оказался переполнен солдатами. Ко второй неделе их было более двух тысяч из трёх тысяч членов, хотя в Петрограде рабочих было в два-три раза больше. Заседания Совета напоминали не парламент, а сельский сход: шумные, без порядка, без процедур, со случайными выступающими. Атмосфера была такой, что интеллигенция быстро взяла инициативу в свои руки, а реальные полномочия перешли к Исполнительному комитету (Исполкому), состоявшему из партийных назначенцев, не прошедших выборов, но представлявших социалистические партии.
Этот орган изначально создавался не как отражение воли рабочих и солдат, а как межпартийное бюро. Его члены могли быть заменены в любой момент решением своих организаций. Исполком не был ни демократичным, ни прозрачным: имена его членов долго держались в секрете, а попытка солдатской секции расширить его за счёт солдат и рабочих была отвергнута под предлогом скорого всероссийского совещания. С 6 по 15 марта в Исполком вводили делегатов от новых партий, включая народных социалистов, «республиканских офицеров», польских, литовских и латышских социал-демократов и, наконец, большевиков. 18 марта был принят принцип партийной пропорциональности: каждая социалистическая партия получала три места. Это закрепляло роль партийной бюрократии и искусственно увеличивало влияние меньшинства, в том числе большевиков.
Так Совет превратился в структуру с двумя уровнями: внизу — толпа народных делегатов, стихийная и неконтролируемая, сверху — узкий круг партийных лидеров, действующий в своих интересах. Отныне реальную власть представляли не рабочие и солдаты, совершившие революцию, а говорящие от их имени интеллигенты.
Даже в Исполкоме хаос сохранялся: по словам В.Б. Станкевича, заседания были не менее беспорядочными, чем в общем собрании. Повестка дня менялась на ходу, решения принимались уставшими людьми после бессонных ночей, часто под давлением толп ходоков. В первые недели настойчивость давала больше результата, чем логика или обсуждение. Вопросы рассматривались в беспорядке, риторика преобладала над анализом. Только с возвращением из ссылки Ираклия Церетели в конце марта деятельность Исполкома стала чуть более организованной.
Петроградский Совет, несмотря на внешнюю форму «власти трудящихся», в реальности стал инструментом радикальной интеллигенции, встроенным в крестьянскую, полупролетарскую массу, перенесённую в индустриальный центр. Это объясняет стихийность, эмоциональность и склонность к прямым действиям — особенности политической культуры, сложившейся в Советах. В этом контексте решение Исполкома 1 марта не входить в состав формируемого Временного правительства становится ключевым моментом. Оно отражало не только идеологическую установку, но и осторожность: революция могла быть подавлена, а потому было безопаснее сохранить дистанцию от формальной власти и критиковать её, не неся ответственности.
Революция к этому моменту оставалась локализованной в Петрограде. В других городах было спокойно, а из Могилёва всё ещё двигался карательный корпус генерала Иванова. Социалисты-интеллигенты понимали, что ситуация может повернуться вспять, и предпочли использовать Думу как ширму, оказывая влияние из-за кулис.
Так возникло двоевластие — хрупкий и парадоксальный режим. Формально власть принадлежала Временному правительству, но реальную силу держал в руках Совет. Первые стремились стабилизировать ситуацию и сохранить государственность, вторые — развить революцию и вести страну к социалистическим преобразованиям. То, что для думских лидеров было пределом — крах монархии, — для социалистов было только началом пути. Эта несовместимость целей обрекала сотрудничество на неудачу и вела Россию к новому витку революции.
***
Когда Думские лидеры, наконец, решились формировать правительство без санкции монарха, перед ними встали два вопроса: на каком праве они могут это сделать и как обуздать толпу, вышедшую из-под контроля. Консервативная часть — Шульгин, Гучков — ещё надеялась на последнее обращение к царю, но большинство считало это бесполезным. Поэтому они решили заручиться поддержкой Петроградского Совета, а точнее — Исполкома, который на деле стал представителем революционной улицы.
Это решение было юридически сомнительным. Дума была избрана по закону, пусть и урезанному, тогда как Совет возник стихийно, представляя только петроградцев — ничтожную долю в масштабах 170-миллионной страны. Но в глазах думских либералов сотрудничество с социалистами обеспечивало им политическое прикрытие, позволяло получить доступ к революционной массе и защиту от возможного возвращения монархии. Исполком, контролируемый меньшевиками, был согласен признать кабинет — но на своих условиях.
1 марта Исполком разработал программу из девяти пунктов. Она стала основой будущего соглашения. Переговоры, прошедшие в ту же ночь, вёл от Думы Милюков, от Совета — Чхеидзе и другие социалисты. Благодаря искусной дипломатии Милюкову удалось избежать включения в документ самых болезненных тем — аграрной реформы и судьбы войны. Он также смягчил пункт о «демократической республике», оставив возможность для будущей монархии. Программа, теперь в восьми пунктах, провозглашала амнистию, политические свободы, отмену сословных и национальных ограничений, скорейшую подготовку Учредительного собрания, замену полиции народной милицией, выборность органов местного самоуправления и сохранение в Петрограде революционных частей при формальном сохранении воинской дисциплины.
Этот компромисс оказался роковым. Пункты 5 и 6 уничтожали административную структуру империи, заменяя её земствами и советами, не имевшими ни опыта, ни ответственности. Местные органы, не привыкшие к управлению, не справились с нарастающим хаосом. Страна погрузилась в анархию, которую позднее сваливали на «старый режим», хотя в действительности виновником была новая власть.
