Исторический исход общественных противоречий определяется не столько масштабом недовольства, сколько каналами его выражения и способами его организации. Мирный выход возможен, когда в обществе существуют демократические институты, способные вбирать в себя народные нужды и преобразовывать их в закон. Однако, если эти институты слабы или дискредитированы, напряжение может прорваться в виде революции — и здесь решающую роль играет не масса, а та группа, которая умеет направить ее энергию.
Речь идет об интеллигенции — особом слое интеллектуалов, претендующих на власть. Именно они превращают смутное раздражение в четко оформленную враждебность, дополняют стихию программой, подменяют мятеж замыслом. Если мятеж — это эмоциональный и кратковременный взрыв, почти телесный, то революция требует идеи и воли. Она стремится учредить новый порядок и предполагает наличие тех, кто способен его формулировать и навязать — «делателей» революции.
Йозеф Шумпетер подчеркивал: недовольство, даже в форме реальных обид, не перерастет в революцию без организующей силы. Должна быть группа, для которой важно раздуть и направить недовольство, превратить его в политическое действие. Этой группой, по сути, и становится интеллигенция — люди, профессионально работающие с идеями, но желающие их воплотить в форму власти. Их не интересуют частичные реформы или компромиссы — они настроены на тотальную переделку, исходя из представления, что общественный порядок нужно изменить целиком, иначе ничего не изменится вообще.
Русская революция начала XX века демонстрирует это с поразительной наглядностью. В стране не было объективной необходимости революционного взрыва, но было необычайно много целенаправленных и идеологически мотивированных революционеров. Они не только не приняли попыток реформ, но и вели упорную кампанию по подрыву легитимности существующего порядка. Именно они сумели трансформировать локальное недовольство, как, например, в Петроградском гарнизоне, в масштабное движение, охватившее всю страну. Революция случилась не потому, что все рухнуло, а потому что нашлись те, кто хотел это разрушить.
Однако для того, чтобы такая интеллигенция могла возникнуть, требуется определенный культурный и социальный фон. Прежде всего — идеология, отрицающая уникальность человека и рассматривающая его как продукт среды. Из этого проистекает вера в возможность социального проектирования: если изменить окружение, можно изменить и самого человека. В этой системе координат интеллектуалы — это инженеры нового общества, чья миссия якобы оправдывает их притязания на власть.
Второе условие — это открытие новых социальных лифтов. Снятие кастовых ограничений и возникновение либеральных профессий — таких как юриспруденция, журналистика, преподавание — позволяли интеллектуалам обрести независимость от власти и влиять на общественное мнение. Расширение образования, рост промышленности, появление широкой читательской аудитории создавали инфраструктуру для распространения идей. В сочетании со свободой слова и собраний это давало интеллектуалам мощные инструменты для влияния на политическую ситуацию.
Так, революции совершаются не столько массами, сколько теми, кто умеет их направлять, вооружая недовольство логикой, речью, организацией. Интеллигенция превращает беспокойство в доктрину и берет на себя роль архитектора будущего.
***
Термин «интеллигенция» вошёл в английский язык только в 1920-х, но его история началась значительно раньше. Первоначально это слово появилось в Германии и Франции в середине XIX века, где обозначало образованную, прогрессивную часть общества. Однако в Европе оно вскоре вышло из употребления. В России же термин обрёл особую судьбу. Здесь он не просто обозначал образованных людей, но указывал на тех, кто, не имея формальной власти, говорил от имени народного большинства, выступая против традиционных правящих кругов. Поскольку политических каналов выражения общественной воли в стране не существовало, возникновение такой группы стало неизбежным.
Российская интеллигенция не определялась по уровню образования: университетский диплом не делал человека интеллигентом, если он служил власти или заботился лишь о личной выгоде. Интеллигентами считали тех, кто подчинял свои интересы общественному благу, даже если это были крестьяне или рабочие. В сущности, речь шла о людях слова и идей — журналистах, писателях, учёных, революционерах. Чтобы принадлежать к интеллигенции, нужно было не только иметь определённые взгляды, но и придерживаться их с убеждённостью, проистекающей из философий материализма, утилитаризма и позитивизма. Популярность этого термина объяснялась стремлением отличить тех, кто действует во имя общего дела, от тех, кто просто интеллектуален, но безразличен к судьбе общества.
На фоне пассивного большинства и подавляющей государственной машины интеллигенция воспринималась — и воспринимала себя — как острие исторического конфликта. Этот конфликт усиливался в последние десятилетия XIX века и постепенно приобрёл форму противостояния между самодержавной властью и интеллектуальной оппозицией. Любой, кто предлагал компромисс, рисковал оказаться между молотом и наковальней. Власть полагалась на репрессии, интеллигенция — на народное недовольство, которое активно разжигала, прежде всего через систематическую критику царизма.
Хотя явление интеллигенции особенно ярко проявилось в России, оно не было исключительно русским. Социологи вроде Фердинанда Тённиса говорили о «сообществах по мысли» — не территориальных или родственных, а основанных на единстве взглядов. Вильфредо Парето описал феномен «неправящей элиты», схожей по духу с русской интеллигенцией. Чтобы по-настоящему понять, что такое интеллигенция и какую роль она сыграла в истории, необходимо выйти за пределы российской специфики и проследить истоки современного радикального мышления, питавшего этот социальный тип.
Интеллектуалы как особая группа появились в Европе в XVI веке на фоне секуляризации общества и научного прогресса. Это были самостоятельные умы, часто независимые финансово, склонные к критике церковных догм. Примером может служить Монтень — гуманист, воспринимавший человека и мир как данность. Его философия учила мудрому принятию неизбежного, спокойствию перед лицом судьбы. Такого рода мысли были доминирующими вплоть до XVII века как на Западе, так и на Востоке. Призывы изменить мир воспринимались как признак безумия.
Но научные открытия того времени начали менять взгляд человека на самого себя. Переворот, начатый Коперником, лишил человека центрального положения во Вселенной, но одновременно наделил его новым величием — способностью познавать законы природы. Фрэнсис Бэкон первым увидел в этом не просто путь к истине, но и ключ к власти. В «Новом Органоне» он утверждал, что методы естественных наук применимы к обществу. Познание должно не только объяснять, но и менять реальность. Человек — не просто наблюдатель, но преобразователь мира. Само название труда — «О господстве человека» — передавало пафос его замысла: разум как инструмент господства.
