Размышляя о внутрисемейных отношениях в России периода империи, важно отказаться от стереотипов — как идеализирующих семью как оплот согласия и любви, так и рисующих её исключительно в красках насилия и подчинения. Реальность была более сложной и противоречивой, поскольку семья одновременно выполняла функции взаимной поддержки и власти, заботы и контроля, личной близости и общественного принуждения. Это пространство, где сталкивались два начала: стремление к гармонии и борьба за влияние.
Крестьянская семья, на которую опирались оба лагеря историографической полемики, хорошо иллюстрирует двойственность этих отношений. С одной стороны, она действительно представляла собой структуру взаимной помощи: в условиях высокой смертности, слабой медицины и отсутствия социальной защиты только семья могла гарантировать уход за стариками, воспитание сирот, помощь вдовам и приют для бездетных. Но с другой стороны, её устойчивость обеспечивалась жесткой иерархией и подчинением. Большак — старший мужчина — распоряжался всеми ресурсами, включая труд, деньги и даже судьбы членов семьи. Он решал, кто женится, кто остается, кто уходит. Его власть простиралась не только на взрослых сыновей, но и на их жен, которые в иерархии семьи занимали самое уязвимое положение. Властная структура пронизывала всю повседневную жизнь, придавая ей ритуализированную и дисциплинарную форму.
Отношения между супругами также были неравными. Мужчина считался главой семьи, женщина — помощницей и служительницей, обязанной беспрекословному повиновению. Любовь и эмоциональная близость если и присутствовали, то не являлись необходимыми элементами брака. Сам институт брака был социальным контрактом, в котором личные чувства, как правило, играли второстепенную роль. Зачастую супруги даже не знали друг друга до свадьбы, заключенной по воле родителей или общины. Подобные условия не способствовали развитию глубоких личностных связей между мужем и женой, равно как и между поколениями.
Однако эта модель не была статичной. Внутрисемейные отношения — продукт не только традиции, но и изменений в обществе: уровня урбанизации, уровня грамотности, правового статуса женщин, характера хозяйства. С конца XVIII века, особенно после отмены крепостного права, усилилось значение индивидуальных чувств в браке, стали чаще встречаться браки по любви, а не только по расчету. Менялся и сам образ женщины: от покорной хозяйки к матери, партнерше, участнице в решениях. Эти процессы шли медленно и неравномерно, но в них уже проступали черты будущей модернизации семейных отношений.
Разнообразие внутри империи усиливалось за счет региональных и сословных различий. В одних областях (особенно в торгово-промышленных или отходнических регионах) складывались более «горизонтальные» формы семейных связей, основанные на равенстве трудовых вкладов, в других (в черноземных районах с устойчивыми составными семьями) сохранялась жесткая патриархальная модель. Среди дворян и духовенства отношения в семье были в целом мягче, особенно в семьях образованных, часто под влиянием западноевропейских идеалов. Тем не менее, и там сохранялась структура субординации — особенно по отношению к детям и женщинам. Даже в мещанской или купеческой среде патриархальность в поведении могла сочетаться с заботой, строгость — с привязанностью.
Таким образом, российская семья периода империи строилась на неустойчивом балансе между вертикалью власти и горизонталью кооперации. Её структура отражала устройство самого общества, а изменения внутри семьи становились индикаторами более глубоких социальных сдвигов. Принуждение и любовь, авторитет и поддержка, личное и общественное — всё это встраивалось в единый и подвижный каркас внутрисемейных отношений, которые, вопреки внутренним напряжениям, продолжали выполнять свою главную функцию: обеспечивать воспроизводство общества в конкретных исторических условиях.
Крестьянская семья
Крестьянская семья до реформ 1860-х годов представляла собой объединение не индивидуальных браков, а целого клана: под одной крышей жили три поколения — отцы, сыновья с женами, внуки, а часто и другие родственники. Это была не просто родственная, но производственная ячейка, в которой труд, имущество и жизнь подчинялись единому центру — власти большака. Глава семьи распоряжался трудом и судьбами всех, включая взрослых детей, супругов и младших братьев. Его авторитет был безусловным, его слово — законом. Такой уклад напоминал абсолютную монархию в миниатюре, где личное растворялось в семейном целом, а права каждого зависели от воли одного. Этот уклад не был частной инициативой — он получал поддержку со стороны общины, помещика и государства, видевших в патриархальной семье опору порядка, платежеспособности и управляемости.