Пункт об амнистии, казалось бы, логичен для революционного правительства, но его безразличие к границам между политическими заключёнными и террористами обернулось тем, что в столицу хлынули крайне левые активисты — вернувшиеся из ссылки, тюрем и эмиграции, зачастую с деньгами и инструкциями от враждебных держав. Временное правительство не просто не мешало этому потоку, а даже способствовало ему. Милюков лично хлопотал об освобождении Троцкого в Канаде. Ленину выдали въездные документы. Армия же, вместо дисциплины, получила лицензию на участие в политике — части, участвовавшие в революции, оставались в столице при оружии. Таким образом, правительство само вооружило свою потенциальную погибель.
2 марта Ю.М. Стеклов представил программу на утверждение Совета. Было решено создать наблюдательный комитет при правительстве, а Исполком — призвать народ к поддержке нового режима. Но поддержка эта была условной: только в том случае, если кабинет будет последовательно разрушать «старый строй» и воплощать требования революции. Иначе говоря, Совет оставлял за собой право судить, контролировать, корректировать — не беря на себя ответственность.
Так с самого начала Временное правительство оказалось под контролем группы радикальной интеллигенции, которая, подменив массовое представительство партией, говорила от имени демократии. В этом либералы и консерваторы, сформировавшие правительство, не видели ничего предосудительного. По их мнению, большинство пунктов, предложенных Исполкомом, вполне соответствовали их собственным взглядам. Кадеты ещё в 1906 году предлагали Столыпину многие из этих мер. Но тогда их отвергли как революционные, теперь — реализовали без оглядки на последствия.
Кабинет, составленный Милюковым, формально возглавил князь Георгий Львов, министр внутренних дел и председатель Совета министров. Остальные ключевые посты заняли Милюков (иностранные дела), Гучков (война), Керенский (юстиция), Шингарев (земледелие), Некрасов, Терещенко и другие представители либерального и умеренного лагеря. По мнению современников, Львов был неподходящей фигурой: земский деятель без управленческого опыта, он проповедовал наивный популизм и веру в самоуправление. Централизацию считал злом, а решения — делом местных общин. Министрам он не приказывал, а уговаривал; губернаторов назначать отказывался — мол, сами изберут. Власть для него была не механизмом, а символом доброй воли народа.
На фоне безвольного премьера выделялись Милюков и Керенский. Первый — учёный, логик, труженик, но лишённый политического чутья. Его стремление к территориальным приобретениям в духе старой империи (в том числе проливы и Константинополь) выглядело анахронизмом на фоне требований мира и реформ. Второй — молодой, харизматичный, артистичный, склонный к позёрству, но способный вдохновлять. Он стал идолом революции, самоназначенным посредником между «буржуазией» и «демократией».
Керенский отчаянно добивался места в правительстве и в итоге получил портфель министра юстиции — в обход решения Исполкома, через эмоциональное выступление перед Советом, закончившееся овацией и вынужденным согласием. Этот эпизод укрепил его авторитет, но навсегда подорвал доверие партийных коллег. Он оставался членом Исполкома и усиливал своё влияние, балансируя между двумя полюсами власти.
Свою роль он сыграл и в вопросе с арестами. 28 февраля – 1 марта в Таврическом дворце собрались сотни бывших чиновников, министров, генералов, и народ требовал их казни. Керенский, защищая лозунг «Дума не проливает крови», сумел избежать расправ. Арестованных он разместил в соседнем павильоне, затем перевёл в Петропавловскую крепость. Всего в первые дни было задержано около 4000 человек. Позднее многие из них стали жертвами большевистского террора.
Февральская революция, по историческим меркам, была необычайно бескровной: до 1500 пострадавших, из них около 170 убитых. Основные потери пришлись на Кронштадт и Гельсингфорс, где матросы-анархисты устраивали самосуд над офицерами.
Но, несмотря на внешнюю победу, Временное правительство оказалось в крайне уязвимом положении. Оно делило власть с Советом, не имело чёткого представления о своих полномочиях, страдало от неопределённости миссии и не решалось использовать даже тот объём власти, который реально имело. Его роль сводилась к временному хранителю власти, до созыва Учредительного собрания. Однако страна не могла ждать: ежедневные вызовы требовали немедленных решений, а правительство — теряло инициативу. Смысл происходящего, как писала Гиппиус, ускользал: власть подбирали с земли, но не знали, что с ней делать.
***
Хотя Временное правительство согласовало свою программу с Петроградским Советом, реальной опоры в этом согласии не было. Исполком Совета не считал себя связанным никакими обязательствами и действовал независимо, принимая решения, способные подорвать саму основу власти правительства. Самым ярким примером этого стал Приказ № 1 — акт, который стал поворотным моментом в судьбе армии, и, как утверждают некоторые историки, в судьбе революции.
Официально изданный 1 марта и распространявшийся от имени Совета «по гарнизону Петроградского округа», Приказ № 1 вскоре был воспринят как руководство ко всему воинству России, и на фронте, и в тылу. Согласно легенде, он был написан под диктовку солдат, всколыхнувшихся гневом против офицерства. Сохранилась фотография, где будто бы запечатлён момент создания приказа — правда, с участием людей в офицерских мундирах. На деле документ был плодом трудов социалистической интеллигенции из Исполкома: юристов, бывших студентов, партийных активистов, стремившихся утвердить власть Совета над армией и обезопасить революцию от возможной контратаки через офицерский корпус.
Приказ не столько решал реальные солдатские нужды, сколько служил политическим оружием. Его цель — лишить правительство и офицеров контроля над армией. Из семи статей приказа лишь две касались условий жизни солдат. Остальные определяли новые принципы подчинённости, политической лояльности и обращения с оружием. Солдаты отныне подчинялись Петроградскому Совету и своим выборным комитетам, офицеры лишались права распоряжаться вооружением, а само оружие переходило под контроль нижних чинов. Был отменён обязательный порядок отдания чести и даже обращения по титулу. Это было не просто смещение власти внутри армии — это была её целенаправленная демократизация, воспринимаемая многими как разрушение основ дисциплины.
