В литературном вступлении к повести о разведчике Моэм объясняет, почему факты не годятся для рассказа: они беспорядочны, непоследовательны, не умеют подвести к финалу. История — тоже рассказ, но ей не разрешено приукрашивать и упорядочивать события. Поэтому историк вынужден принимать хаос прошлого как есть. Когда началась русская революция — вопрос открытый. Некоторые, как либерал Пётр Струве, уводят корни глубоко в XVIII век, связывая их с нарушением Анной Иоанновной ограничений, навязанных знатью. Другие видят истоки в декабрьском восстании 1825 года. Революционеры XX века считали себя прямыми наследниками радикалов 1870-х. Но если искать не предвестие, а действительное начало той волны, которая привела к 1917 году, взгляд неизбежно упадёт на февраль 1899-го, когда по университетам прокатились протесты, оказавшиеся первым актом драмы, завершившейся крахом самодержавия.
В этот момент студентам удалось выразить протест в относительно безопасной форме: их выступление не было ещё ни политическим, ни антигосударственным. Однако именно с него начался непрерывный процесс сопротивления, который продолжался до событий 1905 года. Хотя эти волнения были быстро подавлены, их значение стало ясно позднее — как начальный удар по устойчивости монархии, подточенной политическими уступками. И хотя забастовка 1899 года начиналась почти случайно, с мелкого конфликта, она вскоре обрела широкое общественное звучание и стала символическим порогом революционной эпохи.
Российские университеты давно были очагами оппозиционного духа. Уже с 1860-х годов они служили инкубаторами революционеров. В начале XX века в стране было десять университетов и множество других высших учебных заведений, в которых училось 35 тысяч студентов. Это была в основном молодёжь из бедных слоёв: духовенства, крестьян, мелкого чиновничества. Лишь 10 % принадлежали к потомственному дворянству — иронично, что столько же было позволено и евреям в рамках жёсткой процентной нормы. Государство стремилось к созданию образованной элиты, но ожидало от неё политической пассивности. Однако студенты не желали быть просто зубрящими профессионалами. Они были готовы терпеть систему, но не её несправедливости. И когда власти перегибали палку — что происходило часто — солидарность студентов становилась опасной силой.
Контрреформы после убийства Александра II привели к отмене либерального университетского устава 1863 года. Новый порядок подчинял университеты Министерству народного просвещения, ликвидировал самоуправление, запретил даже землячества. В 1898 году во главе министерства встал Н.П. Боголепов, сухой и черствый профессор, получивший среди студентов прозвище «Каменный гость». Но до поры до времени обстановка оставалась спокойной.
Перелом наступил 8 февраля 1899 года, когда Петербургский университет праздновал свой день основания. Студенты хотели просто повеселиться, пройти по городу с песнями. Но власти, видя в этом несанкционированное шествие, потребовали у ректора Сергиевича предупредить студентов. Тон этого предупреждения был настолько груб, что вызвал негодование. В день праздника студенты сорвали официальную церемонию, пели «Гаудеамус» и «Марсельезу», пытались пройти по городу, но были остановлены полицией. Началась потасовка, версии которой расходятся: по одним — студенты кидались льдом, по другим — полиция избивала нагайками.
В течение двух дней шли стихийные собрания, участники которых потребовали от правительства уважения их законных прав. До этого момента конфликт мог быть улажен. Но в протест вмешались радикалы — социалисты из нелегальной «кассы взаимопомощи», многие из которых в будущем станут террористами и политическими лидерами. Они сразу поняли потенциал стихийного бунта и возглавили его. Забастовка охватила крупнейшие университеты страны, занятия прекратили 25 тысяч студентов. Требования оставались умеренными: отмена дисциплинарного произвола, прекращение полицейских репрессий.
Правительство арестовало лидеров, но более умеренные чиновники пытались убедить власти, что выступление студентов не политическое, а законопослушное. Это было правдой: протестующие выступали за права, а не против строя. Комиссию по расследованию возглавил генерал П.С. Ванновский, консерватор с честной репутацией. Студенты начали возвращаться в аудитории. Однако социалисты, видя, что движение затухает, выступили с манифестом, где требовали уже не защиты прав, а свержения самодержавия. По словам полицейского чиновника, это уже была не студенческая буря, а преддверие революции.
В этой истории отразилась трагическая схема всей русской революции. Правительство враждебно истолковывало безобидные действия, а радикалы превращали частный протест в общее требование крушения режима. Компромисс отвергался обеими сторонами. Но ведь восстановление старого университетского устава могло бы успокоить студентов. Они и сами это понимали, и потому вернулись к учёбе, как только появилась комиссия. Однако радикальная тактика превращения конкретной жалобы в общее обвинение становилась нормой: без революции якобы не могло быть и улучшения жизни.
Комиссия Ванновского поддержала студентов. Она признала забастовку спонтанной, не заговорщической, и предложила реформы: возвращение к уставу 1863 года, легализацию студенческих обществ, даже сокращение преподавания латыни и греческого. Но власти отвергли эти предложения. Вместо реформ были изданы «временные правила», по которым участвующие в политических протестах студенты теряли отсрочку от службы в армии. Многие считали, что эта угроза не будет реализована. Но в январе 1901 года министр Боголепов отправил в солдаты 183 студентов Киевского университета. В ответ студент Карпович застрелил министра — и тем самым открыл эпоху политического террора.
