Поражение в русско-японской войне и последовавшая революция 1905 года оставили в памяти российского правящего класса болезненный урок: внешняя война может стать катализатором внутреннего краха. К 1914 году, накануне новой большой войны, это осознание ещё не исчезло. Мудрость подсказывала держаться в стороне. Ведь именно затяжной конфликт, расшатавший старые политические и экономические устои, открыл дорогу революции 1917 года. Да, самодержавие было уже в предсмертной агонии, и даже без войны в России назревал социальный взрыв. Но с войной он стал гораздо разрушительнее: многомиллионные, политизированные и обездоленные солдаты, рассеянные по стране, стали не просто свидетелями, но и двигателями революции. Если бы потрясения происходили в мирной обстановке, власть могли бы взять умеренные силы, и исход мог быть менее кровавым. Некоторые государственные деятели понимали это и пытались предотвратить втягивание России в конфликт.
Однако война началась. Почему? В российской традиции было принято объяснять это внешними причинами — обязательствами перед союзниками, экономической зависимостью от западных займов. Социалисты видели в этом давление Запада, консерваторы — благородное следование союзническому долгу. Но такие объяснения не выдерживают анализа. Вступление в войну было результатом холодного расчёта. Российское руководство не сомневалось, что Германия представляет угрозу существованию империи. Планы расчленения России, превращения её в ресурсный придаток, задокументированы в архивах германских военных и политических структур. Стремясь избежать судьбы колонии, Россия предпочла действовать в союзе с Францией, а затем и с Англией. Оказаться в одиночестве означало обречь себя на участь Московии XVII века. Более того, если бы Россия осталась в стороне, Германия могла бы разгромить Францию, а затем сосредоточиться на восточном фронте.
Идея превентивного вступления в войну была не новой. Александр III ещё в 1892 году отмечал: если Франция и Германия начнут войну, Россия должна немедленно ударить по немцам. К 1914 году военное сотрудничество между Россией и Францией достигло высокой степени координации. Ожидалось, что Франция примет на себя основной удар в начале войны, но успех французской обороны зависел от степени активности России. Поэтому Россия спешила организовать наступление на востоке, чтобы отвлечь немецкие силы от Западного фронта.
После поражения Франции в 1870 году Германия опасалась возрождения французской мощи. Без поддержки России Франция не могла бы всерьёз угрожать Берлину, но в союзе с Россией ситуация менялась радикально. Подписание в 1894 году военного договора между Францией и Россией породило у Германии навязчивый страх перед войной на два фронта. Именно эта угроза легла в основу Плана Шлиффена — детально разработанного сценария молниеносной войны, где Франция должна была быть повержена за 40 дней, прежде чем Россия завершит мобилизацию. Немцы рассчитывали на медлительность российской армии: по их оценке, ей было нужно 105–110 дней против 15 у Германии и Австрии. Всё строилось на скорости: мобилизация, вторжение, переброска войск. План предусматривал обход укреплённой французской границы через нейтральную Бельгию, захват Парижа и замыкание в кольцо французских сил, в то время как Россия должна была быть сдержана ограниченными силами.
Однако штабы Антанты понимали суть немецкой стратегии. Франция, ожидая удара через Бельгию, разработала План XVII — контратаку вглубь Германии с целью нарушить её наступательные темпы. Успех этого плана зависел от того, насколько быстро Россия начнёт боевые действия. Франция надеялась, что Россия вмешается уже на пятнадцатый день мобилизации Германии и тем самым сорвёт реализацию Плана Шлиффена.
Но между союзниками не было полного согласия. Российская стратегия, изначально ориентированная на наступление из Польши в сторону Берлина и Вены, к 1910 году была изменена: приоритетом стало нападение на Австро-Венгрию. Австрию воспринимали как более слабого противника, армию которого можно было расшатать за счёт массового дезертирства славян. Генерал Алексеев считал, что разгром Австрии даст России стратегическое преимущество и позволит угрожать Силезии. Франция, напротив, настаивала на ударе по Германии, ведь поражение Берлина означало бы крах всей коалиции Центральных держав. После долгих переговоров был принят компромисс: две русские армии (около 800 тыс. солдат) должны были атаковать Германию на пятнадцатый день войны, а четыре — действовать против Австрии. Французы рассчитывали, что немецкое командование будет вынуждено перебросить войска на восток, тем самым ослабив удар по Парижу.
Многие считают, что именно этот компромисс стал роковой ошибкой. Россия, распылив силы на два фронта, не смогла добиться решающего успеха ни на одном. Если бы вся армия была направлена против Австрии, возможно, удача оказалась бы на стороне Антанты, как это произошло частично в конце 1914 и в 1916 годах. Однако поспешное наступление в Восточной Пруссии, без достаточной подготовки и с ослабленными резервами, стало одним из самых тяжёлых просчётов.
Франция, стремясь компенсировать отставание России, активно помогала в модернизации её армии и инфраструктуры, финансируя железные дороги и мосты, необходимые для переброски войск. Но тревогу в Германии вызвало не только это. В 1912 году Россия объявила о Большой военной программе, реализация которой была намечена на 1917 год. Она включала реформу артиллерии, транспорта и мобилизационного механизма. Если бы эти меры были реализованы, мобилизация могла бы сократиться до 18 дней — угроза настолько серьёзная, что в Берлине стали обсуждать возможность превентивного удара. Убийство эрцгерцога Фердинанда летом 1914 года предоставило удобный повод.