В результате армия перестала быть единым инструментом. Повсеместно возникли выборные комитеты — ротные, полковые, дивизионные, армейские — действовавшие независимо друг от друга и под влиянием различных партийных сил. На низшем уровне власть оказалась у рядовых; на высшем — у вчерашних студентов, социалистов всех оттенков, которые использовали армейские структуры для пропаганды. Армия превратилась в череду митингующих коллективов, где каждый приказ обсуждался и часто не исполнялся. Офицеры стали «врагами народа», субординация рухнула.
Особо разрушительной оказалась статья 4, разрешающая подчиняться приказам правительства лишь в том случае, если они не противоречат решениям Совета. Таким образом, Исполком приписал себе право вето на деятельность правительства в военной сфере. Гучков, узнав о Приказе № 1 уже после его публикации, попытался ограничить его действие, добившись издания Приказа № 2. Но и этот документ был двусмысленным: он не отменял ключевых положений первого приказа и не указывал, что его действие не распространяется на фронт. Исполком, по сути, сохранял контроль над армией.
Менее чем через две недели после создания правительства Гучков уже открыто признавал беспомощность своей позиции. В телеграмме генералу Алексееву он писал, что Временное правительство существует лишь до тех пор, пока Совет допускает его существование. Все важнейшие каналы власти — войска, почта, транспорт, телеграф — контролировались не правительством, а Советом. Любое распоряжение возможно только при условии его соответствия линии Исполкома.
Приказ № 1 стал не просто документом — он стал символом нового порядка, где власть исходила не от правительства, а от уличной и гарнизонной демократии. В своих мотивах он был предельно логичен: революция стремилась обезопасить себя от внутренней контрреволюции. Но в результате защитный акт превратился в саморазрушительный: армия, парализованная двойным командованием и разрушенной иерархией, теряла боеспособность. Страна, находившаяся в состоянии мировой войны, по сути лишалась главного ресурса национального выживания.
Так Временное правительство с первых дней оказалось не хозяином, а заложником революции. Оно сохраняло видимость власти, но ключевые рычаги были в чужих руках.
***
К моменту, когда Николай II оказался в Пскове, монархия уже не участвовала в происходящем и фактически перестала существовать как политический институт. Последние распоряжения царя, отданные 25 февраля с требованием подавить беспорядки, не были исполнены, а потому у власти не осталось ни инструмента, ни авторитета. Столкновение власти и народа вылилось не в осмысленную революцию, а в распад привычного порядка. Политическая сцена уже разделилась между Думой и Петроградским Советом, а монархия стала чем-то вроде декорации, потерявшей свой смысл и назначение.
Тем не менее вопрос о судьбе престола оставался. Временное правительство, едва сформировавшись, столкнулось с необходимостью определиться: сохранить ли монархию в символическом виде или вовсе её упразднить. Милюков и Гучков выступали за сохранение, полагая, что даже формальная фигура монарха имеет огромное значение для государственной целостности — особенно в многонациональной империи, где царь был единственным наднациональным символом. Их противники считали подобную позицию обречённой на провал, так как народ уже перестал видеть в монархии источник легитимности.
Их правоту подтверждало поведение масс. В феврале 1917 года даже среди офицеров и чиновников не нашлось защитников трона. Для крестьян и солдат, воспитанных в представлении о царе как о главе всей державы, падение самодержавия означало, что государство больше не существует. И если у крестьянина нет хозяина, то и земля ничья — её можно делить. Именно это чувство стало двигателем народной анархии, вскоре охватившей страну. Однако для жителей Петрограда важнее был другой страх: страх наказания. Если бы монархия восстановилась, их действия — восстание, убийства, мародёрство — могли быть расценены как преступления. Так что устранение династии стало для них формой самооправдания.
Когда Николай прибыл в Псков, он не собирался отрекаться. Он по-прежнему надеялся на восстановление порядка с помощью генерала Иванова. Но в течение двух дней услышал от всех военачальников один и тот же приговор: пока он остаётся на троне, Россия не победит в войне, а армия начнёт разлагаться. Генералы, не склонные к политическим авантюрам, но озабоченные состоянием фронта, начали давить на него. Алексеев, исполнявший обязанности главнокомандующего, телеграфировал, что армия не сможет сохранять боеспособность, если тыл охвачен революцией. По его мнению, отречение во имя сына при регентстве великого князя Михаила могло бы сохранить монархию и фронт. Рузский в беседе с царем изложил эту позицию, вызвав у Николая внутренний конфликт между лояльностью к долгу и ответственностью перед страной. Он не хотел нарушать клятву, данную на коронации, и считал себя не вправе «оставить Россию в руках людей, которые легко возьмут власть и так же легко от неё откажутся».
И всё же, в ночь с 1 на 2 марта, прочитав телеграмму Алексеева с проектом манифеста об учреждении кабинета, царь изменил решение. Он отказался от планов подавления мятежа и согласился назначить думское правительство. Он надеялся, что этот акт будет воспринят так же успокоительно, как Манифест 17 октября 1905 года. Но в Петрограде ситуация уже зашла слишком далеко: там ждали не реформ, а отречения.
Утром 2 марта, после получения телеграмм от командующих фронтами, которые один за другим заявляли, что отречение — единственный выход, Николай понял, что его уход — дело решённое. Он согласился оставить трон в пользу сына Алексея при регентстве Михаила. Но, поговорив с доктором Фёдоровым и узнав, что болезнь сына не позволяет ему долго жить, и что при этом он, скорее всего, будет разлучён с семьёй, царь передумал. Он решил отречься за себя и за сына, передавая престол брату.