Вскоре вспыхнули новые забастовки. Сотни студентов исключались административно. В отчаянной попытке разрядить ситуацию на место убитого министра назначили 78-летнего Ванновского. Он ввёл либеральные меры: легализовал студенческие общества, ослабил древние языки. Но теперь было поздно. Студенты отвергли уступки как проявление слабости власти. Политизация захватила университеты целиком.
С этого момента высшие учебные заведения России превратились в опору революционного движения. Консерватор Плеве считал, что почти все террористы вышли из университетов. Либерал Трубецкой писал, что студенты теперь заботятся не об учёбе, а только о политике, и нормальная академическая жизнь стала невозможна. По его мнению, университетская забастовка 1899 года стала началом кризиса всего государства.
***
На фоне растущего студенческого движения в конце XIX века нарастала и напряжённость в другом важном институте российской общественной жизни — земствах. Созданные в 1864 году как органы местного самоуправления, они стали платформой для умеренной либеральной оппозиции. Контрреформы 1890 года существенно урезали их полномочия, вызвав среди земцев такое же раздражение, какое Университетский устав 1884 года породил у студентов. К концу 1890-х земства начали устраивать полулегальные совещания с явным политическим подтекстом. Общественная оппозиция, пока еще не выходившая за пределы интеллигенции, оставалась разнородной и слабо связанной, и правительство, окажись оно дальновиднее, могло бы её умиротворить малыми уступками. Вместо этого власть избрала путь репрессий, тем самым вынуждая умеренных сближаться с радикалами, а враждебные позиции — цементироваться.
Упрямство Николая II в приверженности самодержавию объяснялось не только его личной клятвой, данной при коронации, но и стойким убеждением, что интеллигенция непригодна для управления страной. Уступки, которые он изредка допускал, были полумерами: если они не давали немедленного результата, царь быстро возвращался к жесткости. После убийства министра внутренних дел Д. С. Сипягина в 1902 году власть отдала полиции почти неограниченные полномочия. Его преемник, Вячеслав Константинович Плеве, стал лицом новой эпохи — откровенной конфронтации между самодержавием и обществом.
Плеве, фигура загадочная даже для современников, происходил из немецкой семьи, вырос в Варшаве, начинал карьеру как юрист, но вскоре перешёл на службу в полицию. В 1888 году он возглавил новый департамент полиции, создав эффективную систему политического сыска. Используя агентов, внедрение и провокации, он систематически разрушал революционные организации изнутри. Понимая устройство власти, Плеве искусно лавировал между разными придворными кругами и стал живым воплощением бюрократического консерватизма. Он допускал перемены, но только как исходящие от монарха. Любая самостоятельная общественная инициатива, пусть даже конструктивная, вызывала у него отторжение. Он не различал умеренных и радикалов, а потому усилил сплочение оппозиции, которая в 1904–1905 годах под именем освободительного движения заставила самодержавие отступить.
В начале своей карьеры министр попытался опереться на земства, но воспринимал их не как представителей общества, а как административный ресурс. Любая попытка проявления независимости со стороны земцев считалась им вызовом. Его желание подчинить земства Министерству внутренних дел обернулось политическим крахом — даже умеренные земцы-конституционалисты отвернулись от него. К 1903 году он был вынужден отказаться от идеи сотрудничества с обществом.
Отношения с общественностью усугубил кишинёвский погром в апреле 1903 года, в котором погибло около пятидесяти евреев. Несмотря на отсутствие прямых доказательств участия Плеве в организации погрома, его антисемитская репутация, а также пассивность властей в предотвращении насилия и быстрое освобождение задержанных породили устойчивое мнение об его причастности. Плеве публично обвинял евреев в распространении революционных идей, утверждая, что среди революционеров их не менее 40 %. Его политика русификации в национальных окраинах — в Финляндии и Армении — ещё больше подорвала остатки доверия к нему.
Наиболее необычным и противоречивым экспериментом Плеве стало одобрение полицейских профсоюзов, так называемой «зубатовщины». Её вдохновитель — С. В. Зубатов, бывший революционер, превратившийся в фанатичного монархиста. Он разработал уникальную стратегию: предоставляя рабочим возможность бороться за экономические права в рамках легальных организаций, он стремился отрезать их от влияния радикалов. Зубатов утверждал, что политизация рабочих — следствие правового вакуума: простейшие требования, вроде повышения зарплаты или улучшения условий труда, объявлялись вне закона, что открывало дорогу революционной пропаганде. Он убеждал влиятельных сановников — в том числе великого князя Сергея Александровича и Д. Ф. Трепова — что легализация профсоюзной активности даст возможность нейтрализовать опасные влияния.
Поддержка со стороны двора позволила Зубатову создать обширную сеть полицейских союзов, охватывающую не только столичные города, но и провинции. Рабочим импонировала возможность выражать свои требования законно, и они активно вступали в зубатовские организации. Самым ярким проявлением их популярности стала 50-тысячная мирная демонстрация в Москве в феврале 1903 года под руководством великого князя. Даже еврейские рабочие, испытывавшие дискриминацию, находили в этих союзах возможность участвовать в общественной жизни.
Но опыт оказался непрочным. Летом того же года в Одессе разразилась всеобщая забастовка. Профсоюз, созданный под покровительством полиции, встал на сторону фабрикантов, и рабочие почувствовали предательство. Это разоблачение сути эксперимента уничтожило доверие к нему. Вскоре Плеве уволил Зубатова, хотя некоторые союзы продолжили существовать, а новые даже были санкционированы. И всё же зубатовщина стала символом двойственности власти: её стремление контролировать снизу рождённые силы неминуемо превращалось в собственную подрывную уязвимость.