На Балканах, где пересекались интересы Австрии и России, напряжение достигло предела. Россия считала себя покровительницей христианских народов, особенно в Сербии, где австрийское давление воспринималось как посягательство на славянскую солидарность. Когда Австрия, заручившись поддержкой Германии, предъявила Сербии ультиматум, в Петербурге решили не отступать. Россия, при поддержке Франции, выразила готовность защищать Сербию. Это решение вызвало цепную реакцию. Николай II, под давлением министра иностранных дел Сазонова, объявил частичную мобилизацию. Но вскоре мобилизация стала всеобщей, что и стало формальным поводом для объявления Германией войны.
Решение о мобилизации было принято в обстановке неуверенности и споров. Николай II колебался, реагируя на предостережения кайзера Вильгельма, однако давление великого князя Николая Николаевича и штаба привело к ускорению процесса. Германия предъявила России ультиматум — без ответа. Мобилизовались Франция и Германия. Вскоре вся Европа оказалась втянута в войну.
Насколько Россия была готова к такой войне? Всё зависело от того, какой сценарий предполагался. Генеральные штабы ожидали краткую кампанию, подобную блицкригу 1870 года. Никто не верил, что промышленная экономика выдержит годы боёв. Но реальность оказалась другой. Первая мировая война превратилась в затяжной конфликт на истощение, в котором побеждал не тот, кто быстрее наступал, а тот, кто дольше держался. Это требовало не только военной силы, но и сплочённости нации, способности производить, снабжать, терпеть. Германия, Франция, Великобритания оказались способны выдержать это испытание. Россия — нет.
***
Россия вступила в Первую мировую войну, будучи, на первый взгляд, хорошо подготовленной к кратковременному конфликту. Её армия насчитывала около 1,4 миллиона человек и была самой многочисленной в мире. Потенциал мобилизации позволял выставить до 5 миллионов солдат, а в перспективе — ещё больше, если срочно обучить пополнение. После русско-японской войны армия обладала уникальным для Европы свежим боевым опытом, а солдаты славились стойкостью и храбростью. Однако этот внешний блеск скрывал существенные изъяны. Артиллерия уступала германской как по числу орудий, так и по качеству. Транспортная система оставалась узким местом. Военный флот, восстановленный после Цусимы, был в основном сосредоточен на Балтике и легко блокировался. Франция, союзник России, осознав слабости партнёра, пыталась их компенсировать инвестициями в инфраструктуру. Тем не менее, кратковременная война была России по силам, чего нельзя сказать о затяжной.
Проблема заключалась не только в оснащении, но и в системной уязвимости самой империи. Россия казалась великой державой, обладающей неисчерпаемыми людскими ресурсами, и союзники надеялись на её мощный и долговременный военный вклад. Но статистика вводила в заблуждение. Половина мужского населения России была слишком молода для службы, а многие национальные меньшинства вовсе не подлежали призыву. Даже имея огромный людской резерв, Россия не умела его использовать. Система резервистов, заимствованная у Германии, в российском исполнении оказалась неэффективной. Обучение велось нерегулярно, правительство экономило на сборах, а военное руководство традиционно игнорировало ценность гражданской подготовки. В результате мобилизационные ресурсы быстро иссякли, и уже через год после начала войны Россия столкнулась с нехваткой подготовленных солдат.
Среди причин — пренебрежение к резерву и избирательный подход к призыву. Университетская молодёжь, единственные сыновья — освобождались. После исчерпания основного резерва фронт пополнялся плохо обученными, деморализованными крестьянами, которые, потеряв веру в победу и дисциплину, стали фактором революционной нестабильности. В 1916 году Россия, несмотря на демографическое преимущество, фактически исчерпала живую силу.
К началу войны армия напоминала профессиональную силу, аналог английского экспедиционного корпуса. Но это была армия старого типа, чуждая индустриальной эпохе. Генералы верили в штык, рукопашный бой и мужество под огнём, а не в технику и науку. Они считали, что сложные расчёты и рациональное планирование подрывают дух. Учения игнорировались или отменялись, стратегические инициативы отсутствовали. Во главе армии стояли люди, воспитанные в духе XVIII века. Министр обороны Сухомлинов был верен не народу, а престолу. Его заслуги принадлежали прошлому, его взгляды — архаичны, а образ действий — придворен. Он отвергал модернизацию, устранял способных младших офицеров, подозревая их в политической нелояльности. Коррупция не была главной его виной — гораздо хуже было его упрямое нежелание признавать, что война изменилась.
Система отбора командного состава способствовала застою. Продвижение по службе зависело не от боевых заслуг, а от лояльности царю. Генералы с аристократическими манерами и богатыми бородами больше походили на завсегдатаев обеденных столов, чем на полевых командиров. Многие не имели боевого опыта и оказались не на своём месте. Полковники пренебрегали обязанностями, офицеры избегали рутины. Исключения были, но в целом кадровый кризис ощущался на всех уровнях — от генералов до младших командиров.
Наиболее критичным оказался дефицит унтер-офицеров. Система не могла восполнить их потери: из-за непрестижности и бедности армейской службы трудно было привлечь мотивированную молодёжь, особенно из незнатных сословий. В итоге ключевое звено управления солдатами оказалось ослабленным. Те, кто получал унтер-офицерский чин по ускоренной программе, не имели авторитета.