Внутрисемейные отношения строились на жесткой иерархии: мужчины стояли выше женщин, старшие — выше младших, взрослые — выше детей. Женщина в крестьянской семье была на положении служанки и рабыни, её труд не имел границ, а уважение к ней было редким исключением. Большуха, жена главы семьи, имела власть над другими женщинами, но сама подчинялась мужу безусловно. Насилие, в том числе сексуальное, было системным элементом, а бытовое — привычным средством «воспитания» и контроля. Власть отца над детьми была абсолютной, он мог отдавать их в кабалу, распоряжаться их браками, и наказывать как считал нужным. Народная педагогика признавала физическое наказание нормой любви и заботы. Детство было кратким и трудовым: с семи лет мальчики учились у отца, девочки — у матери, к подростковому возрасту дети становились полноценными работниками.
Семья была коллективной в самом широком смысле — труд, стол, имущество, даже сон делились между всеми. Частное и личное почти отсутствовало. Решения, включая выбор брачного партнёра, принимались в первую очередь старшими, а не самими молодыми. Всё это создавало устойчивую, но жесткую структуру, где индивидуальное развитие, инициатива и свобода были вторичны по отношению к коллективным интересам. Сама община дублировала и усиливала эти принципы: она могла вмешаться в дела семьи, изменить главу, запретить раздел, аннулировать завещание. Общинная форма землевладения и коллективная ответственность за налоги и повинности делали крестьянскую семью не просто хозяйственной единицей, а основным звеном управляемости всего крестьянского мира.
Тем не менее, эта модель несла в себе внутреннее противоречие: чем больше становилась семья, тем выше была потребность в контроле и тем больше было стремление к отделению. Разрастание семей, особенно после взросления детей, порождало конфликты, скрытность, воровство, тайное распоряжение общим имуществом. Только постоянная поддержка извне — со стороны власти, общины и помещиков — удерживала эти семьи от распада.
С реформами 1860-х годов начались медленные, но важные изменения. Глава семьи постепенно терял абсолютную власть. Женщины начинали добиваться развода, отстаивать свои имущественные права, участвовать в суде, уходить на заработки без разрешения мужей. Мужья больше не могли безнаказанно избивать жён — это становилось делом суда, а не внутренним делом семьи. Молодые люди чаще добивались согласия на брак, а не подчинялись воле родителей безоговорочно. Слабела цензура нравов, обычаи, связанные с контролем девственности, теряли силу, особенно в промышленных губерниях. Женщины из отходнических регионов приобретали самостоятельность: они жили в городах, работали, получали опыт и расширяли представления о возможной жизни вне семьи.
Однако изменения были неравномерными. В губерниях с промышленной ориентацией и в регионах массового отходничества — особенно в Центральной России — наблюдался реальный прогресс. Здесь около 15 % крестьянства испытывали существенные перемены: внутрисемейные отношения гуманизировались, усиливалась роль женщины, авторитет большака ослабевал. Но в аграрных и окраинных районах традиционные отношения сохранялись. Там насилие в семье, принуждение к браку, унижение женщин оставались нормой, а вся структура семейных отношений продолжала опираться на старые патриархальные модели. Разрушение архаичных практик сопровождалось социальной напряжённостью: увеличивалось число семейных преступлений — убийств супругов и родителей, случаев жестокого обращения, отказов помогать старикам. Это свидетельствовало о кризисе старого уклада и болезненности его трансформации.
К началу XX века патриархальная семья еще сохраняла основную структуру, но внутри неё происходил заметный сдвиг. Появлялись элементы взаимного уважения между супругами, снижался уровень телесных наказаний, хотя они по-прежнему оставались в арсенале педагогики. Женщины обретали больше прав и самостоятельности, дети — больше участия в решениях, касающихся их будущего. Региональные различия усиливались: там, где наблюдался дефицит женщин (например, в Сибири), их статус был выше, а семейные отношения — менее жестокими. Карельская и прибалтийская семьи, под влиянием других культур и традиций, отличались большим уважением к детям и женщинам. В таких регионах подчинение опиралось скорее на авторитет, чем на страх.
Таким образом, реформа не разрушила крестьянскую семью, но начала размывать её жесткий иерархический каркас. К 1917 году этот процесс еще не завершился: структура оставалась патриархальной, но уже с трещинами. Новые формы взаимоотношений, подкреплённые юридическими нормами, экономической мобильностью и изменением взглядов на семью, медленно, но неотвратимо формировали новое лицо русской деревни.