Однако в мировоззрении того времени человек по-прежнему представлялся существом двойственной природы: смертным телом и бессмертной душой. Эта идея восходила к Платону и Августину и опиралась на учение о врожденных идеях — представлениях, которые человек несёт в себе изначально. Такая концепция служила обоснованием постоянства нравственных и политических структур. Менять человека значило бы идти против его природы.
Но уже Бэкон подрывал эту теорию, утверждая, что познание идёт от чувств. Джон Локк, в «Опыте о человеческом разуме» (1690), довёл эту мысль до логического завершения: разум человека — чистая доска, на которой опыт оставляет свои следы. Все идеи происходят из ощущений, мышление — не акт воли, а автоматический отклик на чувственные данные. Человек — не свободен в выборе своих мыслей, он реагирует на стимулы, как зеркало отражает свет. Это положение открывало путь к научному изучению человека и подрывалось традиционное представление о свободе воли.
Французский философ Клод Гельвеций оказался первым, кто сделал из этих идей политические выводы. Он не только повторил за Локком, что разум формируется из ощущений, но и пришёл к выводу: контролируя окружение, можно формировать самого человека. Если все действия диктуются стремлением к удовольствию и избеганию боли, то, изменив внешние обстоятельства, можно сделать людей добродетельными, не прибегая к их воле. Под «воспитанием» он понимал не просто обучение, а весь комплекс влияний — от законодательства до среды обитания. Добродетель — продукт условий, а не выбора. Следовательно, хороший закон — это одновременно и моральный учитель, и средство политической трансформации.
Эта идея — что человека можно сконструировать — произвела революцию в политической мысли. Политика теперь не просто управление, а инструмент создания нового человека. Если человеческая природа не дана, а создаётся, то и общество можно переделать. Интеллектуалы, вооружённые знанием этих «механизмов», становятся новыми архитекторами мира. Именно это объясняет магнетическую притягательность подобных идей для интеллигенции. Они дают ей не только моральное, но и рациональное право вмешиваться в устройство жизни.
Разум, таким образом, становится альтернативой традиции. Инстинкт, обычай, историческая мудрость — это «стихийное», а значит, «нерациональное». Следовательно, подлинный прогресс заключается в замене этой стихийности «сознательной» организацией — то есть в подчинении жизни тем, кто считает себя носителем разума. Рыночная экономика, демократия в её эмпирическом выражении, наследуемые институты — всё это в глазах интеллигенции выглядит несовершенным, потому что не подчинено единому рациональному принципу. Отсюда её влечение к социализму как рационализированной экономике, к «общей воле» Руссо, противостоящей непосредственному волеизъявлению масс.
Интеллигенция наделяет себя миссией наставничества, претендуя на знание универсальных закономерностей, в отличие от обывателя, знающего только частное. Тогда как крестьянин, торговец или политик обладают конкретными, контекстуальными знаниями, интеллектуал создаёт «науки» о человеке: экономику, социологию, политологию. Он не просто интерпретирует реальность, но требует её полной перестройки. Только немногие, вроде Эдмунда Бёрка, распознали в этом мышлении опасность: там, где господствует абстрактный разум, человеческие отношения превращаются в поле экспериментов. А ведь то, что хорошо в одном случае, может быть губительно в другом. Всё должно быть соразмерно — и только тогда может быть разумным.
***
Теория Гельвеция, возводящая воспитание и законы в средства формирования добродетельного человека, таит в себе двоякую возможность. С одной стороны, она допускает реформаторский путь: изменения через просвещение и постепенные преобразования в рамках существующего порядка. С другой — из тех же посылок можно извлечь и радикальное заключение: если человека формирует среда, а среда несовершенна, то самым прямым способом её улучшения станет уничтожение старых институтов и строительство новых с нуля.
Какой из этих путей будет выбран, зависит в первую очередь от характера политической системы. В обществах с устойчивыми демократическими институтами интеллигенция, как правило, склоняется к эволюции. Свобода слова, возможность влиять на политику и участвовать в формировании законодательства создают атмосферу, в которой даже самые смелые идеи могут найти легальный путь реализации. В XVIII–XIX веках в Англии и США интеллигенция была не оппозицией власти, а её неотъемлемой частью. Участники американской революции и британских реформаторских движений были одновременно мыслителями и практиками, философами, действовавшими в политике, и политиками, озабоченными философскими основаниями общества.
Такое сочетание способствовало выработке компромиссного стиля политической жизни, где идеи просвещения не превращались в повод для насилия. Интеллектуалы действовали через общественное мнение, которое, в свою очередь, воздействовало на власть легитимно и последовательно. Интеллигенция не была изолированной кастой — она была частью политического организма, влиявшей на его развитие через открытые каналы.
В Англии особую популярность идеи Гельвеция обрели благодаря работам Иеремии Бентама и утилитаристов. Бентам развил мысль о тождестве морали и законодательства, о воспитательной роли законов и о том, что справедливое общество должно формировать добродетельного человека через государственные меры. Его философский радикализм, оказавший влияние на парламентские реформы и экономическую либерализацию, вобрал в себя ключевые положения Гельвеция. При этом Бентам не призывал к насилию. Его система мысли опиралась на убеждение, что человек исправим через знание и правильные законы, а не через разрушение.
Тем не менее даже либеральная теория, отрицающая революционные методы, разделяет с радикалами исходную установку: человека можно и нужно переделывать. Именно эта идея делает либерализм ближе к левому радикализму, чем к консерватизму. Либералы расходятся с революционерами по вопросам методов, но во многом совпадают в представлениях о цели — в создании рационального и справедливого общества, основанного не на традиции, а на замысле. С консерваторами же их разделяет более глубокий разрыв: они по-разному понимают саму природу человека, его возможности и ограничения. Поэтому в критической ситуации, когда выбор стоит между революцией и реакцией, либеральная интеллигенция зачастую оказывается ближе к первой.