Это было решение эмоциональное, импульсивное, но глубоко в русле старого мышления. Николай всё ещё чувствовал себя вотчинником, хозяином страны, который может передавать «владение» по собственному усмотрению. Он не имел права отрекаться за наследника, а Михаил, согласно законам, не имел права наследовать, вступив в морганатический брак. Но все юридические тонкости в тот момент отступили. На первый план вышло не право, а символика.
Когда Шульгин и Гучков прибыли в Псков, царь уже подписал акт об отречении. Он подтвердил им своё решение и передал корону Михаилу, мотивируя это болезненностью сына. Делегаты Думы были удивлены, но не стали возражать. Они лишь попросили вставить в текст призыв к новому монарху править в единении с законодательной властью. Это стало финальной точкой в истории самодержавия: отречение, адресованное не Думе, а командующему армией, констатировало не только личный уход, но и крах монархической идеи как государственной опоры.
Прощальный манифест написан с достоинством и с отчётливым пониманием исторического момента. В нём не было ни упрёка, ни отчаяния. Только призыв к сплочению и к победе. Но фактически, освобождая подданных от присяги, Николай развязывал им руки. Теперь каждый мог сам решать, кому подчиняться. В глазах народа, не отделявшего царя от государства, Россия осталась без головы.
Михаил, которому передавалась корона, принял решение на следующее утро: он не станет царём без воли Учредительного собрания. На этом правление Романовых закончилось. Оно не было уничтожено — оно исчезло, растаяло в хаосе. Отречение Николая II стало не символом революции, а её финальным аккордом. Революция уже победила — царь просто признал это.
***
После подписания акта отречения Николая II, правительство оказалось в замешательстве. Оно ожидало передачи власти сыну, а не брату, и теперь перед ним встал вопрос: допустить на трон великого князя Михаила Александровича или отказаться от монархии вовсе. Милюков, верный либеральной идее конституционной монархии, предлагал удержать хоть тень старого порядка, видя в фигуре Михаила символ государства, который мог бы упрочить шаткую легитимность Временного правительства. Но реальность, о которую разбивались все рассуждения, диктовалась улицей. Керенский — один из немногих, кто чувствовал дыхание толпы, — возражал: любой намёк на сохранение монархии может вызвать новый взрыв.
На рассвете 3 марта кабинет принял сторону Керенского. Было решено уговорить Михаила отказаться от короны. Звонок из Думы застал его в доме княгини Путятиной, и, судя по всему, от решения брата он был не столько польщён, сколько обескуражен. Великий князь, как и сам Николай, не был склонен к активной политической роли. Личность мягкая и нерешительная, Михаил уже однажды оказался вне линии наследования из-за морганатического брака и не стремился вернуться к центру событий. Его обидели не столько лишения, сколько то, что брат, передав ему власть, не счёл нужным посоветоваться.
Когда министры — с уже прибывшими из Пскова Шульгиным и Гучковым — собрались у него, развернулась сцена, достойная драмы. Сторонники сохранения монархии говорили о власти, порядке, необходимости сильного центра. Милюков, срывая голос от усталости, предупреждал о гибели России, если символ верховной власти не будет сохранён. Но Керенский настаивал: отказ от престола — это единственный способ избежать кровопролития. Улицы не примут ни одного из Романовых, даже если тот окажется самым скромным и невинным.
Михаил выслушал всех с видимым неудовольствием. Он был не человеком действия, а человеком сомнения. Его разговор с Родзянко с глазу на глаз свёлся к одному вопросу: может ли Дума гарантировать его безопасность. И Родзянко, честно ответив отрицательно, развеял остатки сомнений. Михаил понял: на трон его зовут не для того, чтобы править, а чтобы стать козлом отпущения.
В результате был составлен манифест, в котором великий князь отказывался от власти, передавая право решения о будущем форме правления Учредительному собранию. Это был жест не просто политической уступки, а символического конца монархической идеи в её традиционном виде. Михаил не провозгласил себя императором, не принял регентство, как предлагал Гучков. Он предпочёл исчезнуть с политической сцены, подчинившись давлению обстоятельств и исполнив то, что Керенский называл «жертвой ради России».
Манифест был составлен осторожно и дипломатично. В нём Михаил выражал уважение к воле народа и призывал подчиниться Временному правительству. Он не отказывался от власти формально — скорее приостанавливал своё вступление на престол до решения представительного органа. Но эта формула имела лишь символическое значение. Фактически он отрёкся.
На следующий день два манифеста — от Николая и от Михаила — были опубликованы вместе. Их появление вызвало воодушевление: народ чувствовал, что старый порядок ушёл окончательно. Только спустя год, после террора, хаоса и разочарований, Россия вновь с тоской вспомнит имя царя.
Мог ли Михаил, последовав совету Милюкова, спасти империю? Ответ, скорее всего, отрицательный. В том историческом моменте монархия была слишком дискредитирована, а народ — слишком обозлён. Даже имя великого князя не имело веса: его мягкость, отдалённость от политики, личные обстоятельства — всё делало его фигуру неубедительной. К тому же Милюков сам был соавтором политического климата, в котором крах монархии стал неизбежен. Его речи и разоблачения осенью 1916 года ускорили процесс распада доверия к трону.
Великий князь, отрёкшийся от власти, вскоре, как и остальные члены дома Романовых, отошёл от дел. Россия вступила в новую, опасную и непредсказуемую эпоху. Вопрос о форме правления, казавшийся ещё вчера центральным, вскоре будет вытеснен вопросами о хлебе, земле и выживании. Отречение Михаила поставило формальную точку в истории династии, но не дало ответа, что должно прийти ей на смену.
