Семейная организация в России от XV до начала XIX века строилась на основе патриархально-авторитарной модели, единой для всех сословий, включая и высшее. Центральным элементом была составная семья, где доминировал «большак» — старший мужчина рода, которому подчинялись все члены семьи, включая женщин и детей. Женщины в буквальном и символическом смысле изолировались: они занимали отдельные пространства в доме, были отстранены от общественной жизни и фактически исключены из принятия решений. Их роль сводилась к исполнению предписанных обязанностей, а не к выражению чувств или желаний.
Такой семейный уклад основывался на иерархии и подчинении, которые выражались не только в словах, но и в телесной практике: за побои мужчин над женами и детьми не следовало общественного осуждения, они воспринимались как элемент порядка. Это насилие, в свою очередь, воспроизводило общий социальный строй, где слабые подчиняются сильным. Эмоциональная сторона брака, как правило, отсутствовала. Любовь, если говорить о ней всерьёз, напоминала то, что Эрих Фромм называл «любовью обладания» — не взаимной отдачей, а стремлением к контролю и власти. И общество, и отдельные личности принимали такую любовь как норму.
О масштабах семейного насилия свидетельствуют церковные источники, хотя их данные крайне скудны. За весь XVIII век в трёх епархиях зафиксировано лишь около 300 жалоб и исков, связанных с насилием и разводами. Однако эти цифры скорее говорят о негласной легитимности насилия, чем о его редкости. Кроме того, жалобы подавались в основном представителями привилегированных слоёв, что подчёркивает, насколько незащищёнными были женщины и дети в народной среде. Усвоенные с детства пословицы — вроде «баба не человек» — отражали не только повсеместную мужскую доминанту, но и глубокое институциональное укоренение женоненавистничества, сравнимое с ситуацией в других доиндустриальных обществах.
В крестьянской среде брак был обязательным. Внебрачное существование допускалось лишь в случае инвалидности. Родители устраивали браки, основываясь на репутации и имущественных интересах, чувства молодых играли второстепенную роль. Но даже в этом мире находилось место обходным стратегиям: существовали так называемые «сводные браки» — союзы, заключённые без венчания, но с полным соблюдением обрядов, — особенно распространённые среди старообрядцев и в отдалённых регионах. Были и тайные браки — «уводы», когда пара сбегала, чтобы избежать родительской воли или расходов на свадьбу. Такие браки могли впоследствии легализоваться.
Перемены начали пробиваться после реформ середины XIX века. Крестьяне начали отдавать предпочтение малой семье, как более гибкой и дающей больше свободы. В семьях рабочих и мещан появилась робкая, но заметная тенденция к ограничению числа детей. Среди дворян и интеллигенции началось планирование семьи, и даже появилась самоироничная поговорка: «Жена мужа бьёт». Гуманизация семейных отношений шла параллельно с ростом голосов женщин и детей в обсуждении жизненно важных вопросов.
Появился новый тип семьи — пролетарский. Он отличался от крестьянского не столько устройством, сколько социальным контекстом. Хотя такие семьи жили в городах и работали на фабриках, они сохраняли связь с деревней. Нередко рабочие держали скот и огороды, а жены и дети — начиная с подросткового возраста — работали. Домашние обязанности полностью ложились на женщин. Из-за долгого рабочего дня воспитание детей оказывалось в лучшем случае эпизодическим. Рабочие дети до подросткового возраста часто воспитывались в деревне, а старики возвращались туда на покой. Семейная жизнь в рабочей среде начиналась позже, уровень женатости был ниже, что порождало сексуальную неудовлетворённость и рост проституции.
С конца XIX века молодёжь, особенно из высших сословий, начала участвовать в выборе супругов. На смену родительским решениям приходила личная инициатива. Контакты между полами стали не только средством поиска брачного партнёра, но и формой эмоционального взаимодействия. Постепенно укреплялось представление о разводе как допустимом выходе из неудачного брака — особенно если нарушались верность, супружеские обязанности или имело место насилие.