Сам солдатский состав был покорен, но не осознанно предан. Крестьянское происхождение, отсутствие образования и изоляция от общенационального нарратива делали этих людей более верными привычке и начальству, чем какой-либо абстрактной идее «родины». Их понятие о мире было локальным. Пока война не касалась родной деревни, она не вызывала вражды. Отсутствие национального самосознания — следствие провала просветительской политики — обернулось массовыми дезертирствами и пленениями. Царская власть, единственный авторитет, на котором держалась дисциплина, постепенно утрачивая свою силу, лишала армию морального фундамента.
Британский военный атташе Нокс, наблюдавший российскую армию изнутри, отмечал, что русские солдаты не понимали, за что они воюют, не чувствовали патриотизма, и шли на фронт скорее от незнания, чем от убеждения. Ленивые и безынициативные, они, по мнению Нокса, были жертвами бездарного командования и плохого снабжения. В этих словах — резюме всех структурных слабостей российской военной машины.
Таким образом, армия, вступившая в войну с наибольшими по численности силами, оказалась в стратегической ловушке. Без устойчивой промышленности, без современной военной мысли, без подготовленного резерва и без осознанной мотивации на уровне рядового бойца, она смогла выдержать первые удары, но не сумела выстоять в долгом изнурительном конфликте. Россия оказалась не готова к войне нового типа — войне не только армий, но наций.
***
С экономической точки зрения Россия оказалась крайне уязвимой к затяжной войне. Единственной сферой, которая, казалось, могла выдержать военное напряжение, было сельское хозяйство. Уровень производства продовольствия в первые годы войны позволял избежать продовольственного нормирования, и это внушало ложное чувство уверенности — в том числе крестьянам, не спешившим сдавать зерно государству, в ожидании роста цен. Однако преимущества аграрного сектора были быстро сведены на нет, прежде всего из-за транспортного кризиса. Даже при наличии излишков продовольствие не доходило до городов и армии — вагоны не справлялись, линии перегружались, а логистика рушилась.
Промышленность, в отличие от сельского хозяйства, к войне была не готова. Государство традиционно размещало военные заказы на казённых заводах, подозревая частный сектор в ненадёжности. Но мощности этих предприятий оказались ничтожно малы по сравнению с потребностями фронта. Уже к концу 1914 года на 6,5 миллиона мобилизованных солдат приходилось лишь 4,6 миллиона винтовок. Потребность армии составляла 100–150 тысяч новых винтовок ежемесячно, а промышленность могла давать лишь 27 тысяч. В результате на фронте происходили абсурдные сцены: солдатам приходилось ждать, пока кто-то погибнет, чтобы получить оружие. Дискуссия о вооружении топорами была не метафорой, а реальностью.
Артиллерия страдала от ещё большего дефицита. Русская армия оказалась не готова к интенсивному применению артиллерийского огня — стандартный боезапас в 1000 снарядов на орудие быстро иссяк, а производство не могло удовлетворить фронтовой спрос. К началу 1915 года склады были почти пусты, и артиллерия стала воевать почти без боеприпасов. Это подорвало боеспособность армии в критический момент.
Транспорт оказался, возможно, самой слабой стороной российской военной машины. Протяжённость железных дорог на единицу площади была в разы меньше, чем в Германии или Франции. Кроме того, большая часть путей была одноколейной, а расстояния, которые солдаты должны были преодолевать, составляли до 1000 километров — в четыре-пять раз больше, чем в Западной Европе. Армия сразу забрала треть подвижного состава, остальное не справлялось с промышленными и снабженческими задачами. Доставить оружие, продовольствие, топливо и сырьё от удалённых промышленных центров к фронту становилось всё труднее, и производственные циклы срывались. О масштабах катастрофы говорит тот факт, что многие важнейшие грузы — от боеприпасов до сапог — просто застревали в пути или сгнивали на складах.
Россию сравнивали с домом, куда можно попасть только через дымоход. И этот дымоход — внешний мир — оказался почти недоступен. Морские пути были блокированы: Балтика — Германией, Чёрное море — Турцией. Владивосток был слишком далёк и соединён с центром единственной одноколейной магистралью. Архангельск замерзал на полгода, а Мурманск, хотя и оставался незамерзающим, не имел железнодорожного сообщения до 1917 года. Из-за этого жизненно важные грузы, прибывающие от союзников, скапливались на пристанях и не доходили до фронта.
Транспортный кризис стал основной причиной нехватки продовольствия в городах зимой 1916–1917 годов. И здесь вновь сказалась ключевая ошибка — расчет на короткую войну. Россия не имела стратегического плана в случае затяжного конфликта, а когда стало ясно, что война затянется, правительство не сумело оперативно перестроиться. Вместо мобилизации экономики начались распри, саботаж и внутренние конфликты.
К тому же, командная структура армии была хаотичной. Несмотря на формальное наличие главнокомандующего, фронты действовали автономно, каждый по своему плану. Ставка фактически исполняла роль секретариата, регистрировавшего решения отдельных генералов. Такая децентрализация приводила к отсутствию общего стратегического курса. Война, в которой успех зависел от координации всех усилий, оказалась парализована внутренним раздроблением.
Военные получали почти абсолютную власть на подконтрольных территориях, включая управление гражданским населением, не согласуя свои действия ни с кем. Цивильная власть оказалась вытеснена не только из прифронтовой полосы, но и из обширных регионов империи. В условиях длительного конфликта это обернулось управленческим параличом и разрушением государственного механизма. Но к ещё большей деструкции вела политическая борьба в тылу.