Городская семья
Городская семья в допетровской и раннепетровской России строилась на тех же началах патриархально-авторитарного уклада, что и крестьянская. В основе лежала абсолютная власть главы дома — отца или мужа — над всеми членами семьи, в том числе над их телами, судьбами и чувствами. Эту модель формулировали и закрепляли не только обычаи, но и официальные тексты. Самый известный среди них — «Домострой» — утверждал, что муж должен воспитывать жену и детей с любовью, но и со страхом, причем страх выступал как средство спасения души. Дети воспитывались в жесткой дисциплине: наказывать их следовало с юности, чтобы они, повзрослев, не стали «позором дома». «Книга о злонравных женах» прямо объявляла женщину носителем греха и угрозой мужской души. Так формировался мир, где мужчины были «людьми в полном смысле», а женщины — существами вторичными и зависимыми.
Вся система семейных обязанностей и прав отражалась в правовых документах. Уложение 1649 года узаконивало абсолютную родительскую власть и закрепляло неравенство супругов. Дети не имели права жаловаться на родителей, а за непослушание их подвергали кнуту. Родители могли отдать ребёнка в услужение, кабалу, а позже — и в смирительный дом. Только убийство ребёнка воспринималось как преступление, но даже за это предусматривалось символическое наказание — год тюрьмы и покаяние. Женщина, убившая мужа, заживо закапывалась в землю. Мужчина, убивший жену, наказывался отсечением головы. Этот юридический кодекс утверждал абсолютную власть мужчины в семье и связывал патриархальную структуру семьи с идеологией религии и государства.
Однако с XVIII века под воздействием частных указов и просветительских идей власть главы семьи начинала медленно ограничиваться. Закон больше не позволял родителям продавать детей в рабство, ссыльные больше не имели власти над детьми, а жены — не обязаны были следовать за мужьями в ссылку. С Петра I начиналось юридическое оформление прав женщин на личное имущество, а в XIX веке были введены нормы, защищавшие женщин и детей от побоев и несправедливого обращения. Тем не менее на практике эти нормы медленно проникали в быт, а в среднем городе или мещанском доме продолжал доминировать тот же «домостроевский» уклад.
Купцы, мещане и ремесленники в большинстве своем жили расширенными семьями, где отец, как и в крестьянском мире, был полновластным хозяином. Он мог отдавать детей «в работы» по своему усмотрению, женить их, распоряжаться судьбами младших, а в случае их непослушания — применять физические наказания. Жена, хотя и управляла своей сферой — женскими делами, домашним хозяйством, — находилась в полной зависимости от мужа. Лишь смерть супруга могла временно превратить вдову в полноправную главу семьи, но и тогда её власть держалась не на праве, а на силе характера.
Особенность городской семьи заключалась в её проекционности: семья и сословная корпорация — цех, гильдия, мещанское общество — отражали и дублировали друг друга. Внутрисемейный уклад был одновременно частью общественного порядка, а сами семьи не были изолированными: частная жизнь подчинялась публичной дисциплине. Образ жизни в малых городах практически не отличался от деревенского, и только в немногих больших городах России начинали проявляться более индивидуализированные формы быта и нравов.
В середине XIX века, особенно после Великих реформ, внутрисемейные отношения в купеческих и мещанских семьях начали меняться. Купеческие семьи становились меньше по составу и более автономными. Образованные дети, особенно сыновья, начинали играть более активную роль, и их мнение уже не игнорировалось. Женщины, прежде всего вдовы, стали сохранять управление бизнесом после смерти мужа. Появлялась тенденция к индивидуализации: члены семьи имели свои комнаты, личную жизнь, часто жили вне дома по причине работы или учёбы. Патриархальная модель сохранялась, но в ней появлялись трещины. Это особенно заметно в семьях богатых купцов и интеллигенции, где росла значимость личного выбора и взаимного уважения.
Однако эти процессы шли медленно и неравномерно. Массированная миграция крестьян в города тормозила гуманизацию семейной жизни. Новые горожане приносили с собой деревенские патриархальные стереотипы. Это видно даже в статистике: в деревне невесты становились старше, женихи — тоже, а в городе невесты почти не старели, а женихи — наоборот, молодели. Значит, брак по-прежнему воспринимался как обряд, инициируемый родителями, а не союз зрелых людей.