Таким образом, правление Плеве стало временем, когда государственная машина пыталась превратить подавление в управление, а контроль — в инструмент модернизации. Но, лишённое доверия и основанное на насилии, это управление порождало не стабильность, а растущее отчуждение. Всё, что не поддавалось жёсткому контролю, объявлялось угрозой. Именно это безапелляционное деление общества на «своих» и «врагов» стало тем фундаментом, на котором стояли последующие революционные годы.
***
К началу 1904 года Россия оказалась втянута в вооружённый конфликт с Японией — войну, причины которой были затем сознательно искажены. В либеральной трактовке, активно распространяемой графом Витте, главным виновником выступал Плеве, якобы мечтавший о «небольшой победоносной войне» как средстве отвлечения общества от революционных настроений. Однако позже стало ясно: Плеве войны не желал, а Витте сам нес существенную долю ответственности за происходящее. Он был архитектором экономической экспансии России на Дальнем Востоке, которую предполагал осуществлять с помощью государственной инфраструктуры, подкреплённой военной мощью. Его стремление превратить Россию в транзитную державу между Европой и Азией, а также занять нишу на китайском рынке вылились в строительство Транссибирской магистрали. Протянув путь через Маньчжурию, Витте тем самым вторгся в зону интересов Японии. Соглашение с Китаем 1896 года формально сохраняло китайский суверенитет, но в действительности предполагало его постепенное вытеснение. Уже в 1898 году Россия арендовала Порт-Артур, а к 1900-м нарастило военное присутствие в регионе.
Политическая элита России разделяла империалистические амбиции. На тайном совещании в Ялте в 1902 году высокопоставленные чиновники, включая Витте, согласились, что для достижения целей в Маньчжурии необходима колонизация, если не прямая аннексия. Куропаткин, военный министр, настаивал на том же: без захвата — отступление. В начале 1903 года Николай II дал согласие на аннексию. Тем временем Япония, также стремившаяся к региональному доминированию, предлагала компромисс: признание Маньчжурии за Россией в обмен на признание Кореи за Японией. Но Россия уклонилась от переговоров, и это, наряду с жадностью русских коммерсантов, стремившихся эксплуатировать ресурсы Кореи, подтолкнуло Японию к войне.
Когда в феврале 1904 года Япония начала боевые действия без официального объявления, атаковав Порт-Артур и заблокировав российский флот, она быстро установила господство на море. Бои перенеслись в глубь континента, но Россия оказалась не готова: транспортная инфраструктура была не завершена, снабжение затруднено, а командование уступало японскому в решительности и профессионализме.
В это время внутренняя ситуация в России накалялась. Плеве, главный символ репрессивной политики, оказался первой целью боевой организации эсеров. Его убийство летом 1904 года стало делом рук Бориса Савинкова и Евно Азефа — двойного агента, втершегося в доверие террористов. Азеф уже предал своего предшественника Гершуни, выдав его полиции, но затем организовал ликвидацию Плеве, чтобы сохранить прикрытие. Общество отреагировало на убийство не осуждением террористов, а одобрением. В печати, особенно в либеральной, звучали слова, по сути оправдывавшие насилие как неизбежный итог политического тупика. Струве, главный идеолог русского либерализма, утверждал, что трупы убитых чиновников — не капризы истории, а следствие упорного отказа самодержавия идти навстречу реформам.
На фоне затяжной войны и социальной нестабильности Николай II впервые колебался. После неудачи под Ляояном он предложил пост министра внутренних дел князю Святополку-Мирскому — человеку совершенно иного склада. Либеральный по духу, Мирский верил в необходимость примирения общества и власти, в восстановление доверия и ограничение репрессий. Он отменил телесные наказания, ослабил цензуру, вернул уволенных земцев, пообещал ослабление давления на старообрядцев и евреев. Его декларация о том, что правительство должно уважать общественные институты, прозвучала как поворот от тьмы к свету. Назначение Мирского вызвало волну надежды. Земцы восприняли его высказывания как сигнал к политическому пробуждению.
Идея открытого всероссийского земского съезда родилась уже через несколько недель после его вступления в должность. Первоначально повестка дня ограничивалась земскими вопросами, но в процессе подготовки её расширили: речь пошла о будущем государственном устройстве. Мирский, поначалу поддержавший съезд, впоследствии попытался затормозить его, но было поздно. Проведение съезда под видом «частного совещания» создало иллюзию, будто правительство готово слушать требования общества. Под влиянием происходящего оппозиция начала объединяться: в сентябре в Париже прошла тайная встреча либералов, социалистов и националистов.
Съезд в Петербурге 6–9 ноября 1904 года стал прецедентом: впервые в современной истории России частное совещание, не нарушающее формально закона, выдвинуло требования политических реформ, включая создание выборного законодательного органа. Хотя консерваторы пытались отстоять идею консультативного собрания по образцу Земских соборов, большинство проголосовало за парламент. На фоне энтузиазма по стране прокатилась волна «банкетов» — собраний по французскому образцу 1848 года, где звучали тосты за свободу и конституцию. Под давлением этих настроений Мирский поручил подготовку умеренного реформаторского проекта — так, чтобы он был приемлем для царя. Авторская группа во главе с Крыжановским постаралась подать реформы как продолжение традиции Александра II, как движение к «обезличенному» государству, в котором закон, а не личная воля, определяет порядок.