Правительство, опасаясь усиления политической роли общества, блокировало любые попытки привлечения гражданских специалистов к подготовке экономики к войне. Сторонники мобилизации промышленного потенциала — такие как Поливанов и младотурки — устранялись с должностей под предлогом нелояльности. Старые кадры, ориентированные на личную преданность царю, бездействовали, саботировали реформы и не допускали вмешательства бизнеса в дела обороны. Двор продолжал видеть в войне не столько национальное испытание, сколько угрозу собственному господству.
Даже в высших эшелонах власти сохранялось ощущение России как «частной собственности династии». Самодержавие воспринимало любое проявление инициативы снизу как покушение на монополию власти. Военные поражения и системный кризис лишь медленно расшатывали этот архаичный строй. Вплоть до 1917 года правительство находилось в состоянии двойной войны: против внешнего врага — и против собственного общества.
Когда в тяжёлых условиях всё же были допущены к участию в военных делах представители общественности, уже было поздно. Да и оппозиция, в свою очередь, не стремилась к единству. Либералы и социалисты, не отказываясь от стремления к победе, видели в неудачах правительства шанс на расширение собственных политических позиций. Они не были готовы к компромиссам, ведь поражения царского режима открывали перспективу конституционных реформ, ограничений самодержавия и даже смены власти. Таким образом, власть и оппозиция, каждая по-своему, подрывали единство страны и играли на руку врагу.
Экономическая отсталость, которую некоторые пытались представить как преимущество — мол, примитивное хозяйство устойчиво к потрясениям, — в действительности оказалась ахиллесовой пятой империи. Без координации, без единого центра, без доверия между государством и обществом страна не смогла превратить свои ресурсы в силу. А за внешними победами и поражениями постепенно нарастал внутренний надлом. Россия, державшаяся на дисциплине, приказе и инерции, не выдержала испытания войной, требующей сплочённости, гибкости и способности к обновлению.
***
Вступая в войну, царское правительство было уверено, что сможет удержать внутренний порядок, подавить оппозицию и извлечь из победы политические дивиденды. Патриотический подъем, вспыхнувший в обществе в 1914 году, действительно создал иллюзию национального единения. Вспышка ксенофобии, не виданная со времён 1812 года, объединила разные слои населения вокруг трона. Но этот патриотизм оказался хрупким. Уже весной 1915 года, после серии неудач на фронте и оккупации Польши, настроения резко переменились: общество, вместо того чтобы сплотиться перед внешней угрозой, обрушилось на собственное правительство с обвинениями в некомпетентности и даже измене. Думская критика обрушилась на бюрократию, а её лояльность царю, наряду с полным отсутствием подотчетности обществу, делала такую систему особенно уязвимой: за любые неудачи отвечала вся вертикаль власти, в том числе лично монарх.
В то время как в других странах поражения вели к консолидации, в России они разжигали внутреннюю вражду. Противостояние между правительством и общественными силами приобрело острый и разрушительный характер. Бюрократы подозревали политиков в стремлении использовать войну как трамплин к власти, а политические деятели видели в правительстве клику, готовую ради сохранения престола пожертвовать самой победой. Это взаимное недоверие парализовало внутреннюю мобилизацию страны. Оппозиция была уверена: если режим победит в войне, он отменит все уступки и восстановит полный самодержавный контроль. Бюрократы, в свою очередь, опасались, что поражения на фронте приведут к усилению парламентаризма. В этой борьбе каждая сторона действовала с оглядкой не только на фронт, но и на будущее политическое устройство страны.
Особенно ярко это проявилось в 1915 году, когда на фоне военных неудач деловые круги, вдохновлённые Александром Гучковым, предложили помощь в организации производства военного снаряжения на частных предприятиях. Но попытка наладить сотрудничество между бизнесом и государством закончилась неловкостью и подозрениями. Встреча с участием Гучкова в кабинете министров прошла в атмосфере взаимного недоверия: бюрократы чувствовали угрозу своей монополии, а представители общественности — враждебность и нежелание слушать. Высшее военное руководство во главе с Сухомлиновым воспринимало любые попытки гражданского участия как политическое вторжение. Императрица и её ближайшие сподвижники, включая премьер-министра Горемыкина, ревностно охраняли от вмешательства ту замкнутую сферу власти, которую считали своей наследственной вотчиной. Даже невинная поездка Гучкова в Ставку главнокомандующего вызывала у министра обороны подозрение в подрывной деятельности. Некоторые чиновники доходили до утверждений, что «враги внутри страны» представляют большую угрозу, чем Германия.
Показательно, что именно в этот период русская интеллигенция, прежде столь критичная к самодержавию, охотно поддалась патриотическому подъему. Писатели и учёные, поначалу поддержавшие войну, не всегда отдавали себе отчёт, насколько уязвима Россия политически. За редким исключением — таких, как Витте, Коковцов или Столыпин, — мало кто в правящих кругах предвидел, насколько катастрофическими могут оказаться последствия войны для государства, балансирующего между модернизацией и архаикой. Витте настаивал на сближении с Германией, прекрасно понимая, что для нестабильной внутренне России война равна катастрофе. Столыпин же стремился избежать вмешательства в международные конфликты, чтобы завершить социальные реформы. Эти голоса благоразумия остались в меньшинстве.