***
Когда интеллигенция отстранена от участия в политике — как это происходило во Франции XVIII века и в дореволюционной России, — она неизбежно превращается в замкнутую касту, объединённую не столько профессией или образованием, сколько общей идеологией. Лишённая доступа к принятию решений, она начинает создавать собственную реальность — мир теорий, программ, моделей будущего, в котором всё устроено разумно и справедливо, но который не соотносится с текущей действительностью. Это наблюдение сделал ещё Алексис де Токвиль, сравнивший взаимодействие теории и власти в Англии и Франции. В английской традиции мыслители и практики взаимодействовали: одни развивали идеи, другие — применяли их, корректируя и подстраивая под нужды времени. Во Франции же теория и практика оказались разведены. Управлением занималась одна группа, а идеями — другая, изолированная от власти и повседневных задач. Именно в такой среде, среди философов, клубов и кружков, родилось «воображаемое общество» — рациональный идеал, где всё просто, единообразно, стройно. Эта идея, не проверенная опытом, обретала силу, поскольку ничто не могло ей противостоять: жизнь игнорировалась, критика исключалась.
Французский историк Огюстен Кошен первым проанализировал феномен кружков — «societes de pensee», обществ мысли, сложившихся из масонских лож, литературных клубов, академий. Участие в них предполагало отказ от социальной идентичности и принятие общего идеала. Это были сообщества не сочувствия, а единомыслия. Они культивировали определённые взгляды, исключали несогласных и создавали атмосферу морального и интеллектуального террора. До кровавого террора 1793 года был терроp «бескровный», когда репутации уничтожались словом, как позже — гильотиной. Эта атмосфера невероятно напоминала русскую интеллигенцию столетие спустя: идеологическое единомыслие, подозрительность к инакомыслию, враждебность к жизни как к судье истины.
В этом мире действительность — лишь искажение идеала, а истина — не то, что подтверждается опытом, а то, что логически вытекает из предыдущей теории. Мысль подчиняется не реальности, а мнению других участников кружка. Суждение — не следствие, а причина. «Казаться» становится важнее, чем «быть». Такая внутренняя изоляция от действительности освобождает мышление, но и лишает его подлинного содержания. Теория становится самодовлеющей, замыкается в себе, а её целью всё чаще становится не созидание, а разрушение. Отсюда возникает склонность интеллигенции к отрицанию: всякая существующая форма — подозрительна, всякое установленное — должно быть демонтировано.
Из этого интеллектуального климата возникает и самый трудный для понимания парадокс: революционная интеллигенция, действующая якобы во имя народа, почти всегда враждебна реальным людям. Радикалы провозглашали, что выражают волю народа, но когда сталкивались с реальными потребностями масс — в еде, справедливости, уважении к привычному укладу — оказывалось, что люди вовсе не жаждут тотальной ломки. Бунты, как правило, рождаются из желания вернуть утраченное, а не построить новое. Поэтому настоящим партнёром революционера становилась абстракция — «народ» как идея. Это позволяла ему говорить от имени большинства, минуя его мнение.
Теория «общей воли», предложенная Руссо, позволяла узкому кругу интеллектуалов приписывать себе право действовать от имени всего народа. Эта воля — не сумма частных желаний, а нечто высшее, скрытое, что интеллектуалы якобы умеют распознать. Схожее утверждалось и в религии: благодать выше естества. Так и «истинная свобода» противопоставлялась фактической воле людей. Именно из этого родилась идея «патриота» — просвещённого меньшинства, которое знает, что нужно большинству. Противостояние между идеальной конструкцией и живой реальностью порождало обоснование диктатуры от имени свободы. Только отвергнув человека как он есть, можно оправдать насильственное преобразование общества, вплоть до уничтожения.
Русская революционная интеллигенция, следуя тому же шаблону, строила свою версию сюрреальности. Её язык, навязанный обществу после 1917 года, был не описанием реальности, а отображением идеала. Уже в подполье этот язык формировался как код посвящённых: с особым словарём, с ритуальными фразами, с обязательными клише. Приход к власти означал распространение этого языка на массы — чтобы изменить их восприятие мира. Изменить — и подавить: поэтому цензура и контроль над информацией стали обязательными. Утверждения, не соответствующие действительности — например, что крестьяне голодают, что рабочий класс деградирует, что Учредительное собрание надо распустить во имя демократии, — воспринимались не как ложь, а как проявление высшей правды.
Такой подход к мышлению, где идеи определяют реальность, а не наоборот, позволил интеллигенции создавать социальные конструкции, не заботясь о том, принимаются ли они живыми людьми. Именно эта идеология, с её истоками у Гельвеция и Руссо, дала теоретическое оправдание тотальной политике — направленной на переделку человека через разрушение среды его обитания. В глазах Робеспьера государство должно было стать школой добродетели, а политика — методом селекции: хорошие граждане — с нами, плохие — вне закона. Это и есть суть якобинства по Кошену — диктатура меньшинства, действующего от имени большинства.
Потрясённый этим феноменом, Токвиль в конце жизни признавался, что чувствует в духе Французской революции что-то новое и неуловимое — «вирус», ранее неизвестный миру. Он не мог определить его точно, но ощущал в нём силу, соединяющую ярость, логичность и системность, не встречавшуюся в прежних социальных бурях. Этот «вирус» — идеология, ставшая самоцелью, теория, претендующая на абсолют, меньшинство, уверенное, что мыслит за всех. Это и была та новая раса революционеров, чьё появление определило облик современности.
***
Интеллектуалы обретают влияние в тех обществах, где разрушены сословные барьеры, обеспечено равноправие граждан, а политическая жизнь открыта для мнений и споров. Здесь они становятся не просто выразителями общественного мнения, но его творцами, используя печатное слово, образование и информационные каналы. Однако, несмотря на привычку представлять себя моральной силой, говорящей от имени народа, интеллигенция — это и социальная группа, с вполне земными интересами, которые порой вступают в противоречие с её идеалами. Склонная анализировать всех и вся, интеллигенция с трудом выносит анализ самой себя, избегает социологических обобщений и почти не оставила литературы о собственном историческом феномене.