Даже в начале XX века массовые формы воспитания оставались суровыми. Чехов, вспоминая своё детство в купеческой семье, описывает постоянный страх, телесные наказания, отсутствие любви и эмоциональной поддержки. Его герой Лаптев — типичный образ «ребёнка без детства», вырвавшегося из патриархальной среды только благодаря университету и дружбе. Чехов, Короленко и другие писатели фиксировали эту реальность как болезненную, но распространённую норму.
Тем не менее в крупных городах, в просвещённой части общества, семейные отношения становились всё более человеческими. Закон начал защищать женщин и детей, признавать их права на имущество, свободу передвижения и даже на воспитание детей в атмосфере заботы, а не страха. Но изменения были не тотальными, а фрагментарными, проходили в одних слоях быстрее, чем в других. Если интеллигентская или предпринимательская семья осваивала новые формы родительства, то в мещанском и рабочем мире традиции оставались устойчивыми. Ударом по реформам стало то, что либеральный Гражданский кодекс, проект которого предполагал равноправие и уважение между членами семьи, так и не был принят. Обновление закона шло через частные меры, часто половинчатые и непоследовательные.
Таким образом, городская семья прошла долгий путь от «Домостроя» до начала современного понимания семьи как союза личностей. Но к началу XX века этот путь был пройден лишь частично. Большинство семей по-прежнему жило в рамках иерархии, насилия и зависимости, хотя уже начинало осознавать возможность иной жизни. Новое понимание семьи — не как вертикальной системы власти, а как горизонтального союза — только начинало пробиваться сквозь толщу традиции.
Дворянская семья
Дворянская семья XVIII — начала XX века развивалась в русле общероссийских традиций, оставаясь в основе патриархально-авторитарной, но при этом обретая отличительные черты. Главная из них — более чёткое разделение частной и общественной сфер жизни. Уже в XVIII веке стало обычным, что взрослые дети, особенно мужчины, живут отдельно от родителей, что объяснялось требованием службы. Среди дворян утвердилась малая семья. Женщины и дети не вовлекались в производство, а дом рассматривался как интимное пространство, отгороженное от публичной деятельности мужчины. Однако внутренние отношения в этой «малой» семье сохраняли черты крепостной эпохи: всевластие главы, неравенство по возрасту и полу, приоритет семьи над личностью. Общественное мнение имело силу почти юридическую — укор княгини Марьи Алексеевны страшил Фамусова больше, чем потеря дочерью невинности.
Власть родителей над детьми и мужей над жёнами сохранялась практически полной. Формально родительская власть ограничивалась поступлением детей в учёные заведения, выходом дочери замуж и началом службы сыновей, но на деле — дети оставались в подчинении вплоть до смерти отца. Родители могли без суда заключить ребёнка за «развратную жизнь» на месяцы. Самые просвещённые представители дворянства — от Болтина до Аксакова — считали иерархию в семье залогом порядка в государстве. Нарушение подчинения рассматривалось как болезнь или проявление страстей, которые надо было лечить наказанием. Воспитание было спартанским, наказания — обычным делом. Считалось, что «детская натура по существу зла», и потому её следовало укрощать страхом.
Это строгое обращение с детьми встречается в воспоминаниях представителей самых разных дворянских семейств — от чиновников до помещиков средней руки. Тем не менее, в литературе середины XIX века появляется мотив «золотого детства» — но историки склонны считать, что это не столько реальность, сколько миф, создававший иллюзию ушедшей гармонии. Мемуары и автобиографии, давшие образ идиллической дворянской усадьбы, отражают опыт небольшой прослойки — крупных помещиков. Большинство дворян жили скромно. Усадьбы мелкого дворянства напоминали крестьянские избы, а воспитание детей часто поручалось родственникам или производилось «своими силами». Дети учились у сестер или старших братьев, или — в лучших случаях — помещались в учебные заведения «за казённый счёт».
В богатых семьях воспитанием занимались гувернёры, чаще иностранные. Роль родителей здесь сводилась к надзору и контролю. Девочек учили пению, танцам, рукоделию, мальчиков — верховой езде, фехтованию, гимнастике, охоте. Девушкам давали поверхностное образование, достаточное для светской жизни, но недостаточное для серьёзной интеллектуальной деятельности. В провинции же дворянки воспитывались ближе к народным традициям. Они играли ключевую роль в передаче культурного кода, следуя обычаям, суевериям и духовным практикам. Женщины провинциального дворянства не знали французского, но знали, как готовить четверговую соль и отогнать лешего. Они не писали писем, но знали, как вести хозяйство.