Самым точным и тревожным предостережением стал меморандум Петра Николаевича Дурново, поданный царю в феврале 1914 года. Бывший министр внутренних дел с пугающей точностью предсказал, что в случае неудачи в войне Россия окажется на грани социальной катастрофы. Он предвосхитил, что в условиях затяжного конфликта армия утратит стабильность, заменённая сражёнными офицерами новобранцами без авторитета, а солдаты — в основном крестьяне — начнут дезертировать, стремясь не упустить "великого передела земли". Он предсказал, что оппозиция, не имея широкой социальной базы, лишь усилит хаос, не сумев взять власть, и страна погрузится в анархию.
Этот прогноз оказался настолько точным, что позже его подлинность даже подвергалась сомнению. Но документ был настоящим и стал, возможно, последней попыткой предупредить царя о роковой связи между внешней войной и внутренним крахом. Витте, Дурново, Коковцов — люди, способные видеть последствия, — были оттеснены на периферию, а рулевое колесо истории оказалось в руках тех, кто верил в победу без реформ и в лояльность без доверия.
***
Франция с самого начала войны настойчиво требовала от России активных действий против Германии. Германское наступление через Бельгию оказалось куда масштабнее, чем ожидалось, а ключевой элемент французского плана — контрудар по германскому центру — проваливался. В этих условиях Россия ускорила свою мобилизацию, завершив её уже к началу ноября. Николай II намеревался сам возглавить армию, но был переубеждён Советом министров: поражение на фронте могло дорого обойтись его репутации. Вместо него главнокомандующим назначили великого князя Николая Николаевича — фигуру популярную, но не обладавшую ни боевым опытом, ни стратегическим влиянием. Его избрали скорее по соображениям династической традиции, чем компетенции.
На Западе, в рамках союзных обязательств, Россия выставила две армии: под командованием Ренненкампфа и Самсонова. Обе армии имели численное превосходство и должны были нанести удар по Восточной Пруссии с востока и юга, соединиться и далее наступать на Берлин. Но кампания началась поспешно, под давлением Парижа, без должной разведки и координации. Армии действовали несогласованно. Ренненкампф, немец по происхождению, и Самсонов, не имевший боевого опыта, фактически вели параллельные войны. Не был налажен даже обмен шифрованными сообщениями: приказы передавались по радио в открытом виде, позволяя немцам перехватывать и анализировать их в реальном времени.
Первоначальное продвижение русских дало повод для эйфории. Немецкое командование оказалось в растерянности, Притвиц — главнокомандующий 8-й армии — предлагал оставить Восточную Пруссию. Его немедленно заменили: на фронт выехали Гинденбург и Людендорф. Они не только восстановили боевой дух, но и решились на дерзкую операцию, перебросив основные силы из-под Кёнигсберга в разрыв между двумя русскими армиями. Самсонов, без оглядки продвигаясь вперёд, оказался в ловушке. Его армия была окружена и разгромлена у Танненберга. Потери составили более 170 тысяч человек, включая 100 тысяч пленных. Сам генерал застрелился.
Вслед за этим немцы нанесли удар по армии Ренненкампфа, вынудив её оставить Восточную Пруссию. Общие потери русских превысили 230 тысяч человек. Французские союзники выразили соболезнования, на что великий князь Николай Николаевич с ледяной любезностью ответил: «Мы счастливы принести такие жертвы». По мнению наблюдателей, такая бравада была скорее маской безответственности, чем настоящей самоотверженностью.
Историки спорят, была ли эта катастрофа необходимым жертвоприношением, чтобы спасти Францию. Одни считают, что наступление русских сорвало реализацию Плана Шлиффена, заставив Германию перебросить дивизии на Восток, ослабив правый фланг и позволив французам победить на Марне. Другие указывают, что поражение Германии на Западе было вызвано не действиями русских, а перегрузкой транспорта, сопротивлением бельгийцев и неожиданным появлением британцев. В любом случае русская авантюра, задуманная как удар на Берлин, закончилась жестокой неудачей.
Поражение в Восточной Пруссии несколько компенсировали успехи на юге. На Юго-Западном фронте русские войска разгромили австрийцев, захватили Львов и вышли к Карпатам. Эти победы затмили катастрофу Самсонова в глазах общественности, и позволили русской армии сохранить моральное преимущество.
Однако к началу 1915 года на Восточном фронте началась затяжная, истощающая кампания. Германия бросила на Варшаву новосозданную 9-ю армию под командованием Гинденбурга. Бои, растянувшиеся на месяцы, не дали решающего результата: русские не смогли вторгнуться в Силезию, а немцы не выбили их из Галиции. Противники столкнулись с нехваткой резервов и снабжения. В русской армии начался кризис вооружения. Уже в конце 1914 года половина новобранцев поступала на фронт без винтовок. В бою под Праснышем в феврале 1915 года солдаты шли в атаку с гранатами и штыками, не имея огнестрельного оружия. Это была не столько армия, сколько масса тел, бросаемая в бой на износ.
Тем не менее, несмотря на страшные условия, русские удержали фронт. Но цена была запредельной: за пять месяцев армия потеряла 1,2 миллиона человек, в том числе сотни тысяч подготовленных унтер- и обер-офицеров. Новобранцев готовили всего четыре недели, после чего бросали в бой. Старших резервистов ещё не мобилизовали, а те, кто уже был призван, в большинстве своём находились в казармах городов, ожидая отправки. Эти концентрации деморализованных людей позднее стали ядром революционных волнений 1917 года.