Западные общества нового времени, освободившиеся от сословных привилегий, создали для интеллигенции благоприятную среду. Но именно здесь она оказалась в амбивалентном положении: влияя на общественное мнение, она осталась в стороне от экономической и политической власти. Для большинства это означает социальную уязвимость, зависимость от власти или капитала. Даже самые успешные представители часто чувствуют себя лишёнными тех прерогатив, которые считают заслуженными. Это чувство отверженности особенно остро в демократическом и капиталистическом обществе, где статус определяется деньгами и властью, а не глубиной мысли. Так возникает скрытая враждебность к тем, кто стоит у рычагов управления, и зависть, окрашенная в презрение.
Парадоксальным образом именно капитализм способствует росту интеллигенции, постоянно расширяя спрос на её услуги. Публикации, СМИ, система образования, популяризация науки и культуры — всё это порождено механизмами рыночного общества. Раймон Арон указывал: по мере индустриализации всё больше людей оказывается заняты в терциарном секторе — сфере услуг, информации, управления. Сюда входят писари, специалисты, литераторы, преподаватели и журналисты. Их число растёт быстрее, чем в аграрных и даже индустриальных секторах. Они формируют новое социальное сословие — работников умственного труда, «белых воротничков», чьи интересы всё явственнее выражаются в политике.
Интеллигенция, таким образом, превращается в социальную силу, заинтересованную в укреплении престижа и численности интеллектуального слоя. Она тяготеет к централизации и бюрократизации, где расширяется спрос на её труд, и требует неограниченной свободы слова — даже тогда, когда помогает прийти к власти режимам, эту свободу подавляющим. Часто она первой становится жертвой тех, кого сама поддержала.
Капитализм и демократия, подняв интеллигенцию, одновременно усилили её недовольство. В открытом обществе она чувствует себя обездоленной. Статус — не тот, которого она ожидает. Интеллектуалы считают себя носителями истинного знания, а политиков и предпринимателей — дилетантами. Людвиг фон Мизес объяснял враждебность интеллигенции к капитализму тем, что она не может примириться с собственным положением, и антикапиталистическая риторика служит способом внутреннего самооправдания.
Единственным способом подняться, согласно логике самой интеллигенции, является рационализация общества, то есть замена «стихийной» демократии и экономики — плановым, сознательно управляемым порядком. Это означает социализм, в его мирной или революционной форме. Призыв к уничтожению частной собственности на средства производства под предлогом общественного блага открывает путь рационализации экономики. А те, кто лучше всего знают, что есть «рационально», — то есть интеллигенция, — получают возможность занять руководящие позиции. Как буржуазия XIX века продвигала либерализм в своих интересах, прикрываясь всеобщим благом, так и радикальная интеллигенция требует национализации и директивного планирования якобы ради масс, но в действительности — и ради себя.
Это замечал ещё Бакунин, критикуя Маркса. Он считал, что под видом освобождения народ окажется под контролем новой интеллектуальной элиты — инженеров, администраторов и политруков. Государство, управляемое «учёными» и «воспитателями», превратится в диктатуру, где массы разделят на управляемые производственные армии. Позднее Ян Махайский развил этот тезис: социализм — идеология новой образованной касты, чья власть основана не на капитале, а на знаниях и статусе. В социалистическом государстве интеллигенция просто заменяет буржуазию, управляя от имени трудящихся.
Но такие взгляды были враждебны самой интеллигенции. Бакунин и Махайский бросали вызов собственному классу, и потому были отвержены. Маркс, не терпевший конкурентов, исключил Бакунина из Первого Интернационала. С тех пор анархизм остался на обочине истории. Исторический опыт показывает: интеллигенция может многое критиковать, но любое движение, ставящее под сомнение её легитимность, осуждено на поражение. А тот, кто осмеливается разоблачить её социальные интересы, оказывается в изгнании, будь то в политике, или в памяти.
***
Официальная цель социализма — справедливое распределение богатства и создание свободного общества — многим кажется гуманной и рациональной. Но за этим фасадом часто скрывается более глубокая и амбициозная задача: не просто изменить общество, а радикально преобразовать самого человека. Эта идея уходит корнями к Гельвецию, который утверждал, что человек формируется окружением, а значит, если изменить его условия жизни, можно изменить и его природу. Социализм, в этой логике, не просто экономическая модель, а проект антропологической реконструкции: переорганизовать быт и структуру общества так, чтобы новое поведение стало инстинктом, не требующим усилий — и тогда исчезнет необходимость в государстве и насилии, как временных костылях старого порядка.
Маркс унаследовал и развил эти идеи. Ещё в молодые годы он писал о необходимости создать такие условия, в которых человек «познаёт себя как человека». Эта фраза становится философским обоснованием революции: если личность — продукт среды, то полное переустройство среды означает создание нового человека. Маркс отказывается от пассивной философской позиции — объяснять мир — и делает шаг к политике: изменять мир. Это ключевой момент, в котором философ превращается в активного преобразователя истории, а теория — в руководство к действию.
Однако как только человек становится объектом переделки, легко происходит подмена цели средством. Социальные проблемы воспринимаются не как то, что надо решать, а как инструмент мобилизации. Уже в 1840-х социалистическое движение начало использовать страдания масс не ради помощи, а ради революционного давления. Анатоль Леруа-Болье метко назвал это «политикой ненависти»: социализм, как и национализм или антисемитизм, нуждался в образе врага, подлежащего уничтожению. Не случайно радикалы зачастую боялись успешных реформ — они уменьшали недовольство и тем самым подрывали базу для мобилизации. Отсюда и логика лозунга: «чем хуже, тем лучше».
Множественность форм социализма — от мирных до жестоких — не отменяет их общности в главном: человек должен быть переустроен, и общество должно быть для этого сломано. Даже либеральные социалисты, порицающие насилие, часто не могут не испытывать восхищения перед железной волей революционеров, когда те решительно воплощают общее дело. Именно это двойственное отношение объясняет, почему умеренные левые не просто не остановили большевиков, но часто косвенно содействовали их успеху. Без их пассивной поддержки октябрьская революция могла бы не состояться.