7 декабря проект рассматривался при дворе. Против выступил Победоносцев, старейшина реакционного лагеря. Остальные министры — в том числе Витте — высказались в целом за. Николай II, склонный к эмоциональным колебаниям, согласился. Но, не подписав документ сразу, он взял паузу и, обсудив ситуацию с Витте и великим князем Сергеем Александровичем, вычеркнул главный пункт — о введении выборных элементов в Государственный совет. Его слова: «Я никогда не соглашусь на представительный образ правления» — перечеркнули надежды на подлинные изменения. Мирский, подавленный, хотел уйти в отставку, но был убеждён остаться.
12 декабря правительство опубликовало указ «О предначертаниях к усовершенствованию государственного порядка». Он декларировал широкие реформы: ослабление цензуры, улучшение прав крестьян, расширение компетенции земств, веротерпимость, судебные гарантии. Но всё это касалось лишь социального и административного устройства, не затрагивая ядра кризиса — политической системы. Призывы Земского съезда к представительству, контролю над бюджетом и бюрократией, парламентской форме власти остались без ответа.
Чтобы воплотить реформы, были созданы комиссии. Но дела не двигались: царь и окружение явно не спешили. Возможно, они надеялись на победу в войне. В октябре русский Балтийский флот отправился на выручку Порт-Артура. Однако 20 декабря 1904 года крепость капитулировала. Япония взяла в плен 25 тысяч солдат и захватила остатки Тихоокеанского флота. Мечта о «небольшой победоносной войне» превратилась в унизительное поражение. Вместо умиротворения страна подошла к грани взрыва.
***
В начале 1904 года революционное движение в России оставалось делом образованной элиты. Студенты, земцы и интеллигенция формулировали либеральные — в основном умеренные — требования, в которых речь шла не о свержении строя, а о его преобразовании. Рабочие и крестьяне, составлявшие основную массу населения, наблюдали за политическим движением со стороны, и даже ведущие либеральные мыслители, как Пётр Струве, признавали: «революционного народа в России ещё нет». Это убеждало правительство в том, что уступки не нужны. Пока протест звучал из университетов и земских собраний, власть могла его игнорировать. Но 9 января 1905 года эта уверенность рассыпалась в прах. День, вошедший в историю как Кровавое воскресенье, превратил политический кризис в настоящую революцию, охватившую все сословия и регионы страны. Как Земский съезд напоминал Генеральные штаты, так 9 января стал русским Днём взятия Бастилии.
Но драматическая развязка не возникла из ничего. Её предшествовали месяцы напряжённого брожения, подпитываемого реформаторской риторикой и массовыми кампаниями поддержки либеральных инициатив. Даже рабочее движение, до поры до времени аполитичное, начало втягиваться в политическую борьбу. После увольнения Зубатова в 1903 году эксперименты с «полицейскими» профсоюзами продолжились под новым лицом — Георгия Гапона, священника с искренним сочувствием к рабочим. Созданное им «Собрание русских фабрично-заводских рабочих» изначально было нацелено на культурное и духовное воспитание, а не на борьбу. Полиция сдержанно наблюдала за его ростом: к концу 1904 года организация насчитывала около 11 тысяч членов и 8 тысяч кандидатов, затмив по численности социал-демократов Петербурга.
Поначалу Гапон держался в рамках лояльности. Но события Земского съезда и оживление политической жизни подтолкнули его к мысли о необходимости единения рабочих с другими слоями общества. Он обратился к либералам из «Союза освобождения», которые посоветовали ему составить петицию и вручить её царю. Так родилась идея мирного шествия, которое сочетало бы религиозную форму с политическим содержанием. Гапон распространил резолюции съезда среди рабочих, начал политическую агитацию, и к январю 1905 года его организация превратилась в центр сопротивления.
Поводом к масштабной забастовке стало увольнение четырёх рабочих Путиловского завода, членов гапоновского Собрания. Рабочие увидели в этом акт давления на их организацию и в знак протеста приостановили работу. К ним быстро присоединились десятки предприятий. К 8 января бастовало 120 тысяч человек, город замер: не было света, не выходили газеты, закрылись учреждения.
Гапон назначил на 9 января шествие к Зимнему дворцу с целью вручить царю челобитную. Она содержала требования Учредительного собрания, равенства, свободы слова и собраний — всё это было сформулировано в духе программ «Союза освобождения». Несмотря на официальную регистрацию организации и уверенность рабочих в мирном характере мероприятия, правительство было встревожено. В Гапоне видели фанатика, способного использовать допуск к рабочим массам для революционных целей. Социалисты не поддерживали акцию, но сам её масштаб уже не позволял остановить процесс.
Утром 9 января шестью колоннами рабочие с песнопениями и иконами отправились в центр города. Они были готовы к смерти — некоторые накануне писали прощальные письма. Когда процессии столкнулись с военным кордоном, командиры растерялись. Залпы в воздух не останавливали напирающие толпы. В ряде случаев войска открыли огонь на поражение. Самая кровопролитная сцена произошла у Нарвских ворот, где шёл сам Гапон. После выстрелов он вскочил и воскликнул: «Нет у нас больше царя!» По разным данным, погибло около 200 человек, ранено около 800.