На этом фоне Россия потребовала от союзников гарантии территориальных приобретений. В марте 1915 года министр иностранных дел Сазонов направил ноту с требованием передачи России Константинополя и Черноморских проливов — вековой цели внешней политики империи. Англия и Франция уступили, опасаясь, что Россия может заключить сепаратный мир. Позже, в рамках секретного соглашения Сайкса — Пико, России были обещаны обширные территории в Анатолии. За принесённые жертвы страна требовала ощутимого вознаграждения — хотя всё более очевидно было, что реальных сил для реализации этих притязаний у неё не оставалось.
***
После трёх месяцев войны Германия столкнулась с крахом своего главного стратегического замысла — Плана Шлиффена. Западный фронт застыл в позиционном тупике, а мечта о скорой победе рассыпалась. Главная угроза — война на два фронта — стала реальностью, и уже в сентябре 1914 года начальник Генштаба фон Мольтке-младший признал войну проигранной. Последней надеждой оставался Восточный фронт: если удастся вывести Россию из войны, Франция, как считали в Берлине, быстро падёт. Кроме того, поражение России могло удержать на плаву Австрию, чьё состояние становилось всё более угрожающим.
Несмотря на возражения Фалькенгайна, Гинденбург и Людендорф убедили высшее командование сосредоточить усилия на востоке. Германия начала скрытную переброску дивизий с запада, начав тем самым эпоху окопной войны во Франции. К весне 1915 года в районе Кракова была тайно развёрнута 11-я армия фон Макензена, оснащённая мощной артиллерией. Германия и Австрия планировали гигантский охват: Макензен должен был нанести удар на северо-восток, а 12-я армия — на юго-восток. В результате четыре русские армии и Варшава должны были оказаться в стальных клещах.
Россия оказалась к этому времени истощённой. У солдат не хватало ружей, патронов, сапог. Окопы были мелкими и не выдерживали артобстрелов. Когда 28 апреля 1915 года начался первый в истории тотальный артиллерийский удар, русские были буквально выбиты из позиций. За этим последовала пехотная атака, и русская линия фронта треснула. Львов пал 22 июня, немецкие войска приближались к Варшаве. Отступление русских стало повсеместным, и страна погрузилась в шок от шквала поражений.
Настоящая катастрофа нарастала: в июле началось наступление из Восточной Пруссии. Опасность полного окружения вынудила великого князя Николая Николаевича принять тяжёлое, но необходимое решение: отступить из центральной Польши. Это был удар не только по военной, но и по политической и моральной стабильности страны. Польские крепости, на которые возлагались большие надежды, сдавались одна за другой. К осени немцы выровняли фронт по линии от Балтики до румынской границы. Вся Польша, Литва и часть Латвии оказались под немецкой оккупацией. Из-под власти империи вышли 23 миллиона человек — тринадцать процентов населения.
Поражения 1915 года стали поворотным пунктом в психологии армии. Образ врага изменился: немец превратился в неодолимую силу, внушающую панику уже одним своим видом. Деморализация распространилась. Массовая сдача в плен перестала восприниматься как позор. Более миллиона человек попали в немецкий и австрийский тыл. Попытки как-то удержать солдат — например, обещания наделов земли по окончании войны — не приносили успеха. Среди офицеров росло негодование по поводу отсутствия помощи от союзников.
Тем временем сама армия, которой Россия начинала войну, прекратила существование. К осени 1915 года фронтовые войска сократились на две трети. Практически исчезли опытные офицеры и резервисты. В бой шли ополченцы и резервисты второго разряда — пожилые, неподготовленные, часто без мотивации. Тем не менее, несмотря на разгром, Россия отказалась капитулировать.
В этом парадоксе и заключался итог кампании 1915 года: Германия одержала тактическую победу, но стратегически потерпела поражение. Ей не удалось ни уничтожить русскую армию, ни вынудить Россию к миру. Более того, немцы тем самым дали передышку Англии, позволив ей перевести промышленность на военные рельсы. Кампания обернулась для Германии изматыванием и рассеиванием усилий. А России, несмотря на страшные потери, удалось сохранить армию и оказать союзникам ту роковую помощь, которая, возможно, и не была полностью осознана в момент её свершения, но стала решающим вкладом в победу в 1918 году.
***
После поражений 1915 года простые россияне, не обременённые стратегическим мышлением, видели лишь одно — русская армия понесла унижение, какого не знала в новейшей истории. Пресса ежедневно питала общество подробностями катастроф: потери, отступления, сдача городов. Разочарование накапливалось месяцами и, как часто бывает, нашло выход в поиске виновных. Перемирие между правительством и оппозицией, установившееся в первые недели войны, распалось, уступив место яростному взаимному обвинению — порой более ожесточённому, чем в дни русско-японского конфликта.
Паника зарождалась не на фронте, а в тылу, где её подогревали слухи и ощущения близкой катастрофы. Правительство рассматривало возможность эвакуации не только Риги и Киева, но даже Петрограда. В Москве в мае разразились антигерманские погромы: громили лавки, над которыми висели немецкие фамилии. Улицы стали опасны для тех, кто говорил по-немецки.
Виновник был найден быстро. Военного министра Сухомлинова обвинили в провале снабжения армии. Его считали символом бездействия, роскоши и саботажа. Хотя современные историки признают, что обвинения были преувеличены, а реальная причина дефицита боеприпасов крылась в глубинных проблемах управления и логистики, политическое давление оказалось непреодолимым. 11 июня Сухомлинова отправили в отставку. Царь, тем не менее, поблагодарил его в личном письме, демонстрируя, насколько далёкой от общественных настроений оставалась императорская семья. Впоследствии Сухомлинов оказался в тюрьме, затем — в эмиграции, где и умер.