Желание большевиков не ограничивалось устранением капитализма. Их целью было тотальное преображение жизни, включая физиологию и психику. Об этом с предельной откровенностью писал Троцкий в 1920-х. В его представлении, новая эпоха отменяет стихийность как принцип быта. Быт, как и сам человек, становится объектом планирования и управления. Не только экономика и политика, но дыхание, размножение и чувства должны быть подчинены разуму. Это больше не социальная программа — это новый миф о Творении, в котором человек сам себя перековывает, как скульптор форму. Homo sapiens, застывший в тысячелетиях истории, должен стать материалом для сознательной селекции, психофизической тренировки, и, в конечном итоге, для производства «сверхчеловека».
Этот идеал преображённого человека — эстетически совершенного, интеллектуально возвышенного, управляемого разумом — и есть скрытая вершина социалистической идеи. Она объясняет, почему даже самые жестокие методы оправдываются целью. Ведь речь идёт не просто о перераспределении благ, а о замене одной антропологии на другую. Таким образом, идеологическая борьба оказывается не только политической, но онтологической: за определение того, что такое человек.
Чернышевский, оказавший огромное влияние на Ленина, выразил эту веру в «антропоморфический принцип» — «Человек человеку — бог». Если Бога нет, но есть разум, то он и становится источником высшего порядка. В этом представлении человек не должен ждать спасения извне — он сам, коллективно и сознательно, должен сотворить себя заново. Именно в этом стремлении к созданию нового мира — не через примирение с реальностью, а через её отрицание — и заключается особый радикализм социалистического проекта. Это не просто идеология бедных. Это попытка, скрытая за риторикой справедливости, заново воспроизвести шестой день Творения — руками революционера.
***
Русская интеллигенция, как устойчивая и влиятельная социальная сила, возникла в 1860-х годах — на волне реформ Александра II, предпринятых после катастрофического поражения в Крымской войне. Правительство стремилось активизировать общественную жизнь, ослабить прежние жесткие запреты и вовлечь подданных в государственные и местные дела. Однако общество, десятилетиями приученное к пассивности, оказалось неспособным к самостоятельному действию. В условиях, когда активной общественной воли не существовало, инициативу захватила интеллигенция — образованное меньшинство, действовавшее от имени безмолвствующего большинства.
Политическая либерализация в годы великих реформ создала благоприятную среду для этого процесса. Ослабление цензуры, упразднение предварительного контроля над печатью и постепенное снятие ограничений на свободное выражение мысли позволили радикальным идеям распространяться под покровом эзопова языка. Пресса стала важнейшим каналом воздействия на общественное сознание, особенно в провинции, а к 1905 году почти вся русская периодика заняла оппозиционные позиции.
Допуск в университеты более широкого круга лиц и предоставление вузам автономии превратили академическую среду в рассадник политических идей. Именно в студенческие годы многие будущие интеллигенты впервые соприкоснулись с революционной мыслью. Кроме того, реформы 1860–1870-х годов, в частности создание земств и городского самоуправления, открыли перед интеллигенцией путь к реальной общественной деятельности. Так называемый «третий элемент» — специалисты, служившие в органах местного управления, — формировал активный и нередко радикальный слой. Хотя профессиональные революционеры презирали такую деятельность, считая её компромиссной, большинство земских деятелей придерживалось либеральных взглядов и стремилось к постепенным преобразованиям.
Быстро растущая промышленность России создавала спрос на образованных специалистов, не зависящих от государства: юристов, инженеров, врачей, управленцев. Эти люди образовывали профессиональные союзы и становились носителями западнических, антисамодержавных взглядов. Именно они, в союзе с радикальной интеллигенцией, сыграли значительную роль в революционных волнениях начала XX века.
В результате за сорок лет — с 1860-х до рубежа XX века — оформилась социальная прослойка, которая одновременно обрела экономическую независимость от власти и интеллектуальные средства влияния на общественное мнение. Всё это подготовило почву для возникновения целостной идеологии, объединившей интеллектуалов в квазирелигиозную общность.
Несмотря на склонность к бесконечным теоретическим спорам, все представители интеллигенции разделяли набор ключевых философских убеждений. Они не были оригинальны: почти полностью восходили к идеям эпохи Просвещения. Из французского материализма XVIII века и немецкой философии XIX века русская интеллигенция заимствовала представление о человеке как исключительно материальном существе. Идеи, не соответствующие этому мировоззрению, включая религию и понятие души, отвергались как заблуждения. Этическая система основывалась на утилитаризме: истинно и ценно лишь то, что приносит наибольшую пользу наибольшему числу. Все социальные институты оценивались по этому практическому критерию. Этой идеологией вдохновлялись первые русские нигилисты, которые верили не в ничто, а в разум, науку и пользу, отвергая всё, что не укладывалось в эти рамки.
Позитивизм Огюста Конта оказал на русскую интеллигенцию особенно сильное влияние. Во-первых, он укрепил веру в возможность научного объяснения и управления обществом — с помощью новой дисциплины, «социологии», призванной изучать общество так же строго, как физика изучает материю. Во-вторых, позитивизм предлагал оптимистическую схему прогресса — последовательную победу науки над религией и метафизикой. В кругах русской интеллигенции обе эти идеи были приняты как очевидные.
Эти три доктрины — материализм, утилитаризм и позитивизм — стали тем, что можно назвать «символической верой» интеллигенции. Принадлежность к этому интеллектуальному ордену определялась не столько образованием, сколько лояльностью к этим принципам. Те, кто верил в Бога, случай, неизменную человеческую природу или в высшие моральные законы, не считались настоящими интеллигентами. Отступление от идеологических основ влекло за собой изгнание из среды. В этом проявлялся тот самый «бескровный террор», о котором писал Кошен применительно к Франции XVIII века: внутриинтеллигентская дисциплина поддерживалась не аргументом, а исключением. Это превращало интеллигенцию в сообщество, плохо адаптируемое к переменам. Пётр Струве с иронией назвал её «одной из самых консервативных пород людей».
Наибольшее напряжение возникло в её отношениях с художественной интеллигенцией — писателями, художниками, поэтами. Политическая интеллигенция требовала, чтобы искусство служило «прогрессу», то есть стало рупором идеологии. Это давление казалось творцам даже более гнетущим, чем официальная цензура, ибо последняя запрещала, а интеллигенция предписывала. С конца XIX века, с распространением модернизма и девизом «искусство ради искусства», конфликт только обострился. Ни один по-настоящему крупный русский художник не подчинился требованиям утилитарной идеологии. Это отчуждение — отрыв интеллигенции от культуры — стало одной из главных трагедий русского интеллектуального пространства. Немногие выражали это так прямо, как Чехов, когда с непривычной резкостью заявил, что не верит в русскую интеллигенцию — «фальшивую, истеричную, невоспитанную», страдания которой порождены ею самой.