Шок был колоссальным. Бессмысленная бойня разрушила в сознании масс миф о «доброму батюшке-царе». Волна возмущения прокатилась по всей стране. Земства, муниципальные советы, студенты, журналисты и деловые объединения осудили действия правительства. В январе забастовали свыше 400 тысяч рабочих. Начались массовые беспорядки в Риге, Варшаве, Одессе, Киеве. Особенно кровавыми были столкновения в Одессе, где к бастующим присоединились матросы с броненосца «Потемкин». Погибли около двух тысяч человек, тысячи получили ранения. На фоне всеобщего хаоса активизировались криминальные элементы, прикрывавшиеся «анархо-коммунистическими» лозунгами.
Страна была на грани распада. Государственные структуры не справлялись с задачей удержания порядка. Общество, прежде подавленное, вышло из повиновения, и привычные нормы перестали действовать. Ответом правительства стала очередная комиссия — на этот раз под председательством сенатора Шидловского, в которую впервые были включены избранные рабочие делегаты. На заводах прошли выборы, в которых участвовало 145 тысяч человек. Это были первые свободные рабочие выборы в истории России. Рабочие были признаны как отдельная, политически значимая группа. Пусть комиссия быстро распалась, столкнувшись с неприемлемыми для власти требованиями, но её само существование стало прообразом будущего Петербургского Совета рабочих депутатов.
Таков был путь от разобщённого либерального недовольства 1904 года к массовой революции начала 1905-го. Революция не началась 9 января — она к этому дню подошла. Но именно в Кровавое воскресенье она обрела народное лицо. И отныне Россия больше не могла оставаться прежней.
***
На рубеже зимы и весны 1905 года Россия вступила в новую фазу политического кризиса. Кровавое воскресенье потрясло общество, но не вызвало у Николая II стремления к глубоким преобразованиям. Он по-прежнему не понимал, как можно быть недовольным своей участью. Он считал самодержавие бременем, которое он несет не ради себя, а во благо России. И всё же, сталкиваясь с беспрецедентным общественным недовольством, он начал колебаться. Репрессии больше не действовали. Полиция была неэффективна, а армия застряла на Дальнем Востоке. Николай не хотел реформ, но и продолжать по-старому было невозможно.
Трагическая смерть великого князя Сергея Александровича, убитого террористами в феврале, оказалась личным ударом. А главное — его дядя был не только родственником, но и символом твёрдой, непримиримой политики, за пределами которой царь не мыслил управления. Потеряв этот якорь, он стал более восприимчив к советам умеренных сановников.
Одним из них был А.С. Ермолов, министр земледелия. Он убедил царя в необходимости двух шагов: создания единого кабинета министров и созыва Земского собора, куда вошли бы представители всех сословий, конфессий и народов империи. Ермолов предлагал не парламент в западном смысле, а совещательный орган, через который можно было бы наладить диалог с подданными, обойти элиту и напрямую обратиться к «молчаливому большинству». Это была попытка спасти самодержавие, впустив немного свежего воздуха, но строго дозировано.
Убедившись в искренности Ермолова и его патриотизме, Николай 18 февраля подписал три важных документа: манифест с призывом к гражданам о помощи в восстановлении порядка, обращение ко всем подданным с предложением подавать идеи по реформе управления и рескрипт Булыгину, фактически инициирующий создание законодательного совещательного органа. Хотя формально это была уступка, в политической практике она открывала возможность для более широкой мобилизации. То, что задумывалось как ограниченная форма участия, стало искрой для новых волнений.
Либералы мгновенно уловили суть происходящего. Кампания банкетов переросла в кампанию петиций, в рамках которой стали публично озвучиваться требования о конституции и законодательном парламенте. Земцы, ранее ограничивавшиеся осторожными декларациями, теперь требовали Учредительного собрания. Активизация происходила не только в городах, но и в деревнях: весной 1905 года в Петербург направили десятки тысяч крестьянских петиций, подаваемых через земства. В них говорилось в первую очередь о земле, выкупных платежах, налогах, но сам факт их появления свидетельствовал о политизации деревни.
Центром консолидации либеральных сил стал «Союз союзов» — объединение профессиональных организаций, созданное весной 1905 года. Решение о его создании было принято ещё осенью 1904 года на съезде «Союза освобождения», но размах он приобрёл после Указа от 18 февраля. Его участники — врачи, адвокаты, инженеры, статистики, чиновники, преподаватели, земцы, женщины и еврейские активисты — ставили во главу угла не профессиональные интересы, а борьбу за гражданские права. Самой крупной организацией, примкнувшей к «Союзу союзов», стал Всероссийский союз железнодорожников, за которым последовали и представители крестьянства. Важно, что внутри союза существовали разногласия: одни настаивали на немедленном Учредительном собрании, другие — на постепенных институциональных изменениях. Но в минимальной программе все сходились: отмена самодержавия и политические свободы.
8 мая 1905 года на съезде четырнадцати союзов в Москве был официально создан «Союз союзов» под председательством Павла Милюкова — историка, публициста, и самого яркого оратора либерального лагеря. Он считался радикалом среди либералов и готов был использовать для достижения цели все средства — вплоть до всеобщей забастовки. В течение следующих пяти месяцев именно эта организация задавала ритм русской революции: её структура позволяла охватить все сословия, её язык — соединять умеренных и радикалов, а её тактика — использовать момент для политического давления.