Эти процессы шли неравномерно. Буржуазные ценности и ориентация на личное счастье сильнее проникали в семьи образованного класса, тогда как крестьянство и рабочие оставались в рамках традиции. Однако даже в самых архаичных слоях росло количество «расходов» и сводных браков, которые юридически оставались вне закона, но получали общественное признание. Это говорило о расширении социального пространства свободы в интимной сфере.
Так, семейные практики оказались зеркалом, в котором отражалась вся структура российского общества: его сословная иерархия, степень модернизации, уровень свободы и пределы допустимого насилия. И хотя перемены происходили медленно, к началу XX века традиционная семья уже не была безальтернативной формой. Устойчивость патриархального уклада ослабевала, и на его месте возникала более сложная, дифференцированная система брачно-семейных отношений.
В традиционном русском обществе до революции семья оставалась главным институтом социализации личности. Ни школа, ни церковь, ни книги, ни средства массовой информации — при всей их значимости — не могли соперничать с влиянием родителей и ближайшего окружения. Особенно это было заметно в крестьянской среде, составлявшей до 85 % населения. Здесь обучение происходило преимущественно через живой пример, повторение и подражание старшим. Даже простые навыки, манеры и реакция на жизненные ситуации закладывались не осознанно, а через повседневное участие в семейной жизни. Ребёнок впитывал язык, веру, нормы иерархии и ролей, способы взаимодействия — именно в семье, и зачастую бессознательно.
Это доминирующее положение семьи объясняется малограмотностью населения. В XVIII веке грамотными были только 6 % мужчин и 4 % женщин; к 1913 году — уже 54 % и 26 %, соответственно. Но даже среди грамотных функциональная грамотность, то есть умение применять полученные знания, была ограниченной. Невысокий уровень доступа к книге, библиотеке и газете превращал семью в главный и часто единственный источник культурного и нравственного ориентирования. До 1917 года даже в городах школа ещё не конкурировала с семьёй по силе влияния, а в деревне — и подавно. Массовое школьное образование развивалось медленно: в 1840 году на тысячу человек приходилось лишь 5 школьников, а в 1914 — 59. Детские сады охватывали ничтожную часть дошкольников, а библиотеки и пресса оставались редкостью в жизни рядового россиянина.
Школа, несмотря на свою второстепенную роль, несла важную инновационную функцию: она становилась каналом модернизации. С её помощью начиналась трансформация механизма передачи жизненного опыта — от устного к письменному, от личного к универсальному. Учёба вовлекала детей в систему государства и закладывала новые типы идентичности — гражданские, а не только родовые. Но вместе с этим росли межпоколенные конфликты. Школа меняла детей, и эти дети уже не всегда принимали родительские нормы, что особенно остро проявилось в период революций начала XX века и в первые советские десятилетия.
Тем не менее, даже в семьях городской интеллигенции, за исключением столичных, модель поведения ребёнка определялась в первую очередь родителями. То, что он усваивал в семье в детстве, оказывало длительное, а порой и пожизненное влияние. Если в доме господствовала патриархально-авторитарная модель, с чётким разделением ролей и безоговорочным подчинением младших старшим, то человек был склонен воспроизводить её и в своей собственной семье. Более того, он ощущал себя уверенно и в обществе, устроенном по тем же принципам — абсолютизм, иерархия, командная экономика были для него не чужды, а даже естественны.
Семья не была замкнутой системой. Она формировалась под влиянием широких общественных процессов. Церковь, школа и государство либо усиливали её влияние, действуя в одном направлении, либо вступали с ней в конкуренцию, как произошло в XX веке. Но до тех пор, пока альтернативные каналы социализации не окрепли, именно семья оставалась главным устройством, через которое человек не только входил в общество, но и мысленно формировал его образ. И если семья была авторитарной, то и общество казалось прочным, устойчивым, иерархичным — именно таким, каким был привычный с детства домашний мир.