***
Первым сигналом накопленного в России недовольства стали студенческие волнения, вспыхнувшие в университетах вскоре после реформ 1860-х годов. Хотя по Положениям 1863 года вузы получили автономию, она касалась прежде всего преподавательского корпуса. Студенты же оставались в положении дисциплинарно подчинённых и почти несовершеннолетних, лишённых возможности как-либо влиять на жизнь университета. Протесты студентов часто начинались по пустякам, не носили политического характера, и могли бы затухнуть сами собой. Но реакция властей — немедленные репрессии, отчисления и запреты — лишь усиливала чувство враждебности и маргинализации, формируя у студенческой молодёжи стойкие оппозиционные настроения. Университеты становились не просто центрами образования, но инкубаторами политического радикализма.
Во второй половине 1860-х годов студенты начали создавать кружки, в которых обсуждались общественные вопросы. Первоначально это были не революционные ячейки, а общества самопросвещения, вдохновлённые позитивизмом. Науку и образование студенты воспринимали как главную силу прогресса, а изучение естественных наук — как форму служения человечеству. Такая наивная вера вскоре уступила место разочарованию. Лёгкость, с которой русская интеллигенция увлекается идеями, и столь же стремительное разочарование в них стали одной из её отличительных черт.
В начале 1870-х годов, после отмены крепостного права, студенты обрели новую миссию: «хождение в народ». Пропагандисты, вдохновлённые П. Лавровым, пытались объяснить крестьянам несправедливость существующего порядка, полагая, что знание приведёт к восстанию. Агитаторы, следовавшие за Бакуниным, верили в стихийный бунтарский дух деревни. Однако реальная встреча с народом стала для многих откровением. Крестьяне вовсе не стремились к революции, их мировоззрение было традиционным, порой наивным, но глубоко государственным: надежды возлагались на царя, а не на пропагандистов. Это столкновение с действительностью вызвало у многих радикалов шок и разочарование.
Такие иллюзии не могли не привести к переоценке средств. Просвещение казалось бесполезным. Некоторая часть пропагандистов отошла от движения, другая — приняла учение немецкой социал-демократии, но наиболее радикальное меньшинство сформировало в 1879 году организацию «Народная воля». Она отказалась от просветительских методов и взяла на вооружение террор как способ борьбы. Убийства правительственных чиновников и самого царя были провозглашены средством деморализации власти и пробуждения народа. Однако за этим радикализмом скрывалась глубокая отчуждённость. Один из членов организации признавал: поддержка народа не требуется — достаточно личной решимости погибнуть ради идеи. Террор стал формой самоутверждения интеллигенции, не находящей отклика у народа, но не желающей отказаться от своей миссии говорить от его имени.
Так началась новая стадия русской революции. «Народная воля» стала первой в истории централизованной террористической организацией, её структура и методы вдохновили последующие движения в разных странах. Её цель — учредительное собрание, выражающее волю народа, — резко контрастировала с фактом: сам народ участия в этой борьбе не принимал. Прокламации о «народной воле» прикрывали присвоение этого термина узким кругом интеллигентов, действующих вопреки, а не по поручению, населения.
Когда в марте 1881 года «Народная воля» достигла своей цели и убила царя Александра II, общество было потрясено, но не мобилизовано. Вместо революции последовала волна ужесточения. Террор не вызвал восстания, а лишь усилил репрессии. Обыватели отвернулись от радикалов, революционная волна спала. На смену великой идее преобразования общества пришла теория «малых дел»: интеллигенты занялись земской службой, благотворительностью, образованием. Радикализм временно потерял почву.
К концу 1890-х на фоне промышленного подъёма и неурожайного голода возродился интерес к революционной теории. Социалисты-революционеры (эсеры) продолжили линию 1870-х годов, утверждая, что Россия имеет особый путь. Они считали, что в стране нет условий для капитализма: ни достаточного внутреннего рынка, ни доступа к внешнему. Крестьянство, живущее полукустарным трудом, должно стать базой нового социалистического общества. Община, по их мнению, могла дать России возможность миновать стадию капитализма и сразу перейти к социализму. Эта идея казалась всё более реалистичной после того, как сам Маркс признал, что его теория может быть применена не универсально, а с поправкой на исторический контекст. Он даже выражал надежду, что русская деревенская община может стать опорой для социалистического возрождения, а террористов «Народной воли» считал героическими предвестниками грядущих перемен.
Однако не все были готовы согласиться с этой адаптацией. Группа, возглавляемая Георгием Плехановым, покинула Россию, чтобы изучать теорию марксизма в Германии. Эти социал-демократы пришли к выводу, что Россия неизбежно должна пройти стадию капитализма. Терроризм, на их взгляд, не только бесполезен, но и вреден: он не ведёт к социализму, а чреват новым авторитаризмом, только под иными лозунгами. Для социалистов, следовавших Плеханову, первой целью было не разрушение, а развитие — капитализма, буржуазной демократии, свободы слова и печати. Только после этого пролетариат мог стать силой, способной привести общество к социализму.
Такая теория предполагала двойную революцию. На первом этапе — союз с буржуазией ради политической свободы. На втором — социалистическое преобразование, уже с опорой на организованный рабочий класс. Всё, что способствовало росту промышленности, поддерживалось ими как прогрессивное. Путь был постепенным, но стратегически выверенным.
Конец XIX века стал ареной острого идеологического конфликта между двумя направлениями: эсерами и социал-демократами. Первые настаивали на «особом пути» и прямом действии, включая террор. Вторые — на исторической неизбежности капитализма и подготовке революции через просвещение и политическую борьбу. И хотя в их рядах состояли тысячи людей, все они принадлежали к одному и тому же слою: интеллигенции, главным образом студенческой. Эти профессиональные революционеры посвятили себя делу полной занятостью. Они изучали теорию, анализировали экономику, спорили в изгнании и ссылках. Их образ ярко описал Жак Эллюль: это не бунтари, а интеллектуалы, привыкшие к порядку. Их оружие — анализ, их цель — власть. Они не поднимают толпу, они проектируют структуру будущего общества. А когда наступает момент взрыва, именно они становятся его руководителями — не потому, что они его вызвали, а потому, что они были к нему готовы.