Указ 18 февраля, задуманный как акт успокоения, оказался шагом к радикализации. Вместо того чтобы стабилизировать ситуацию, он стимулировал политическую мобилизацию, потому что дал понять обществу: власть способна прислушиваться. Но, как это не раз случалось в истории России, обещание диалога лишь открыло шлюзы, которые власть не была готова контролировать.
***
Поражения, которые Россия потерпела в 1905 году на Дальнем Востоке, окончательно подорвали её внешнеполитический авторитет и внутреннюю устойчивость. В феврале Куропаткин, ранее клявшийся не оставить Мукден, отдал город после одной из крупнейших и кровопролитнейших битв войны. Потери с обеих сторон достигли десятков тысяч, и несмотря на численное превосходство, русская армия отступила. Но даже эта неудача поблекла на фоне катастрофы, случившейся в Цусимском проливе в мае, где весь русский флот был либо уничтожен, либо захвачен. Эскадра адмирала Рожественского, едва достигнув Восточной Азии, была разбита японцами, обладавшими более гибкой тактикой и лучшей разведкой. Это поражение стало символом бессилия империи, окончательно разрушив надежды на то, что победа на фронте поможет удержать власть внутри страны.
Царь отреагировал инстинктивно: усилил репрессивный аппарат, наделив Трепова чрезвычайными полномочиями. Но одновременно он начал искать пути мира. Главной фигурой в мирных переговорах стал Витте — чиновник, которого сам Николай не любил, но не мог не признать его исключительных способностей. Витте направился в США, где, под эгидой президента Рузвельта, вел переговоры в Портсмуте. Несмотря на унизительный фон поражения, Витте добился поразительно мягких условий: Россия уступила Японии лишь южную часть Сахалина и право аренды Порт-Артура, сохранив лицо, не отдав «исконных» территорий и не выплачивая контрибуций. По дипломатическим меркам — победа, но дома Витте вернулся не в страну, готовую к восстановлению, а в наэлектризованное пространство всеобщего брожения.
Поражение под Мукденом и в Цусиме ускорили политическую мобилизацию. Ранее осторожные городские думы вслед за земствами стали высказываться за политические реформы. В мае они провели совместное собрание с дворянскими представителями, потребовав выборного всероссийского органа. Впервые с царем встретилась делегация либеральной оппозиции. Князь Трубецкой обратился к нему с речью, подчеркивая, что государь — не царь сословий, а всего народа. Царь впервые принял таких просителей, впервые выслушал идеи выборного представительства, пусть и в самых общих формулировках. Это было новое явление в российской политике.
Даже дворянство, ещё недавно считавшееся опорой трона, теперь заявляло: власть должна быть разделена с выборными представителями. Либеральная оппозиция сохраняла инициативу, а революционные группы оставались на вторых ролях. Власть медлила, но в июне–июле началась работа над проектом нового представительного органа. Результатом стал так называемый Булыгинский проект, опубликованный 6 августа. Слухи о нём циркулировали заранее, поэтому публика не испытывала иллюзий: новая Дума была не законодательной, а лишь совещательной. Более того, выборы были устроены так, чтобы максимально ограничить участие неподконтрольных власти слоёв населения. Рабочие и многие нерусские регионы были исключены. Имущественный ценз был высоким, особенно в столицах. Ставка делалась на великорусское крестьянство, рассматривавшееся как консервативная сила.
Булыгинская Дума должна была лишь обсуждать законы, внесённые правительством, но не обладала правом инициативы и не имела влияния на бюджет или административные решения. Царь не отказывался от идеи самодержавия — напротив, в документе чётко заявлялось о незыблемости «основного закона» — абсолютной власти монарха.
Тем не менее, даже эта ограниченная уступка была шагом назад для самодержавия. Она впервые официально вводила постоянный институт народного представительства, пусть и ослабленного. Для Витте, наблюдавшего за этим со стороны, было ясно: эта форма долго не продержится, и Дума рано или поздно станет полноценным парламентом. Он назвал её «изобретением чиновников-скопцов» — полумерой, неспособной погасить политическое напряжение.
Оппозиция встала перед дилеммой: принять несовершенную реформу как первый шаг или отвергнуть её и требовать большего. На съезде земских и городских собраний в июле большинство решило действовать — но осторожно. Был принят призыв к «мирному развитию», что означало мягкую форму гражданского неповиновения. Даже умеренные либералы теряли веру в эффективность петиций и начинали ориентироваться на прямое давление.
Казалось, что манифест от 6 августа немного остудил ситуацию. В августе и сентябре 1905 года напряжение в стране спало: окончание войны с Японией, перспективы мира, обещание выборов — всё это производило умиротворяющий эффект. Царь уверился, что худшее позади, и, как обычно, вернулся к привычной придворной жизни, игнорируя даже предупреждения таких людей, как Трепов, что покой обманчив.
Между тем, именно в эти месяцы в стране дозревали перемены. Витте, вернувшись из Портсмута, увидел, что всё больше людей — от рабочих до помещиков — приходят к одному выводу: жить по-старому невозможно. Страна стояла на пороге того, что позже назовут великой генеральной репетицией русской революции.
***
После цусимской катастрофы идея всеобщей политической забастовки, долго витавшая в умах радикальных либералов, обрела реальный контур. Радикальные крылья «Союза союзов», особенно железнодорожники и инженеры, настояли на её подготовке. Комитет был сформирован, но время опередило его: инициатива неожиданно переместилась в университеты, получившие от власти значительные послабления — и этим воспользовалась революция.