***
Российская интеллигенция, составившая Временное правительство, пришла к власти не случайно: большинство ее членов готовились к этому десятилетиями, начиная с революции 1905 года. Их имена давно фигурировали в неофициальных списках будущего кабинета, они были известны широкой публике как главные оппоненты монархии. Но, несмотря на политическую известность и опыт парламентской борьбы, в управлении страной они были новичками. Их деятельность сводилась к участию в думских дебатах, полемике с царской администрацией и эпизодическим обращениям к массам. Они были блестящими интеллектуалами, правоведами, учёными, но слабо понимали, что такое власть как система реального администрирования.
Вместо управления государством они сосредоточились на создании законов и разрушении старого порядка. Их целью стало демонтаж царских институтов — не ради немедленного созидания, а ради символического разрыва с прошлым. Правительство ставило во главу угла политическую символику, а не практическое администрирование. Они отвергли «презренную бюрократию», как будто само по себе разрушение старой вертикали управления было актом освобождения и демократии. Это породило парадокс: стремясь к полной политической легитимности, новое правительство устранило механизмы, через которые эта легитимность могла бы быть реализована на практике.
Наивная вера в демократию как в нечто самодостаточное, якобы скрытое в народе и нуждающееся лишь в устранении препятствий, сыграла роковую роль. Власть отказалась от управления в стране, которая веками знала лишь директивное руководство. Лозунг «отказа от принуждения» оказался на поверку отказом от ответственности. Это была форма политического самоотречения, подкреплённая идеалами, почерпнутыми из книг, а не из опыта.
На практике эта политика проявилась прежде всего в разрушении административного аппарата. Уже в первые дни были уволены все губернаторы и вице-губернаторы, их функции передали председателям земских управ. Тем самым правительство лишило себя связующего звена с провинцией. Многие старые чиновники, вопреки ожиданиям, не сопротивлялись новой власти — напротив, выражали поддержку и готовность служить. Однако им просто не дали шанса. В глазах руководства они были носителями «старого режима», априори недостойными доверия. Идеологическая чистота была поставлена выше административной эффективности.
Отказ от сотрудничества с бюрократией дополнился уничтожением полиции. Уже в первые часы революции здание департамента полиции было разрушено, а 4 марта правительство официально упразднило охранное отделение и жандармерию. Вместо них начали формироваться отряды народной милиции, подчинённые местным Советам и избираемые из среды населения. Эти отряды не обладали ни опытом, ни авторитетом, и вскоре, по свидетельству современников, их заполнили уголовные элементы. Так Россия осталась без политической и бытовой полиции, когда всё больше нуждалась в порядке.
Это радикальное разрушение государственной машины привело к хаосу. Аналогия с Францией 1789 года, где также был уничтожен институт интендантов, кажется правомерной, но с одной критической разницей: во Франции существовало крепкое чувство национального единства и развитые социальные институты, позволившие удержать систему. В России ни того, ни другого не было. Здесь такая мера не вызвала мобилизации граждан, а только распад.
В провинции же — особенно в городах — разрушение вертикали власти стало приглашением к местечковому самоуправству. Интеллигенция, жаждущая власти, начала заполнять этот вакуум. Под эгидой местных Советов создавались новые учреждения с раздутым аппаратом, пышными наименованиями, канцелярской атрибутикой. Но они не знали, что делать. Не имея опыта, они лишь копировали поведение старых чиновников, от которых так яростно отмежевались. Наступила «канцелярская революция», в которой символы подменяли функции.
Парадоксально, но начальный этап существования Временного правительства прошёл на волне всенародной поддержки. Великие князья, армейские генералы, земства и даже реакционные дворянские собрания признали его власть. Иностранные государства — начиная с США, а затем Англия, Франция, Италия — поспешили признать новую власть дипломатически. Всё это внушало правительству ощущение силы и контроля. Но это было обманчиво. Оно висело между небом и землёй: старую систему оно уничтожило, новую не построило. И если в первые недели это ещё не было заметно, то к апрелю анархия уже подтачивала государство изнутри.
Так российская революционная власть, не успев закрепиться, уже начала терять управление. Это была не трагедия ошибок, а закономерный результат идеалистического, но наивного отношения к демократии. Революция сняла крышку с котла, не позаботившись о замене системы давления — и пар, не встречая преград, вырвался наружу.
***
Формула двоевластия, возникшая в России после Февральской революции, обманчиво напоминала попытку равновесия между буржуазным правительством и демократическим Советом. На деле же это была конструкция с искажённым центром тяжести, где одна из сторон — Исполком Петроградского Совета — фактически обладала не только контрольной функцией, но и прямой властью. Теоретически Временное правительство должно было быть главным управляющим органом, действующим под контролем Совета. Но на практике Совет не просто контролировал, а подменял собой правительство: он издавал указы, давал распоряжения, назначал комиссаров и подчинял себе ключевые сферы, включая армию, почту, телеграф, транспорт и цензуру.
Символом этого неравенства стал Приказ № 1, в одночасье разрушивший вертикаль военного управления, лишив офицеров власти и подчинения. После этого Исполком начал вести себя как подлинный центр власти, используя кабинет министров как громоотвод для народного недовольства. Речь шла не о равноправном партнёрстве, а о модели, в которой Временное правительство существовало по милости Совета. Как горько и с известной бравадой подчеркивали лидеры исполкома, им было достаточно телефонного звонка, чтобы распустить правительство.