***
На рубеже веков в России окончательно сформировались основные политические партии. В 1902 году была основана партия социалистов-революционеров (эсеры), радикальная по программе и методам, с уклоном к анархизму, синдикализму и террору. Ранее, в 1898 году, в Минске состоялся подпольный учредительный съезд Российской социал-демократической рабочей партии (РСДРП), однако участники вскоре были арестованы, и реальная деятельность партии началась лишь с её второго съезда в 1903 году. Либеральное крыло оппозиции оформилось позже всех: Конституционно-демократическая партия, или кадеты, появилась в 1905 году в ходе революционного подъёма.
Во главе всех трёх партий стояли представители интеллигенции. Несмотря на классовую риторику социалистов, вся верхушка — и у эсеров, и у социал-демократов, и у либералов — происходила из одних и тех же социальных кругов: дворянства, мелкой буржуазии, образованных сословий. Либералы были умереннее, но не чуждались революционных методов и не брезговали плодами террора. Это особенно верно для кадетов, которых радикальные социалисты презирали как «буржуев», но которые и сами постепенно дрейфовали влево, вынужденные подстраиваться под накаляющееся общественное настроение.
Эсеры, унаследовавшие традиции «Народной воли», развили её идеологию и тактику. Их программа основывалась на трёх столпах: антикапитализме, социализации земли и политическом терроре. Хотя они признавали рост капитализма, считали его несостоятельным: индустриализация, по их мнению, разрушала деревню и тем самым уничтожала свой же рынок. Поэтому, по их логике, путь России — не в повторении западной модели, а в прямом переходе от общинных форм к социализму, без промежуточной стадии. Такую революцию, полагали они, должна была возглавить не буржуазия, а интеллигенция, причём не через парламент, а через жертвенный акт террора.
Террор для эсеров был не просто методом, но сакральным актом. Он воспринимался как ритуал очищения, подвиг, в котором гибель убийцы оправдывала убийство жертвы. Своей известностью партия во многом обязана именно этим дерзким акциями, осуществляемым как по приказу подпольной «Боевой организации», так и по личной инициативе. Первая акция — убийство министра Сипягина в 1902 году — открыла целую серию политических убийств, которые продолжались до разгрома организации в 1908–1909 годах. В глазах многих симпатизирующих интеллигентов, даже формально осуждавших террор, эсеры выглядели как настоящие герои. В то же время социал-демократы теряли сторонников, не выдерживая конкуренции с романтизированным образом «истинного революционера».
Программа эсеров по земельному вопросу была радикальной и привлекательной: полная отмена частной собственности на землю и передача её общинам. Лозунг «черного передела» — передача всей земли народу — обеспечил партии широкую поддержку в крестьянстве, особенно среди сельских учителей. В отличие от социал-демократов, презиравших «мужика» и считавших его мелкобуржуазным, эсеры видели в крестьянине «труженика» — естественного союзника рабочего. Деление на классы у них не основывалось на владении средствами производства, как у марксистов, а на характере источника дохода: труд или эксплуатация. При этом интеллигенция причислялась к «трудовому народу».
Однако промышленный рабочий класс привлекался ими лишь постольку, поскольку это не противоречило основной аграрной стратегии. Теоретики эсеров не имели ясного представления о том, как должна функционировать индустриальная экономика после революции, и потому с трудом находили общий язык с рабочими. Зато крестьяне, особенно в лице сельских педагогов, поддерживали партию довольно активно.
Радикальная программа эсеров привела к появлению ещё более крайних элементов — максималистов. Эта группа пошла дальше политического террора, начав совершать и «экономический», то есть нападения на капиталистов и чиновников, а также ограбления банков, называемые «экспроприациями». Максималисты, отличавшиеся особой жестокостью, идеализировали убийство как очищающий акт. Некоторые из них доходили до расовой риторики: эксплуататоры якобы представляли собой особую «расу вырожденцев», истребление которой — долг революции. Хотя эсеры официально не поддерживали максималистов, в действительности часто с ними сотрудничали.
Партийная структура эсеров оставалась рыхлой. Прежде всего из-за активной деятельности полиции, научившейся успешно проникать в ряды партии. Размер вознаграждений за донос отражал степень угрозы, которую эсеровская организация представляла для режима: террорист из Боевой организации ценился в десятки раз выше обычного социал-демократа. На местах партию поддерживали преимущественно студенты и молодые интеллигенты. В деревне главной опорой были сельские учителя, хотя, по свидетельствам современников, агитация эсеров не всегда достигала своей цели: до 1905 года крестьяне продолжали надеяться на царя как дарителя земли.
Социал-демократы противопоставляли себя эсерам не только по методам, но и по теоретическому фундаменту. Для них основным субъектом революции был пролетариат, крестьяне (за исключением наёмных батраков) считались мелкой буржуазией. Буржуазия признавалась временным союзником — только в борьбе с самодержавием. Терроризм они считали отвлекающим от главной задачи — организации и воспитания рабочих. Но в действительности социал-демократы не стеснялись пользоваться плодами чужих убийств, если те подрывали авторитет власти.
По своему составу обе партии были сходны. Их лидеры происходили из образованных и зажиточных слоёв общества. Среди руководства эсеров удивительно много было выходцев из миллионерских семей. При всей риторике о слиянии с народом, и эсеры, и социал-демократы оставались глубоко интеллигентскими партиями. Ни в одной из них рабочие или крестьяне не играли ведущей роли. Даже в моменты массовых протестов, как в 1905 или 1917 году, партии опирались на городское полупролетарское население, потерявшее связи с деревней, часто жившее в нищете, но уже перенявшее манеры и взгляды городской интеллигенции.
Как писал один из социал-демократов, реальные различия между эсерами и их соперниками были минимальны: обе партии представляли собой небольшие группы интеллигентов, слабо связанные с массами, воспринимавшимися ими лишь как материал для политической мобилизации. За лозунгами «народной воли» и «освобождения трудящихся» скрывался тот же класс новых идеологов, мечтавших о власти не меньше, чем те, кого они обвиняли в эксплуатации.