Телесные наказания применялись и в дворянской среде, особенно в школах, где порка считалась методом воспитания до второй половины XIX века. Наказания доходили до жестокости. В морских и гражданских учебных заведениях кадетов секли сотнями ударов. Даже в лучших училищах Петербурга были распространены побои.
Отношения между детьми и родителями строились на подчинении и страхе. Мать любила сына, отец — управлял. Нелюбимые дети — с «нежеланным полом», физическими недостатками или слабым умом — оказывались маргиналами даже в пределах родного дома. Эмоциональная дистанция между родителями и детьми была нормой. Утрата девственности девушкой до брака рассматривалась как позор не только её, но и всей семьи. Часто на этой почве совершались убийства — как акт мести за «обесчещенную честь».
Браки заключались не по любви, а по воле родителей, и хотя формально детей спрашивали о согласии, это было скорее ритуалом. Девушки часто выходили замуж за людей, которых едва знали. Любовь искали на стороне. Мужчины — в крепостных гаремах, женщины — в сыновьях или сестрах. Глубокая эмоциональная близость между супругами была редкостью. Чувства находили выход в другом: в дружбе, в материнской привязанности, в письмах, в литературе.
Однако со временем началась трансформация. Уже в первой половине XIX века среди столичной знати стало модным гуманное воспитание. С середины века просвещённые матери стали всё активнее участвовать в образовании дочерей. Развивающаяся педагогика, литература и пресса утверждали новую идею детства — не как периода порочности, а как уникальной стадии становления личности. Ребёнок — не «крепостной с потенциалом», а человек, которого нужно уважать. Родители перестали применять телесные наказания или делали это значительно реже. Отношения между родителями и детьми стали строиться на партнёрстве. В мемуарах второй половины XIX века всё чаще вспоминается об атмосфере доверия, свободе, любви в семье.
Это были черты нового типа семьи — буржуазной. Её смысл — в автономии, в интимности, в уважении личности. Семья становилась убежищем от внешнего мира, эмоциональной опорой, центром личной жизни. Всё большее число женщин принимало участие в воспитании детей как осознанном и значимом деле, а не только как долге. Взрослые дети, особенно дочери, стали восприниматься как личности с правом на собственную судьбу. Именно из этих просвещённых дворянских семей вышли женщины, ставшие участницами революционного движения 1860–1880-х годов.
Однако демократизация не коснулась всех. В богатых домах сохранялась отчуждённость: дети жили с няньками, потом с гувернёрами, родителей видели по расписанию. Да и гуманность не всегда означала отказ от насилия. Многие всё ещё считали, что мальчиков нужно пороть, а девочек — беречь. Преступления за «нарушение нравственности» — до самой революции — рассматривались как преступления против общества. До 1917 года супружеская измена, аборт, кровосмешение, неуважение к родителям были уголовными преступлениями. Даже среди интеллигенции семейные отношения оставались публичными: не только делом семьи, но и делом общества.
Несмотря на это, прогресс был очевиден. Закон отступал от «Домостроя», пусть и медленно. Женщины получали право на наследство, разводы становились более доступными, число браков по любви росло. Ребёнок становился не объектом власти, а субъектом заботы. Семья теряла производственную функцию и становилась пространством чувств, интимности, эмоционального союза. Процесс гуманизации отношений в дворянской семье шел сложно, с откатами, но уверенно. Даже юридическая архаика не могла остановить перемены в сознании.
Современная историография, включая труды В. А. Веременко, зафиксировала эту эволюцию. Хотя сам Веременко говорит о «кризисе дворянской семьи», в действительности его данные говорят об обратном — о сложном, но поступательном развитии. Семья не рушилась, она перестраивалась. Из патриархальной корпорации она становилась союзом личностей, микромоделью нового общества. И хотя на пути оставались препятствия — культурные, юридические, психологические — сама возможность нового семейного уклада в России уже оформилась к началу XX века.