Характерно, что публичные заявления представителей Совета об «ответственности» и «поддержке» Временного правительства сопровождались сознательной его дискредитацией. Лидеры Совета, такие как Чхеидзе, позволяли себе уничижительные речи, публично внушая населению, что Временное правительство — орган чуждый народу, недемократический и временно терпимый лишь до тех пор, пока угождает советской линии. Такая стратегия, не только подтачивая авторитет правительства, но и мобилизуя левые настроения, укрепляла позиции Совета, заодно убеждая радикальные элементы, что единственным логичным шагом теперь остаётся ликвидация буржуазного кабинета и передача всей власти Совету.
Советская власть была двойственна: де-факто она управляла страной, но де-юре отказывалась брать на себя полную ответственность. В этом и заключался её цинизм — использовать правительство как ширму, управляя из-за кулис через контролирующие структуры. Контактная комиссия стала формализованным воплощением этой модели. Она была создана для «информирования о требованиях народа» и «воздействия на правительство» — и именно так, с максимальной неопределённостью, чтобы сохранить политическую гибкость. На практике это означало, что правительство не могло предпринять ни одного важного шага без согласования с советским центром.
Бюрократизация Исполкома и его постепенное превращение в параллельное правительство шли стремительно. Уже в начале марта были созданы комиссии по всем ключевым вопросам — от почты и железных дорог до финансов. Все они дублировали и, по сути, подменяли собой министерства. Особенно плотно Исполком работал с армией. Он назначал комиссаров во все крупные штабы, контролировал приказы командования и даже требовал, чтобы любые распоряжения министерства военного одобрялись комиссарами Совета. Таким образом, Совет выстраивал собственную сеть власти, охватывающую все стратегические звенья государства, но не называвшуюся правительством — чтобы не нести за неё публичную ответственность.
Одновременно с этим шла борьба за массовую легитимацию. Петроградский Совет расширялся: в него вошли представители фронтов, губерний, новых армейских соединений. В конце марта он был переименован в Всероссийский Совет, а Исполком — в ВЦИК. Количество членов увеличилось, но структура осталась прежней: социалистическая интеллигенция управляла от имени солдат и рабочих. И хотя большевики были ещё в меньшинстве, общая динамика привела к тому, что всё больше решений принимались в пользу более радикальных настроений. Крестьяне — главная сила страны — в Совете почти не были представлены. Их политические организации (например, Крестьянский союз) сохраняли дистанцию, а сами крестьяне воспринимались советской элитой как инертная масса, которую следует просвещать и направлять, но не слушать.
Угроза тотального подчинения исполнительной власти советским структурам всё более воплощалась в реальность. ВЦИК становился новым центром политической силы, охватывая страну сетью комиссаров, и к середине весны 1917 года уже нельзя было говорить о двоевластии как о равноправном балансе. Это было фактическое смещение власти с официального кабинета на неофициальную партию органов, не имевших ни ответственности, ни обязательств перед государством. Именно эта модель — власть без власти — открыла путь для будущего большевистского переворота, которому осталось лишь сделать то, что Совет уже осуществлял неофициально.
***
Оказавшись в положении, когда им приходилось править без действительной власти, а в реальности — под контролем Совета, министры Временного правительства сосредоточились на том, что было по силам: быстром законотворчестве. Работая изнурительно — нередко до глубокой ночи, — они издавали указы, которые либо реализовывали положения мартовской программы, либо демонстративно порывали с практиками царского режима. За короткий срок были провозглашены свобода слова и собраний, отменена смертная казнь, уравнены в правах религиозные и этнические меньшинства, солдатам предоставлены гражданские права, а Польше и Финляндии обещаны государственные гарантии. Создавалось впечатление, что законодательная машина России, наконец, ожила. Но это касалось только тех актов, которые «освобождали» и «даровали». Любой закон, связанный с обязательствами, требовал выполнения, а не только одобрения — и оказывался попросту проигнорированным.
Ни один из трёх ключевых вопросов — о земле, Учредительном собрании и мире — не получил внятного разрешения. В отношении земельной реформы правительство проявило недопустимую медлительность. Крестьяне, едва услышавшие о революции (а в отдалённых регионах об этом узнали только в апреле), сразу же истолковали события как сигнал к началу «чёрного передела». Начались стихийные захваты помещичьих земель и даже наделов тех крестьян, кто ранее покинул общину и хозяйствовал единолично. Повсеместно громились усадьбы, вырубались леса, разгонялись батраки. Однако власть, вместо решительных шагов, лишь создала комиссию, чтобы подготовить проект реформ к будущему Учредительному собранию. Эсеры пытались обуздать ситуацию, взывая к терпению, но сезон бунта лишь ненадолго отложился — и уже летом вспыхнул вновь, когда выяснилось, что правительство не готово предложить ни конкретных шагов, ни гарантий.
Сельское недовольство подкреплялось экономическими мерами. 25 марта была введена хлебная монополия, согласно которой крестьяне должны были сдавать излишки зерна по твёрдой цене. Но механизм контроля отсутствовал, и зерно продавали по-прежнему на чёрном рынке. Кроме того, слухи о скором разделе земель проникали и в армию, вызывая волну дезертирства: солдаты стремились не опоздать к переделу.
Созыв Учредительного собрания, обещанного еще в первых декларациях правительства, был отсрочен. Казалось, что правительство и не собиралось делать это всерьёз. Оно назначило комиссию из семидесяти юристов, но те утонули в тонкостях избирательного закона. Ни один указ не был столь важен, как восстановление политической легитимности власти — и ни один не был столь отложен. Для многих это стало символом предательства революционных ожиданий. Даже если бы выборы были несовершенными, их проведение укрепило бы доверие. Затяжка же подрывала основания самого существования правительства. В результате большевики позже ловко воспользовались этим промедлением, провозгласив, что лишь Совет способен гарантировать созыв собрания.