До реформ 1860-х годов российская семья представляла собой патриархально-авторитарную структуру, в которой господство мужчины — отца, главы дома — было нормой и основой семейного устройства. Эта модель формировалась в условиях сословной системы, была вписана в религиозные и государственные нормы и воспроизводилась практически во всех слоях общества. Семья жила по жесткой иерархии, разделению ролей по полу и возрасту, подчиняя личные желания коллективному интересу и находясь под контролем не только внутри, но и извне — со стороны сословных корпораций. Эта модель не только формировала повседневную жизнь, но и воспитывала определенный тип личности — авторитарный, покорный, ориентированный на подчинение власти и порядку. Подобная личность, как отмечали и российские, и западноевропейские мыслители XIX века, была естественной опорой для политического абсолютизма и крепостничества.
Но во второй половине XIX века начался медленный, болезненный, но неотвратимый процесс изменений. Он охватил и устройство семьи, и отношения внутри неё. Рост грамотности, индустриализация, урбанизация, светские идеи, женское образование, а также расширяющаяся практика развода и раздельного проживания сделали модель патриархальной семьи уязвимой. Эти сдвиги вызывали тревогу и порой истолковывались как кризис семьи, но по сути были признаками её модернизации. Семья, как и само общество, двигалась в сторону более демократического, индивидуалистического устройства.
Первыми носителями и проводниками перемен стали представители дворянства и интеллигенции. Именно среди них началось ослабление власти главы семьи, усилилась роль женщин и детей, стали появляться семьи нового типа — ориентированные на эмоциональную близость, партнерство, заботу. Однако даже в этих слоях пережитки крепостничества и идеи о «природной неполноценности» женщины сохранялись надолго. Женщины оставались внизу профессиональной иерархии, подвергались дискриминации в педагогических и других профессиональных сообществах. Мужчины — даже либерально настроенные — зачастую смотрели на женщин с покровительственной снисходительностью, приписывая их успехи «природным качествам», а не заслугам.
Насилие в семье и авторитарность воспитания сохранялись. Опросы и воспоминания показывают, что телесные наказания, жесткое обращение, подавление воли ребёнка были нормой вплоть до конца империи, а то и позже. Подобный стиль воспитания воспроизводил замкнутую модель иерархии и страха: ребёнок, привыкший к подчинению, шёл служить и снова подчинялся, уже начальству или армейским старослужащим. Отсюда берут начало явления, подобные дедовщине — ещё в XVIII веке старшие учащиеся и офицеры обращались с младшими как с крепостными, передавая модель власти от отца к старосте, от старосты к государю.
На фоне всех этих перемен происходит медленный переход от составной семьи к малой. Этот процесс затронул города раньше, чем деревню. Причина в изменении экономических и социальных условий: малое хозяйство уже не требовало множества взрослых работников, появились наемный труд, рынок услуг, отраслевая специализация. Нуклеаризация шла рука об руку с индивидуализацией и гуманизацией семейных отношений. В семьях с одним-двумя детьми на первый план выходили чувства, забота, взаимная привязанность, уважение — то, что ранее подменялось обязанностью и порядком.
Но и в пореформенной России патриархальные взгляды оставались крепки, особенно в деревне. Прочные традиции, бытовой сексизм, бедность, слабость феминистского движения, неравенство в образовании и труде — всё это тормозило демократизацию семейной жизни. Как ни странно, браки по расчёту, практиковавшиеся веками, зачастую оказывались устойчивее, чем современные браки по любви. Социологические исследования XX века показали: ожидания в браках по любви были выше, а значит и разочарование наступало быстрее. Напротив, брак по расчёту опирался на трезвую оценку обстоятельств и часто приводил к прочным отношениям, особенно когда супруги стремились к компромиссу и сотрудничеству.
Психологи утверждают, что характер семьи влияет на формирование личности. Авторитарная семья склонна воспитывать подчиняющихся или стремящихся доминировать, демократическая — самостоятельных, эмпатичных, способных к диалогу. Отсюда важный вывод: изменения в семейной модели со временем ведут к изменениям в культурном и политическом устройстве общества. Возможно, именно семейный уклад, а не только политические события, определяет облик нации. Поэтому то, как воспитываются дети, что считается нормой во взаимоотношениях супругов, как семья понимает свои цели — всё это имеет далеко идущие последствия. В этом смысле история семьи — это зеркало, в котором общество видит самого себя.