Российский либерализм начала XX века, несмотря на формальную близость к западным аналогам, носил особенности, порождённые российским контекстом. Он был умерен по целям, но часто радикален по тактике. В отличие от социалистов, либералы не исповедовали веру в радикальное преобразование человека и общества. Их политическая программа строилась на тех же основах, что и либерализм Западной Европы: правовое государство, представительное управление, гарантии свобод. Однако, действуя в условиях авторитарного режима и соревнуясь с утопическими и харизматичными социалистами, российские либералы сами стали прибегать к радикальной риторике и методам, зачастую оказываясь левее своих западных коллег. Об этом откровенно говорил Павел Милюков, подчеркивая: из всех европейских либеральных партий российская — самая левая.
Подобное левое смещение объясняется двумя основными факторами. С одной стороны, либералы были вынуждены конкурировать за внимание и поддержку масс с более агрессивными радикальными партиями. Социалисты щедро раздавали обещания будущего рая, не обременённого деталями, и чтобы не проиграть им в глазах публики, кадеты включили в свою программу меры, которые по сути были социал-демократическими: экспроприация земель у помещиков, церкви и государства (хотя и с компенсацией), а также создание системы социального обеспечения. Открыто умеренный курс грозил маргинализацией — поэтому многие либералы предпочли не рисковать.
С другой стороны, кадеты прибегали к революционной угрозе как к рычагу давления на власть. Надеясь, что страх перед народным бунтом заставит режим уступить, либералы сознательно подогревали тревожные ожидания. Эта тактика сработала в 1905 и 1917 годах, когда правительство, стремясь избежать худшего, сделало либералам уступки. Однако в долгосрочной перспективе такой подход оказался фатальным: вместо того чтобы ослабить революционную угрозу, он помог её материализации. Либералы сами создали атмосферу, в которой радикальные силы чувствовали себя легитимированными, а умеренные потеряли контроль над процессом. Молчаливое соучастие в терроре или нежелание его осудить окончательно подорвало моральную чёткость либеральной позиции.
Несмотря на свою умеренность, либералы доставляли власти больше беспокойства, чем социалисты. Они имели в своих рядах влиятельных людей — дворян, профессоров, врачей, земских деятелей — за которых было трудно взяться прямым полицейским методом. В то время как студента-социалиста можно было безнаказанно арестовать, князь или профессор пользовались иммунитетом высокого положения. Это позволяло либеральному движению действовать внутри страны, не прибегая к эмиграции, и именно поэтому, как в 1905, так и в 1917 году, либералы первыми вступали на политическую арену, заранее подготовив инфраструктуру для организации и влияния.
Либеральное движение опиралось на две силы: земства и интеллигенцию. Земства, хоть и представляли помещичий элемент, были отнюдь не консервативными. Их выборные члены зачастую выступали с критикой бюрократии и самодержавия, предпочитая либо конституционный порядок, либо славянофильские, но антисамодержавные убеждения. Более радикально были настроены представители «третьего элемента» — земские специалисты (агрономы, учителя, врачи), также враждебные самодержавию, но не склонные к революции. В земствах сочетались умеренные надежды на реформы с глубоким раздражением против полицейской опеки. Вместо того чтобы интегрировать эти структуры в государственную систему, власти предпочитали ограничивать их возможности, что подталкивало даже лояльных земцев к оппозиционным настроениям.
Начиная с 1890-х годов, земские деятели стали искать пути объединения на национальном уровне. Формально им это было запрещено, и поэтому общественные съезды проводились под видом научных конференций. В Москве возник кружок «Беседа», объединивший представителей высших слоёв общества. При покровительстве таких семей, как князья Долгоруковы, его деятельность оставалась вне досягаемости полиции. Однако очередное ограничение прав земств в 1900 году и требование отстранить либеральных земцев от службы стали поворотным моментом. С этого момента оппозиционные настроения перешли в фазу открытого политического действия.
Именно тогда к движению примкнули интеллектуалы, ранее разочаровавшиеся в марксизме. Ключевой фигурой стал Пётр Струве — бывший социал-демократ, автор первого манифеста РСДРП. Он предложил создать национальный фронт всех оппозиционных сил с целью свержения самодержавия. Струве эмигрировал, основал журнал «Освобождение», в котором публиковались тексты, невозможные в России, включая секретные документы, полученные от сочувствующих в высшей бюрократии. Журнал стал центром притяжения для либералов, его читали в земствах и среди университетской профессуры. Вскоре возник «Союз освобождения» — структура, объединявшая умеренных реформаторов и радикальных социалистов (за исключением социал-демократов, ревностно охранявших свою «гегемонию»). Эти кружки сыграли заметную роль в формировании атмосферы недовольства, приведшей к революции 1905 года.
Кадетская партия, сформировавшаяся в 1905–1906 годах, быстро превратилась в крупнейшую политическую силу. Она насчитывала около 100 тысяч членов — в несколько раз больше, чем объединённые ряды социалистов. Её база была весьма широкой: в неё входили городская интеллигенция, учителя, юристы, врачи, чиновники, творческая интеллигенция, а также часть торгово-промышленных кругов. Либеральная интеллигенция была профессиональной, зрелой, часто глубоко укоренённой в общественной жизни. В отличие от социалистов, привлекавших прежде всего студентов и маргиналов, кадеты имели дело с устойчивыми социальными слоями. Это придавало движению солидность и авторитет, но также мешало адаптироваться к стремительно радикализирующимся массам, особенно после 1905 года.
Таким образом, российский либерализм оказался между двух огней. С одной стороны, он пытался сохранить верность принципам законности и прогресса, а с другой — прибегал к опасной игре с революционным потенциалом. Его лидеры недооценили силу тех сил, которым они помогли прорваться на поверхность. Отказавшись открыто осудить террор и стремясь использовать давление снизу для реформы сверху, либералы подготовили почву не для эволюции, а для катастрофы. И когда наступил момент решающего выбора, оказалось, что они — не хозяева положения, а лишь первый акт в драме, которая разыграется без их участия.