Его преемник — генерал Алексей Поливанов — был фигурой иного масштаба. Один из «младотурок», сторонников военной реформы и модернизации, он видел силу армии не в «духе суворовского штыка», а в технике, инфраструктуре и организованной мобилизации. Его назначение воспринималось как сигнал поворота к разумной стратегии и попытка включить внутренние ресурсы в военное усилие. Однако этот поворот вызвал раздражение у императрицы, которая воспринимала любую попытку вовлечь общество в управление как измену самодержавию. Её личное отношение к Поливанову, отмеченное в письмах — неприязнь без ясной причины — символизировало общее отторжение всей идеи реформ сверху. Распутин, её доверенное лицо, немедленно начал искать Поливанову замену.
Царь, пытаясь снизить градус негодования, отправил в отставку и других одиозных министров. Были уволены глава МВД Маклаков, министр юстиции Щегловитов и прокурор Синода Саблер — все они воспринимались как символы непримиримой реакции. На их место пришли более приемлемые фигуры, пусть и не всегда решительные. Даже Распутина, чтобы «разрядить» ситуацию перед созывом Думы, убедили временно покинуть столицу.
Однако эти уступки оказались недостаточными. Всё больше людей понимало: дело не в Сухомлинове или Щегловитове. Источник кризиса был глубже. Система, где министры отвечают не перед народом, а только перед монархом, не могла мобилизовать страну на полномасштабную войну. Удушающая подозрительность двора, парализованная бюрократия и изолированное самодержавие, отрицающее диалог с обществом, оказались несовместимы с задачами тотальной войны. России требовалась не ротация фигур, а фундаментальная перестройка принципов управления. Это осознание — пусть ещё разрозненное и неоформленное — начинало прорастать в умах всё большего числа людей.
***
Когда стало ясно, что война принимает затяжной характер, все крупнейшие державы принялись мобилизовывать тыл. Германия и Великобритания наладили взаимодействие между государством, обществом и промышленностью. В России такая мобилизация тоже началась летом 1915 года, но развивалась на удивление медленно и неэффективно. Причиной была глубокая, взаимная и едва скрываемая враждебность между властью и обществом: бюрократия подозревала, что промышленники и либералы хотят использовать войну, чтобы ограничить власть монарха; оппозиция, в свою очередь, видела в царском окружении тормоз общественного развития. Тем не менее, вопреки расхожему мнению, влияние общества на политику во время войны оказалось существенным — именно давление общественности вынудило царя и его министров сделать ряд уступок, изменивших политический ландшафт России.
К лету 1915 года стало очевидно, что прежняя система управления не выдерживает военных вызовов. Либералы и умеренные консерваторы, объединённые памятью о незавершённой революции 1905 года, попытались закрепить временные уступки монархии в постоянные механизмы. Их главной целью было добиться права Думы влиять на назначение министров, что в перспективе означало бы создание ответственного перед парламентом правительства.
Власть, нуждаясь в общественной поддержке, старалась сохранить монополию на принятие решений. Уступая, она всякий раз подчеркивала, что делает это по доброй воле, а не под давлением. Но каждая уступка воспринималась обществом как свидетельство слабости — и подталкивала к новым требованиям. В июле Дума была созвана вновь. Прежде она была разогнана на несколько месяцев — якобы ради предотвращения «зажигательных» речей. Теперь же, после катастроф на фронте, правительство не могло больше игнорировать политическое давление. Даже старый Горемыкин, премьер-министр, был вынужден говорить в примирительном тоне. Однако депутаты, включая правых и центристов, слились в хоре обвинений: власть обвиняли в беспомощности, некомпетентности и безответственности.
На фоне военных поражений особенно резко прозвучали речи А.Ф. Керенского, блистательного, но импульсивного адвоката и социалиста. В своих выступлениях он не просто критиковал правительство, но фактически призывал к свержению режима. Позднее станет известно, что Керенский вёл переговоры с рабочими лидерами, стремясь объединить буржуазную и социалистическую оппозицию. И хотя это объединение было недолговечным, в тот момент оно грозило режиму революцией, выросшей прямо из стен Думы.
В это напряжённое время Николай II совершил два судьбоносных шага: отстранил великого князя Николая Николаевича от должности главнокомандующего и сам встал во главе армии. Почти весь кабинет министров пытался его отговорить. Опасения были трезвы: если армия потерпит поражение, весь удар падёт на монарха. К тому же никто не знал, кто будет фактически управлять страной в отсутствие царя. Ответ был очевиден — императрица Александра Фёдоровна, женщина с твёрдым характером, непоколебимой верой в самодержавие и полной зависимостью от Распутина.
Распутин, крестьянин из Тобольской губернии, представился «человеком из народа», которому будто бы открыта божественная истина. Его влияние на царскую чету основывалось на способности облегчать страдания больного наследника, но вскоре он стал играть роль неформального советника. Легенды о его разврате, пьянстве и бесстыдстве уже вовсю циркулировали в столице, но императорская семья видела в нём лишь целителя и защитника трона. Своим советом Николай обязан именно ему: Распутин, желая укрепить собственное влияние, убедил царя уехать в Ставку.