Самым деликатным оказался вопрос о войне. Несмотря на устоявшийся миф о том, что Февраль был вызван усталостью от фронта, в действительности настроение солдат и рабочих в марте 1917 года было патриотичным и воинственным. Разочарование в царе отчасти объяснялось подозрением в его неспособности довести войну до победы, а не желанием мира. Лозунг «война до победного конца» звучал на улицах Петрограда, и даже попытки говорить о мире вызывали гнев толпы. В глубинных письмах и прошениях редко встречались пацифистские ноты, куда чаще — требования справедливости и порядка, а не капитуляции.
Однако советская интеллигенция, контролировавшая Исполком, распространяла свои международные идеалы: антивоенная риторика, призывы к народам Европы свергать своих правителей, лозунги против «империалистической войны» стали частью официальной повестки. Этот парадокс — одновременно за «войну до победного конца» и за революцию во всех странах — был, возможно, ясен социалистам, но для остального населения выглядел противоречиво и деморализующе. Если правительства воюющих стран одинаково преступны, почему защищать свою? Если Россия ведёт «захватническую» политику, как тогда воевать за неё?
Милюков, министр иностранных дел, пытался сохранить стратегическую ясность. Он настаивал на продолжении войны и, в частности, на реализации тайных соглашений с союзниками — о получении России Константинополя и контроля над Черноморскими проливами. Его интервью 22 марта, где он подтвердил эти цели, было воспринято в Совете как вызов. Исполком вынудил правительство пересмотреть позицию, и 27 марта было опубликовано новое заявление: Россия отказывается от аннексий и борется лишь за мир и самоопределение народов. Это уже была первая крупная уступка Совету, обернувшаяся будущим кризисом.
Так, в условиях формального суверенитета и реального подчинения, правительство разрывалось между разными логиками. Оно пыталось угодить массам, но действовало скованно; пыталось сохранить единство, но порождало противоречия. Социально и психологически оно оказывалось между двумя невозможными решениями: либо взять власть всерьёз, либо окончательно уступить её тем, кто уже давно действовал как истинный хозяин положения.
***
Революция, столь стремительно захлестнувшая Петроград, в первые дни вовсе не казалась явлением всероссийского масштаба. Вплоть до конца февраля провинция жила по инерции — будто не замечая, что в столице рушится тысячелетний порядок. Только 28 февраля начали поступать первые признаки сочувствия: стачки и митинги в Москве, а на следующий день там появился Совет рабочих депутатов. 1 марта митинги прошли в нескольких губернских городах — от Твери до Саратова. Но даже в этих местах речь шла скорее о мирных шествиях в поддержку Временного правительства, чем о настоящем восстании. Когда позднейшие хронисты говорили, что те или иные города «присоединились к революции», чаще всего они имели в виду банальные манифестации, не более.
Такое вялое распространение событий указывает на то, насколько февральский переворот был привязан к специфическим обстоятельствам Петрограда. Это была столица, переживавшая жесточайший топливный и продовольственный кризис, и при этом насыщенная многотысячным гарнизоном, уставшим от войны и унижений. Эти два фактора — голод и вооружённая масса, охваченная раздражением, — в других городах отсутствовали. Именно по этой причине политическое и военное руководство страны, даже в момент отречения Николая II, продолжало питать иллюзии, что революция останется делом Петрограда. Но когда 3 марта было официально объявлено об отречении, общество по всей стране осознало, что в России больше нет царя. Это символическое событие запустило лавинообразный процесс: стало ясно, что произошла революция.
Вслед за этим началось стремительное копирование столичных институтов. В каждом городе, как по заранее утверждённой схеме, возникали Советы, организационно подражающие Петроградскому. Их Исполкомы в подавляющем большинстве контролировались интеллигенцией социалистических взглядов, которая взяла на себя роль руководства в новом «народном строе». К началу апреля представители губернских Советов прибыли в столицу и вошли в Петроградский Исполком. Так начал оформляться Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет, с претензией на общенациональное представительство.
Что особенно поражает в этом процессе — бескровность. Революция распространялась «по телеграфу»: одно лишь сообщение о падении царя меняло ситуацию на местах без борьбы. Всеобщая растерянность старой власти, нежелание сопротивляться и готовность к переменам сделали насилие ненужным. Почти повсеместно бывшие чиновники, армейские офицеры и местная элита не только не противодействовали новому порядку, но и принимали участие в празднованиях, уверенные, что участвуют в начале новой эры, не связанной с местью.
Однако в этом демократическом возбуждении крылась и новая угроза. Провозглашённые свободы пробудили к жизни спящие до того националистические движения в нерусских регионах. Освобождение от автократии воспринималось не только как триумф народа над монархией, но и как шанс для культурной и политической самостоятельности тех народов, которые веками были в подчинении у центра. Первыми выступили украинцы: в Киеве была сформирована Центральная Рада, сначала выдвигавшая культурные требования, но очень быстро заговорившая о политической автономии. Аналогичные тенденции проявились и в других регионах, от Кавказа до Средней Азии. У мусульманских народов это вылилось в созыв Всероссийского мусульманского съезда в мае. Начиналась эпоха самоопределения, и вместе с тем — разрыва единой российской государственности, которая без монархического ядра стремительно теряла связующую ткань.
***
Манифест об отречении Николая II стал для многих не просто политическим документом, но актом глубокой символической обиды. В.В. Розанов воскликнул: царь не столько отрёкся от трона, сколько отрёкся «от такого подлого народа». Этот взгляд отражает ту горечь, которую испытывал Николай в дни после отречения. В его дневнике, хотя и говорится, что он «спал долго и крепко», уже 3 марта, узнав о решении брата Михаила не принимать корону, он с возмущением пишет о «гадости», которую тот подписал, и пытается переписать манифест, вновь провозглашая царём своего сына. Алексеев, понимая политическую неловкость, не стал передавать эту новую версию в правительство и спрятал документ у Деникина.