Расторжение брака
До начала XVIII века развод в России был делом частным и осуществлялся довольно просто: супругам достаточно было заявить о намерении расторгнуть брак приходскому священнику, который выдавал так называемое «разводное письмо». В отдельных случаях обходились и без духовенства: муж или жена писали друг другу отступные грамоты, заверяя их свидетелями. Такая практика сохранялась и позже, особенно в отдалённых губерниях, где, например, бывший супруг мог даже обязаться разделить штраф за нелегальный развод. Церковь допускала до 26 оснований для развода, что делало его относительно доступным и не таким редким, как принято считать. Это, в частности, отмечали и иностранцы, удивлявшиеся легкости расставаний в России начала XVIII века.
Однако в XVIII веке церковь, стремясь укрепить институт брака, начала ограничивать число допустимых причин для развода до четырёх: прелюбодеяние, безвестное отсутствие, приговор к тяжкому наказанию и пострижение в монашество — только с взаимного согласия. В 1806 году был добавлен ещё один повод — физическая неспособность к супружеским отношениям. При этом такие широко распространённые причины, как побои, пьянство, болезни или несовместимость характеров, не признавались законными основаниями для развода, что толкало супругов к обходным путям, включая психологическое или физическое давление, чтобы заставить другого согласиться на разлуку.
На практике РПЦ долго не могла взять под контроль бракоразводные процессы. Церковная администрация была слабо подготовлена, и в реальности запреты священноначалия нарушались повсеместно. Священники продолжали давать разводные письма, а прихожане — вступать в новые браки, не дожидаясь церковного разрешения. Даже после введения в 1841 году Устава духовных консисторий, строго регламентировавшего бракоразводную процедуру, церковь долго не могла добиться контроля за ситуацией. Развод стал дорогим, сложным и малодоступным для большинства.
Тем не менее статистика показывает рост числа официальных разводов. С 410 разводов в 1840-х годах до почти 30 тысяч накануне революции. Хотя рост был в десятки раз, на фоне населения страны это составляло лишь 3 развода на 1000 браков. Основной причиной разводов в начале XX века стало прелюбодеяние — на него приходилось свыше 97 % официальных дел. Причины, прежде бывшие главными — безвестное отсутствие или ссылка в Сибирь, — практически исчезли из судебной практики.
Формальные разводы были сосредоточены в основном среди элиты. В Петербурге уровень разводимости превышал среднероссийский в 21 раз. Среди сословий чаще всего разводились дворяне; за ними следовали мещане и купцы, а крестьяне — реже всех. Существенные различия наблюдались и по конфессиям: евреи, мусульмане и буддисты разводились значительно чаще православных, поскольку их религиозные традиции относились к расторжению брака менее строго. Развод для православных был не только трудоемким, но и стигматизирующим событием.
Параллельно с формальными разводами существовала гораздо более распространённая практика — самовольные «расходы», т. е. фактическое прекращение совместной жизни без вмешательства церкви. Это явление наблюдалось во всех сословиях, особенно среди крестьян, где развода как института попросту не существовало. Люди расходились, создавали новые семьи, не прибегая к формальностям. Иногда женщины обращались в волостной суд, но он мог лишь признать вину одной из сторон, не разрывая брака официально.
Одним из механизмов, позволявших женщинам покинуть мужа без развода, было прошение на раздельное жительство. Этот институт получил распространение с конца XIX века и фактически заменял развод. Наиболее частыми основаниями были побои, пьянство, растрата имущества, жестокость и отсутствие средств к существованию — те причины, которые игнорировались церковью, но признавались светскими инстанциями. В 1891 году лишь 12 % прошений опирались на законные основания, остальные 88 % ссылались на житейские беды, против которых церковь оставалась глуха.
Так складывался компромисс между догмой и жизнью: люди искали легальные обходные пути, а власти, не меняя закона, шли навстречу, признавая право женщин на безопасность и достойную жизнь. Особенно примечательно, что основания, дававшие православной женщине право жить отдельно, совпадали с формальными причинами разводов у протестантов.
Существовал и ещё один путь — признание брака недействительным. Это допускалось при двоежёнстве, обмане, заключении брака под принуждением или с душевнобольным. Хотя и реже, но это позволяло юридически расторгнуть союз, не нарушая официальных ограничений.
В целом, даже несмотря на жёсткое регулирование церковью и непростую процедуру, разводы были возможны. Главным препятствием оставались не законы, а ограниченные знания, недостаток ресурсов и давление общественного мнения, особенно в традиционном крестьянском окружении. Но тем не менее правовая и практическая возможность расторгнуть брак существовала — и с развитием общества ею пользовались всё чаще.