Тем временем в столице зрела революционная ситуация. Летом был создан Прогрессивный блок — коалиция всех умеренных партий Думы. В его программу вошли девять пунктов, главными среди которых были: создание правительства, пользующегося доверием общества, амнистия политическим заключённым, отмена дискриминации национальностей и вероисповеданий, а также восстановление гражданских свобод. Эти требования были столь радикальными для автократии, что уже тогда напоминали программу будущего Временного правительства. Прогрессивный блок получил широкую поддержку и вызвал почти эйфорическое настроение в столичной интеллигенции.
Совет министров, несмотря на сопротивление Горемыкина, был готов к компромиссу. Некоторые министры — включая Кривошеина и Сазонова — открыто говорили, что власть потеряла поддержку «сверху и снизу». Тем не менее Николай отказался идти навстречу. Его мотивы были смешанными: практическими — он не верил, что либералы способны управлять страной, и идейными — он считал, что дал клятву хранить самодержавие. Хотя такой присяги он не давал, в сознании царя она существовала как непреложная истина. Он всерьёз полагал, что уступка Дума приведёт к краху династии.
Отказ от реформ в августе 1915 года стал не просто политической ошибкой — он фактически сделал революцию неизбежной. В обществе уже существовали две группы: одна — опытная, но утратившая доверие; другая — популярная, но лишённая опыта управления. Их сотрудничество могло бы спасти Россию. Но, лишившись такой возможности, страна пошла навстречу буре, которая сметёт и тех и других. Царь, уединившийся в Могилёве, переживал собственную драму, но в это время в Петербурге срасталась коалиция, которая вскоре потребует от монархии отступить. Или исчезнуть.
***
В ответ на отказ уступить требования о парламентской демократии, царское правительство решило пойти на ограниченные уступки и допустить представителей общества к управлению военными усилиями. В этом решении сочетались два мотива: с одной стороны, власть вынужденно признала, что справиться с острейшим дефицитом вооружения можно только при помощи частного сектора; с другой — в этих уступках таилась надежда отвлечь общество от требований политических перемен.
На совещании в Ставке в июле 1915 года генерал Алексеев четко расставил приоритеты: наибольший дефицит ощущался в артиллерийских снарядах, людских пополнениях, тяжелой артиллерии, стрелковом оружии и офицерском составе. Если пополнение армии оставалось делом военных, то производство вооружений требовало привлечения промышленности. Так появилась идея создать смешанные комитеты — из чиновников, промышленников и депутатов, — чтобы справиться с задачей военного снабжения. Первым результатом стало учреждение «Особого совещания по снабжению армии», получившего широкие полномочия, включая контроль за производством и возможность изымать частные предприятия в случае их неэффективности. Этот орган оказался настолько успешным, что по его образцу вскоре появились еще три совещания — по транспорту, продовольствию и топливу. Таким образом, Дума получила возможность влиять на ключевые сферы государственной деятельности.
Особое совещание по обороне стало сердцем нового механизма. Под председательством военного министра Поливанова в нем заседали депутаты, промышленники, земцы и городские головы. Это был первый в истории России случай, когда гражданские лица и чиновники действовали как равные. Центральное место в работе совещания занял созданный при нем Центральный военно-промышленный комитет под руководством Гучкова. Комитет сосредоточился на мобилизации средних и мелких предприятий, и вскоре по всей стране появилось более 250 его отделений, задействовавших около 1300 фабрик и мастерских.
Понимая, что без поддержки рабочих удержать дисциплину и производительность будет невозможно, комитет принял беспрецедентное решение — допустить на предприятиях представителей рабочих. Хотя большевики объявили бойкот, меньшевикам удалось организовать участие трудящихся. Так в ноябре 1915 года возникла Центральная рабочая группа, которая занялась урегулированием конфликтов, предупреждением забастовок и защитой интересов рабочих. Формально влияние рабочих на управление военной экономикой оставалось скромным, но само их участие было знаковым — впервые в истории страны.
Хотя вклад комитетов в общую массу оборонного производства был скромен — около 2–3 %, — их значение было принципиальным. Они стали связующим звеном между обществом и государством, между фронтом и тылом, между старым порядком и новой социальной реальностью. Примером служит резкий рост производства артиллерийских снарядов: с 150 тысяч в 1914 году до почти двух миллионов в 1916-м. К началу 1917 года дефицит боеприпасов был не просто ликвидирован — склады армии были переполнены.
Не менее важной сферой стала транспортная инфраструктура. Совещание по перевозкам добилось расширения железнодорожной сети, прежде всего — модернизации линии Архангельск–Вологда и начала строительства дороги в Мурманск. Это дало возможность втрое увеличить объём военных поставок от союзников.
Еще одну нишу занял Земгор — объединение Земского союза и Союза городов, учрежденное для помощи раненым, беженцам и нуждающимся. Это была гуманитарная организация с тысячами добровольцев и наемных служащих, активно вмешивавшаяся в жизнь гражданского населения. Она стала альтернативным, параллельным бюрократии каналом социальной поддержки, к которому в условиях войны тянулись миллионы.
Так, на фоне боевых поражений и политического тупика, в России формировалась новая общественная архитектура. Особые совещания, военно-промышленные комитеты, Земгор, Центральная рабочая группа — всё это стало ядром нового общественного порядка. Они не разрушали самодержавие напрямую, но подтачивали его изнутри. В глазах чиновничества всё это выглядело как второе, теневое правительство. В глазах либеральной оппозиции — как доказательство того, что именно они, а не двор, способны управлять страной.
Под сенью загнивающего имперского дерева росли новые побеги. И хотя они еще не ломали старый ствол, именно в них всё отчетливее проступали контуры будущей России.