Царь просил разрешения вернуться с семьей в Царское Село, побыть там до выздоровления детей и затем уехать на север, в Романов, а после войны — удалиться в Ливадию. Временное правительство вежливо согласилось, но уже решало иной вопрос: как избавить себя от неудобного бывшего монарха. На первых порах предполагалось отправить его за границу. Британское правительство было склонно принять Николая в Англии — во избежание риска, что он, оказавшись в Дании или Швейцарии, станет символом контрреволюции. Король Георг V направил личное письмо Николаю, приглашая его в Англию. Однако параллельно шли иные процессы: Исполком Совета требовал ареста царя, лишения его прав и недопущения выезда за границу. Правительство, не желавшее конфликта с Советом, подчинилось, и 7 марта было объявлено, что императорская семья останется под надзором в Царском Селе.
Царь, уже находясь в Могилеве, прощался с армией, передав прощальный приказ, в котором призывал солдат сражаться до победы и подчиняться Временному правительству. Этот приказ Гучков, по указанию кабинета, решил не публиковать, опасаясь реакции Совета. 8 марта Николай, уже лишённый прежней свиты, покинул Ставку под формальным арестом. В тот же день в Царское прибыл генерал Корнилов и поставил императрицу под стражу. Хотя охрана формально обеспечивала безопасность семьи, в реальности речь шла о полной изоляции. Советы были встревожены слухами об отъезде царя — вспоминался пример Людовика XVI, бежавшего из Парижа. Исполком 9 марта потребовал немедленного ареста Николая, запрета на его выезд и даже заключения в Петропавловскую крепость.
В тот же день в Царское был отправлен отряд из трёхсот солдат во главе с эсером С.Д. Мстиславским. Его требование «предъявить арестованного» стало яркой сценой политического унижения — Николай вышел к революционному эмиссару, но тот не снял ни шапки, ни предложил приветствия. Поражённый поведением охраны и запретами на перемещения, бывший император впервые осознал масштаб новой реальности. Корнилов, между тем, советовал семье готовиться к отъезду на север, в Мурманск, где, возможно, был бы организован переезд в Англию. Но эти планы уже утратили силу.
Позднее, 21 марта, Николая навестил Керенский. Эта встреча запомнилась ему на всю жизнь. Он описал царя как человека растерянного, внутренне отрешённого, но не униженного. По словам Керенского, Николай не притворялся, говоря, что рад больше не подписывать бесконечные бумаги и не присутствовать на утомительных приёмах. Его повседневная жизнь стала простой: прогулки, работа в саду, чтение, общение с детьми. Он казался уравновешенным, а его отрешённость — почти естественной. Даже охрана свидетельствовала, что бывший император «в хорошем расположении духа».
Тем не менее за внешним спокойствием скрывался удар: в конце марта пришёл окончательный отказ Великобритании принять царя. Формально это решение объяснялось соображениями безопасности и нежеланием провоцировать внутриполитический конфликт в Лондоне. На деле же Георг V, под давлением общественного мнения и лейбористских депутатов, отступил от прежнего намерения. Премьер Ллойд Джордж предпочёл не опровергать версию о своём вмешательстве, прикрывая короля. Ответ Англии произвёл на Николая ошеломляющее впечатление — не столько из-за отказа в убежище, сколько из-за нового, глубоко личного подтверждения его изоляции. Всё, на что он рассчитывал, рушилось. Его предали не только подданные, но и друзья за границей.
С этого момента начался новый этап — жизнь в политическом заточении, внешне мирная, но лишённая будущего. Николай больше не писал манифестов, не мечтал о возвращении. Он ждал. И, судя по всему, не особенно надеялся.
***
Февральская революция потрясла не столько своей драматичностью, сколько мгновенностью. В течение нескольких дней рухнуло здание, которое веками представлялось несокрушимым: государственный порядок, военная вертикаль, религиозная иерархия, сам символ власти — монарх. Подобно колоссу, удерживаемому натянутыми веревками, Россия вдруг осыпалась, едва исчезла рука, державшая эти связи. В этом был и символ, и страшный диагноз.
Керенский, один из главных актёров тех дней, в попытке осмыслить случившееся, признавался: само слово «революция» не подходило к тому, что произошло. Это не было восстание масс или взятие власти партией. Это было одновременное и повсеместное исчезновение старого мира. Все структуры, которые казались незыблемыми — армия, администрация, церковь, классовые различия — как бы растаяли. Никакие планы, программы, идеологии не могли оказаться действенными в пространстве, где исчез сам каркас общества. А Розанов, с его трагической ироничностью, подводил итог ещё жёстче: «Русь слиняла в два дня». Так, как будто исчезла не просто власть, но сама цивилизация, сама суть русской государственности.
В апреле, спустя всего два месяца после торжественного появления Временного правительства, стало ясно: управлять страной оно не в состоянии. Правительство признало это публично. Слова его представителей звучали как покаянное признание собственной беспомощности. Даже Керенский, недавно окрылённый иллюзией новой России, теперь жалел, что не умер вместе с молодостью революции.
Но не только власть была дезориентирована. И народ, сбросив кандалы царизма, вдруг остался без опоры. Он был не готов к самостоятельному существованию, как человек, освободившийся от болезненного, но привычного недуга, и не понявший, что делать с возвращённой ему свободой. Вся страна оказалась в состоянии паралича, в котором старое исчезло, а новое ещё не возникло. Это не было торжество революционного созидания. Это было молчание после обрушения, в котором даже надежда звучала неуверенно.