27 августа правительство, стремясь обезоружить студенчество, даровало университетам автономию. Студентам разрешили собираться, профессорам — избирать ректоров, а надзорных чиновников — вывели за стены учебных заведений. Эти меры, задуманными как средство примирения, обернулись освобождением пространства для агитации. Университеты стали политическими клубами. Там, где прежде обсуждали академические дисциплины, теперь собирались толпы, обсуждавшие судьбу страны. Рабочие, поначалу сдержанные, всё чаще приходили на студенческие собрания — сначала как слушатели, потом как активные участники. Из университетов началось сближение интеллигенции и народа, о котором мечтали поколениями.
Решение позволить неучащимся участвовать в собраниях приняла Всероссийская студенческая конференция, прошедшая в сентябре. Отказавшись от бойкота занятий, студенты тем не менее открыли университеты для широкой публики. Это соответствовало стратегии, предложенной меньшевиком Фёдором Даном: превратить аудитории в трибуны революции. Целью была не учёба, а организация масс, превращение университетов в очаги политического самосознания. Против этого трудно было возразить без риска прослыть сторонником режима, и сопротивление консервативных преподавателей быстро было подавлено угрозами и давлением.
На этой волне, осенью, вспыхнули новые забастовки. Всё началось мирно — с экономических требований печатников в Москве. Но вмешательство студенчества и полиции быстро перевело конфликт в политическую плоскость. Уже 3 октября бастовали типографии Петербурга, а вскоре — и другие отрасли. Университеты стали координационными центрами. Только в Петербурге политические митинги собирали тысячи. Ректор Московского университета С.Н. Трубецкой, не желая превращать учебное заведение в политическую сцену, закрыл университет 22 сентября. Через неделю он умер, и похороны стали массовой демонстрацией. В Петербурге же университет и Технологический институт продолжали действовать, становясь штабами восстания.
К решающему повороту революция пришла через рельсы. Железнодорожники — с начала лета готовившиеся к массовому выступлению — воспользовались ложным слухом об аресте своих представителей и начали стачку. С 6 октября остановилась Московская дорога. За ней пошли другие. Забастовка перекинулась на работников связи, фабрики, конторы. К 8 октября стало ясно: Россия замирает. «Союз союзов» официально призвал к созданию стачечных комитетов и выдвинул политические требования: Учредительное собрание, избираемое по системе «четырёххвостки» — всеобщее, прямое, тайное и равное голосование. Это была уже не вспышка недовольства, а организованное давление, и всероссийская стачка, о которой мечтали заговорщики, обрушилась на империю открытым фронтом.
***
К осени 1905 года Россия стояла на грани. Всероссийская стачка парализовала промышленность и транспорт, а Петербургский Совет рабочих депутатов быстро набирал влияние, превращаясь в центр политического давления. В этот критический момент Сергей Витте, действовавший уже не как техник власти, а как её последний шанс, представил царю ультиматум: либо назначение диктатора, либо — революционные уступки. Николай II сначала отнесся к этим словам настороженно, однако спустя сутки вновь вызвал Витте, на этот раз в присутствии Александры Фёдоровны, и выслушал его аргументы.
Предложенная Витте программа фактически воспроизводила основные положения либеральной платформы «Союза освобождения», сформулированной Петром Струве. Витте понимал: без решительных уступок будет либо «русский бунт, бессмысленный и беспощадный», либо распад государства. Он настаивал на признании политических свобод, расширении избирательного закона, учреждении законодательной Думы и назначении министров, пользующихся доверием парламента. Витте утверждал, что такие меры не ослабят монархию, а напротив, придадут ей легитимность и опору в обществе.
Несмотря на резкую радикальность этого поворота, у царя не оставалось выбора: ни полиции, ни армии для подавления столь масштабного движения у него не было. Единственным решением стало назначение Витте главой правительства. Но сначала — без одобрения всей программы реформ — это казалось царю лишь техническим шагом. Витте, почувствовав колебания, настаивал: или всё, или ничего. Царь отложил решение, а тем временем стачка расширялась, железные дороги стояли, телеграф молчал, страна погружалась в управленческий ступор.
Создание Петербургского Совета рабочих депутатов 13 октября стало кульминацией уличного давления. Его происхождение до сих пор обсуждается, но, по наиболее вероятной версии, его инициировали либералы из «Союза союзов», а социал-демократическая молодежь, особенно меньшевики, помогла организовать структуру. Рабочие избрали старост, часть из которых уже участвовала в весенней комиссии Шидловского. Совет быстро развивался: от стачечного комитета он за несколько дней превратился в влиятельный политический орган, выпустивший обращения к рабочим, призывающие к радикальным мерам — вплоть до угрозы насилия против штрейкбрехеров.
К середине октября Совет уже объединял сотни делегатов, имел Исполком, куда социалистические партии — меньшевики, большевики и эсеры — ввели своих представителей. Именно они, обладая опытом и связями, стали направляющей силой. Хотя сначала они играли второстепенную роль, уже 15 октября они контролировали около трети Исполкома, а к 17 октября — почти половину.
В эти же дни, несмотря на собственные сомнения и страхи, Николай II, под нажимом Витте, окружения и даже великого князя Николая Николаевича, который отказался принять диктаторские полномочия и пригрозил самоубийством, решился. На основе проекта князя Оболенского, вдохновленного резолюциями Земского съезда, был составлен текст манифеста. 17 октября, скрепив его подписью, царь сделал шаг, который воспринимался обществом как конец самодержавия и начало новой эры.
Манифест провозглашал гражданские свободы, расширение избирательных прав и превращение Думы в полноценный законодательный орган. Документ, составленный в экстренной спешке, был парафразом либеральных требований и воспринимался как капитуляция режима. Общество взорвалось ликованием. Витте обнародовал сопровождающий манифест доклад, в котором прямо говорил: страна требует не репрессий, а нового устройства. Вечером 17 октября рабочие начали возвращаться на предприятия, а 19 октября Совет призвал прекратить забастовку.
Но в этих уступках уже таилась будущая трагедия. Царь, подписав манифест под давлением, не считал себя морально обязанным соблюдать его. Слово «конституция» в документе отсутствовало не случайно: Николай хотел сохранить хотя бы символическую иллюзию самодержавия. Он полагал, что дарованные права можно будет в любой момент отменить, а самодержавие — сохранить в декоративной оболочке парламентаризма.
Тем не менее, в глазах общества 17 октября стал рождением новой России. Либералы, земцы, интеллигенция, профессиональные союзы — все уверовали в торжество гражданской свободы. Даже полицейские в этот день говорили, что вскоре им нечего будет делать. Но будущие конфликты уже закладывались в этом манифесте: между духом документа и его буквальной реализацией пролегала пропасть.
***
После подписания Октябрьского манифеста Сергей Витте, ставший Председателем Совета министров, настаивал на праве самостоятельно формировать кабинет — как это принято в парламентских системах. Он считал, что только согласованное, дисциплинированное министерство сможет эффективно работать с парламентом и сохранить государственную власть в новых условиях. Его попытка привлечь уважаемых либерал-консерваторов в правительство — таких как Гучков, Шипов, Трубецкой — провалилась. Формально отказ был вызван тем, что Витте предложил назначить на пост министра внутренних дел одиозного П. Н. Дурново, но в действительности потенциальные союзники боялись быть восприняты как предатели либерального лагеря и опасались за собственную безопасность.
Тем самым с самого начала Витте оказался в одиночестве: либералы дистанцировались, бюрократия его не признавала, а царь ему не доверял. Витте пытался действовать как премьер европейского образца, требуя отчетов от местных властей и создавая благоприятную для себя прессу, но во дворе эти шаги вызывали раздражение. Царь видел в нем не спасителя, а выскочку, угождающего «заграничным жидам».
Манифест, призванный принести мир, обострил обстановку. Он стал для правых поводом к расправам с теми, кого они считали виновниками унижения самодержавия. Началась волна еврейских погромов, особенно жестоких в Одессе, и насилия против студентов и интеллигенции. Поддержки от полиции жертвы не получали: по приказу департамента печатались и распространялись прокламации с призывами к расправам. Погромы, прежде сурово подавлявшиеся, теперь поощрялись.
Крестьяне тоже поняли манифест по-своему — как сигнал к началу «черного передела». В деревне воцарилась анархия. Сельские волнения, начавшиеся весной, усилились после 17 октября и вспыхнули с новой силой в октябре. Крестьяне выгоняли помещиков, вырубали леса, уничтожали усадьбы. Их целью был не захват земли, а изгнание некрестьянских землевладельцев, чтобы потом — через Думу — закрепить передел. Громили всех, не делая различий между либералами и консерваторами. Стихия бушевала до 1908 года, пока Столыпин не применил жесточайшие меры.
Для её усмирения правительство в ноябре объявило об отмене выкупных платежей к 1907 году, но это не дало ожидаемого эффекта. От манифеста ждали больше: немедленного распределения земель, а не обещаний.
Разочарованный результатами, царь возложил вину на Витте, жалуясь, что тот обещал успокоение, а получил революцию. Противостояние с радикалами вошло в новую фазу. Петербургский Совет рабочих депутатов, продолжавший работу, сначала ограничивался координацией забастовок, но с арестом его председателя Георгия Носаря 26 ноября Совет, под руководством Льва Троцкого, объявил финансовую войну правительству: призвал отказаться от налогов и платить золотом. Однако попытка поднять всеобщую стачку 8 декабря провалилась.
Зато в Москве социалисты, особенно большевики, добились большего. Московский Совет, созданный лишь в ноябре, выступил с призывом к вооруженному восстанию и уже 7 декабря парализовал город. Власти ответили сдержанно, но 9 декабря начались бои, перешедшие в полномасштабные уличные сражения. Прибывшие войска, включая Семёновский полк, применили артиллерию. Через девять дней Совет сдался. Город лежал в руинах, число погибших исчислялось тысячей.
После подавления мятежа последовали аресты и карательные экспедиции, особенно в студенческую среду. Власть взяла реванш. И хотя Витте ещё успел организовать огромный международный заём, который позволил стабилизировать финансы и временно ослабить зависимость от предстоящей Думы, его положение стало невыносимым. В апреле 1906 года он подал в отставку. Царь охотно принял её. На его место пришёл более угодный двору И. Л. Горемыкин, а Витте удалился в Государственный совет и занялся мемуарами. Так завершилась попытка Витте провести Россию по пути реформ и уберечь от катастрофы — попытка, ставшая эпизодом в череде событий, которые, как вскоре выяснится, вели не к обновлению, а к краху.
